Гарри Уоррен

Больничное крыло опустело к вечеру. Солнце уползло за горизонт, оставив после себя только лиловые разводы на потолке и тяжелые, длинные тени, которые тянулись от кроватей к дверям. Мадам Белбинг, пыхтя и шурша накрахмаленной мантией, сортировала склянки в шкафу. Гарри сидел на койке, поджав ноги (чулки все так же противно жали в подвязках, а резинка на талии впивалась в кожу), и смотрел в окно. Замок казался вымершим. Никто не бегал по коридорам, не орал, не спорил о квиддиче. Только ветер гулял по пустым этажам, завывая в щелях. Воспоминания о разговоре с мадам Белбинг были смутными. Гарри, собрав остатки актерского мастерства, которых было ноль целых ноль десятых, прохрипел что-то про голову, про «ничего не помню», про «как меня зовут?». Целительница всплеснула руками, заохала и умчалась «срочно сообщить директору». Амнезия. Гениально. Он, конечно, мог придумать что-то пооригинальнее, но сгодится и это. Главное, чтобы никто не начал копаться у него в голове. И словно в ответ на эти мысли, открылась входная дверь и вошёл Альбус Дамблдор. Гарри забыл, как дышать. Старик был… другим. Не тем сутулым, усталым директором с серебряной бородой до пояса, которого Гарри привык видеть. Перед ним стоял мужчина в расцвете сил. Рыжие с проседью волосы, собранные в низкий хвост, аккуратная борода, прямые плечи. И глаза, которые Гарри узнал бы из любой точки вселенной. Пронзительно-синие, яркие, как электрическая искра. Они сканировали комнату, остановились на Миртл, и на секунду Гарри показалось, что его просветили рентгеном. Дамблдор носил мантию из тёмно-синего бархата, расшитую серебряными звёздами, которые мерцали, даже когда он не двигался. Просто мужик, который... который отправил меня на смерть. Это было нечестно, Гарри знал это. Он сам пошёл умирать. Дамблдор не заставлял, а просто... не сказал правду вовремя. Гнев был глухим, тлеющим угольком где-то в груди. Он ворочался, когда Гарри смотрел на этого улыбающегося, жизнерадостного мужчину, который ещё не совершил ошибок. — Мисс Уоррен, — голос Дамблдора был мягким, вкрадчивым, как бархат. — Мне сообщили о вашем... затруднительном положении. Гарри сцепил пальцы на коленях. Костяшки побелели. — Затруднительное, — повторил он. Голос прозвучал хрипло, будто он наглотался пыли. — Можно и так сказать. А вы...директор? — Альбус Дамблдор. Профессор трансфигурации. — Пауза. Потом, мягче: — Вы не помните, что случилось? — Пустота. — Гарри коснулся виска. Под пальцами — гладкая кожа, ни шрама, ни рубца. Только жирный прыщ у линии волос. — Белая. Как туман. — И вы не знаете, как оказались в женском туалете на втором этаже? Сердце ёкнуло. Гарри заставил лицо остаться каменным. — Я... я не помню. — Хм. — Дамблдор опустил взгляд на его руки. Гарри убрал пальцы с коленей, сунул их под юбку, подальше от этих рентгеновских глаз. — Что ж, мисс Уоррен, не волнуйтесь. Память штука причудливая. Иногда она возвращается не целиком, а кусочками, как мозаика, которую рассыпали по полу. — И... где мои родители? — спросил Гарри, изображая слабую, потерянную девочку. — Они приедут? — Ваши родители, Элизабет и Джозеф Уоррен, уже предупреждены. Они ждут нас в Лондоне, напротив Дырявого Котла. Хогвартс-экспресс ушёл сегодня днём, но я позабочусь о том, чтобы вы добрались до них. Воспользуемся камином в моём кабинете. Камин. Гарри вздохнул с облегчением. По крайней мере, не придётся лететь на старом «Форде». — Но сначала, — Дамблдор встал, одёрнул мантию, и звёзды на ней вспыхнули по очереди, будто кто-то невидимый зажигал их одну за другой, — я провожу вас в гостиную. Вам нужно собрать вещи, а я, признаться, давно не был в башне Когтеврана. Гарри слез с кровати. Юбка противно шуршала при каждом шаге. Он поправил очки, которые съехали на кончик носа, и кивнул. Коридоры Хогвартса в сумерках выглядели как декорации к фильму ужасов. Факелы горели вполнакала, бросая на стены прыгающие, искажённые тени. Дамблдор шёл впереди, его мантия шелестела по каменному полу. Гарри плёлся сзади, то и дело спотыкаясь о собственную юбку и чуть не налетая на статуи. — Вы, кажется, не привыкли к длине подола? — спросил Дамблдор, не оборачиваясь. — Я вообще не привыкла к... к этому всему, — буркнул Гарри. — У меня голова пустая. Не помню, как ходить, не падая. Дамблдор издал звук, похожий на сдержанный смешок. — Ничего, натренируетесь. Уверен, мышечная память скоро вернётся. Ага. Очень смешно. Они поднимались по лестницам, которые, к счастью, не вздумали менять направление. Гарри считал ступеньки, чтобы отвлечься от мыслей. Пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять... В голове роились вопросы. Дамблдор был так близко. Гарри мог бы рассказать ему всё: о крестражах, о Волан-де-Морте, о себе. Старик поверил бы? Возможно. Он умный и всё равно узнает рано или поздно. Но сейчас... сейчас Гарри чувствовал, что не готов. Слишком много боли, слишком много обид, которые он не мог простить. Позже. Когда я разберусь, что к чему. Когда пойму, можно ли ему доверять в этом времени. Этот Дамблдор ещё не видел Грин-де-Вальда в полную силу, не победил его, не носил на себе груз ответственности за всю войну. Этот Дамблдор был... опаснее? Или наивнее? Гарри не знал. Они дошли до седьмого этажа, свернули в коридор, который Гарри никогда раньше не замечал. Стены здесь были обиты тёмным деревом, на котором висели портреты. Одна женщина с умными, пронзительными глазами проводила их взглядом и что-то прошептала соседке. А потом перед ними возникла дверь. Она была массивной, бронзовой, без ручки, зато с изображением бронзового орла, который, как только они приблизились, открыл клюв и заговорил голосом, похожим на скрип несмазанных петель: — Что можно сдержать, не прикасаясь? Гарри застыл. Что? Зачем? Я не готов! Я не Гермиона! Он открыл рот, чтобы ляпнуть что-то про воздух, или про тень, но Дамблдор мягко положил руку ему на плечо и сказал: — Не торопитесь, мисс Уоррен. Гарри дернул плечом. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно обожгло. Дамблдор медленно убрал руку. Его пальцы замерли на секунду в воздухе, потом опустились вдоль тела. — Слово? — неуверенно предположил Гарри. — Нет, — сказал орёл. — Дыхание? Орёл молчал. Значит, опять нет. Гарри почувствовал, как пот выступает на лбу. Очки сползли на самый кончик носа. Он уже открыл рот, чтобы ляпнуть «отвали, птица», но Дамблдор вдруг кашлянул — коротко, сухо — и произнёс, глядя в стену: — Иногда то, что мы держим, держит нас. Пауза. Орёл молчал. Дамблдор погладил бороду — кончиками пальцев, от подбородка к груди. — Например, слово, данное другому, — добавил он всё так же рассеянно, будто размышлял вслух — Обещание, — догадался Гарри. Орёл проскрипел: — Принимается. Дверь бесшумно отворилась. Дамблдор улыбнулся ему — тёплой, почти отеческой улыбкой, от которой что-то кольнуло в груди. — Видите? Не так страшно, как кажется. Тебе легко говорить. Ты не застрял в теле девочки и не пытаешься отгадать загадку, когда в голове только маты и желание сжечь всё к чёртовой матери. Вслух он ничего не сказал. Только кивнул и шагнул внутрь. Гостиная Когтеврана оказалась именно такой, как он представлял. Высокий куполообразный потолок терялся в темноте, и только звёзды мерцали на нём, медленно поворачиваясь вокруг невидимой оси. Мраморные статуи древних мудрецов стояли в нишах, задумчивые и молчаливые, с пустыми глазами, которые, казалось, следили за каждым шагом. Множество книжных шкафов тянулись от пола до потолка, заставленные томами в кожаных переплётах. И тишина. Звенящая, библиотечная тишина, нарушаемая только потрескиванием камина, в котором догорали поленья. Рай для Гермионы. — Спальни девушек — налево, — сказал Дамблдор, остановившись у входа. — Я подожду здесь. Не спешите. Гарри побрёл в указанном направлении. Все кровати, заправленные с солдатской строгостью, стояли пустыми. Только одна, у окна, была чуть помята, а на тумбочке лежали стопка книг и засохший бутерброд. Он подошёл к кровати. На стуле висела школьная мантия, а на полу стоял поцарапанный чемодан с яркими наклейками. Гарри открыл его. Внутри, поверх стопки аккуратно сложенного белья, лежала фотография. Магловская, статичная. Двое взрослых улыбались — коренастая женщина с веснушками и высокий, сутулый мужчина с усталыми глазами. Рядом с ними, держась за руки, стояла девочка с косичками и круглыми очками. Маленькая, счастливая, беззаботная. Гарри провёл пальцем по стеклу. У Миртл были родители, которые её любили. Которые тревожились. Он запихнул всё в чемодан: одежду, книги, туфли. Застегнул, поднял и потащил к выходу. Дамблдор ждал его там же, у входа, и задумчиво смотрел на звёзды на потолке. Его кабинет оказался меньше, чем Гарри помнил. И не таким заставленным серебряными безделушками. Но феникс остался таким же: Фоукс, с ярко-алыми перьями, которые переливались в свете камина, сидел на своём привычном насесте. Он склонил голову, посмотрел на Гарри, и издал негромкую, мелодичную трель, от которой по спине пробежали мурашки. Дамблдор нахмурился. — Что ты имеешь в виду, друг мой? — спросил он у феникса, и голос его потерял мягкость, стал напряжённым, как струна. Гарри моргнул. Дамблдор что, понимает язык фениксов? Фоукс ответил — снова трель, но длиннее, с переливами, с какими-то горловыми нотами, которые Гарри не мог бы повторить, даже если бы тренировался год. Дамблдор провёл ладонью по бороде — медленно, задумчиво, — и его лицо стало каменным. Потом он повернулся к Гарри. — Вы можете ступать в камин, мисс Уоррен, — голос был ровным, ничего не выражающим. Гарри взял щепотку летучего пороха из медной плошки, шагнул в огонь и громко, чётко произнёс: — Дырявый котёл! Зелёное пламя лизнуло пятки, и мир развалился на куски. Гарри почувствовал, как его выворачивает наизнанку, словно при самом крутом вираже на метле. Внутренности сплющились в лепёшку, потом растянулись в нитку, затем скрутились в узел. И вот он уже стоит в общем зале старого паба, среди столов с мятыми скатертями и запаха жареного лука. Дамблдор вынырнул из зелёного пламени следом, даже не запыхавшись — будто вышел из соседней комнаты. Поправил мантию, кивнул хозяину паба, который даже бровью не повёл, и жестом пригласил Гарри к выходу. Лондон пах бензином и угольной гарью. Автомобили были старыми, круглобокими, с хромированными решётками. Женщины в платьях с широкими плечами и шляпках-таблетках сновали по тротуару, а мужчины в костюмах с узкими лацканами курили, придерживая шляпы от ветра. — Миртл! — раздался крик. Гарри не успел ничего сообразить. Женщина в шерстяной шали с подбежала к нему, схватила за плечи и принялась ощупывать — руки, лицо, волосы. — Живая! Живая, доченька! — Голос у неё был сиплый, с проглатыванием окончаний. — А мы переживали! Ах ты ж, окаянное дело! — Она перекрестилась, потом вдруг замерла, уставившись ему в лицо. — А глаза… Миртл, у тебя глаза зелёные! Что случилось? Гарри замялся. Пот выступил на спине липкой волной. — Это… это зелье, — выпалил он. — Меня лечили в магической больнице. Сказали, так и останется навсегда. Бетти охнула. Гарри покосился на Дамблдора. Тот стоял в двух шагах, заложив руки за спину, и смотрел на облака. Профессор перевёл взгляд на него, и в глазах мелькнуло что-то тёплое, живое. А потом он подмигнул. — Миссис Уоррен, мистер Уоррен, — сказал Дамблдор, протягивая руку для рукопожатия. — Ваша дочь в порядке. Я буду держать вас в курсе. — Спасибо вам, профессор! — Бетти чуть не плакала. — Спасибо, что привезли! Дамблдор кивнул, развернулся и исчез в дверях «Дырявого котла». — Ну, поехали, дочка, — сказал Джозеф и положил тяжёлую, мозолистую руку Гарри на плечо. — Домой.

***

Лето в доме Уорренов оказалось странным. Не таким, как у Дурслей, где каждый день был пыткой, но и не таким, как в Норе, где всё кипело и постоянно раздавался чей-то смех. Здесь же было...тихо и уютно. Дом стоял на окраине Лидса, из тех кирпичных домов, которые строили для рабочих, а потом забыли снести. Внутри пахло стиральным порошком, деревом и всегда — свежей выпечкой. Бетти Уоррен, мать Миртл, была маленькой женщиной с мягкими чертами лица, серыми глазами и россыпью веснушек на щеках. Она говорила быстро и отрывисто, проглатывая окончания. Когда волновалась, то куталась в шерстяную шаль с бахромой, даже если на улице было плюс двадцать. Джозеф Уоррен был высоким, сутулым и почти всегда молчал. Он работал на ткацкой фабрике мастером по ремонту станков, и его руки пахли машинным маслом и табаком. По вечерам он сидел в кресле, курил трубку и смотрел в окно, о чём-то думая. Гарри сначала не понимал, о чём можно так долго размышлять. Потом привык. Первую неделю Гарри просто приходил в себя. Он спал по двенадцать часов, просыпался в поту от кошмаров, в которых зелёный свет и смех Реддла перемешивались в один липкий, тошнотворный комок. Бетти кормила его пирогами, супами, вареньем и смотрела так, будто он мог исчезнуть в любую секунду. Где-то на второй неделе Гарри, наконец, нормально выспался и понял, что его новое тело — это катастрофа. Миртл была пухленькой. Не просто «девушка с формами», а самой настоящей пышкой. У неё были толстые ляжки, круглый живот и мягкие, безвольные руки. Когда Гарри посмотрел на себя в зеркало после душа (закрыв определённые места руками), он чуть не застонал. Я похож на картошку. На картошку в очках и с прыщами. Прыщей действительно было много. Не как у Рона на четвёртом курсе, а по всему лицу. Мелкие, красные, противные. Гарри провёл пальцем по щеке, и один прыщ обиженно лопнул. План был простой: диета и спорт. Гарри знал, что это работает. Он никогда не был толстым в своей жизни — спасибо Дурслям, которые держали на голодном пайке, — но теперь всё изменилось. Теперь он был заперт в теле девочки, которая, судя по всему, любила сладкое и ненавидела физическую активность. Проблема номер один: Бетти Уоррен. — Миртл, доченька, ты чего это не ешь? — спросила она на следующее утро, когда Гарри отказался от десерта. — Я же знаю, ты любишь яблочный крамбл. — Я на диете, мам, — сказал Гарри, и слово «мама» всё ещё звучало в его устах чужеродно, как ботинок не на ту ногу. — На какой ещё диете? — Бетти упёрла руки в бока. — Ты и так худая! Вон кости торчат! — Мам, у меня не кости торчат. У меня жир торчит. — Не говори ерунды! — отрезала Бетти и пододвинула тарелку обратно. — Ешь, говорю. Гарри вздохнул и съел. Потому что спорить было бесполезно. Он понял это ещё на третьи сутки, когда попытался отказаться от пирога и проиграл битву при помощи полных слёз глаз и фразы «Я же для тебя стараюсь, доченька». Но Гарри был упрямым. Он перехитрил систему: начал есть маленькими порциями, но часто. Прятал пироги в салфетку, а потом скармливал их птицам во дворе. Убедил Джозефа, что им нужно кататься на велосипедах «для здоровья», и теперь каждое утро они вместе колесили по окрестностям, пока Бетти спала. — Тяжело? — спросил Джозеф на пятый день, когда Гарри, пыхтя как паровоз, заехал на очередной холм. — Не-а, — соврал Гарри, чувствуя, как горят лёгкие. — Легкотня. Джозеф кивнул и промолчал. Но на следующий день он купил второй велосипед — женский, с низкой рамой, чтобы «было удобнее». К диете добавились упражнения. Гарри делал приседания и качал пресс на коврике в своей комнате. Он даже купил в магловской аптеке средство от прыщей — маленькую баночку зелёной мази, которая пахла мятой и щипалась. Результат был слабым, но Гарри не сдавался. По воскресеньям в доме Уорренов происходило нечто странное. Ровно в семь вечера Джозеф выключал свет в гостиной, подходил к старому радиоприёмнику в деревянном корпусе и крутил ручку настройки, пока из динамика не начинал хрипеть джаз. Бинг Кросби, или Гленн Миллер, или какая-то девушка с высоким, чистым голосом, который Гарри не узнавал. А потом Джозеф протягивал руку Бетти, и они танцевали. Первый раз Гарри был в шоке. Он сидел на диване, сжимая в руках кружку с чаем, и смотрел, как его (нет, не его, а Миртл) родители медленно кружатся по комнате. Джозеф, сутулый и молчаливый, вдруг выпрямлялся, его лицо светлело, и он вёл жену так, будто та была хрустальной. Бетти негромко смеялась, и её веснушки на щеках становились ярче. — Иди сюда, дочка, — однажды позвал Джозеф, когда Гарри уже собирался улизнуть в свою комнату. — Танцуй с нами. Гарри замер. Он не умел танцевать. Он вообще не был уверен в этом теле. — Я не… — Давай к нам, — мягко сказал Джозеф, и в его голосе вдруг прорезалась такая уверенность, что Гарри подчинился. Он встал с дивана, чувствуя, как горит лицо. Джозеф взял его за руку — осторожно, будто боясь сломать — и положил вторую на талию. Гарри положил руку на плечо отца и попытался не наступать ему на ноги. — Раз, два, три, — считал Джозеф. — Раз, два, три. Музыка была медленной, тягучей. Гарри чувствовал запах табака, исходящий от Джозефа, и тёплое, спокойное тепло его рук. Бетти танцевала рядом, одна, закрыв глаза, её шаль колыхалась в такт музыке. К концу песни Гарри расслабился. — Неплохо, — сказал Джозеф, когда они остановились. — Научишься. Гарри кивнул и вернулся на диван. Он не плакал. Он не плакал. Просто в горле застрял комок, и пришлось запить его чаем. Через месяц Гарри уже не прятался по воскресеньям. Он даже начал получать удовольствие. Джозеф учил его танцевать фокстрот, Бетти — вальс. Их маленькая гостиная превращалась в танцпол, радио хрипело, и Гарри впервые за долгое время чувствовал себя... спокойно. Они с Бетти вместе готовили. Гарри, вспоминая все завтраки, обеды и ужины, которые готовил для Дурслей, чувствовал себя уверенно. Руки сами резали овощи, месили тесто, раскатывали пироги. — Ты раньше любила мне помогать, — сказала Бетти, когда Гарри присоединился в первый раз. — Я думала, из-за амнезии всё забудешь. Гарри пожал плечами и отрезал морковку. — Наверное, руки помнят. — Это хорошо. Значит, ты вернёшься, доченька. Вся вернёшься, — сказала Бетти и улыбнулась. Гарри не стал говорить, что возвращаться некому. Миртл Элизабет Уоррен умерла в туалете от взгляда василиска. Её душа, наверное, была уже где-то далеко, а здесь осталось только тело и случайный гость из будущего. — Милая, ты в порядке? — голос Бетти прозвучал встревоженно. Она отложила ложку и подошла ближе, вытирая руки о фартук. — Побледнела вся. Опять головные муки? — Мигрень, мам, — автоматически поправил Гарри. — Мигрень, — повторила Бетти, сморщив нос. — Учителя эти ваши, колдовские, выдумают слова. Раньше называли «башка трещит», и всем было понятно. Гарри усмехнулся. Усмешка вышла кривой, почти нервной, но Бетти, кажется, не заметила. Она взяла его за руку, повертела, осмотрела палец. — Не порезалась. И то хлеб. А то кровь потом отстирывай. Она отпустила его руку и вернулась к плите. Гарри смотрел на её спину, на пуговицы фартука, которые блестели в свете лампы. И чувствовал, как внутри, где-то глубоко, под слоем страха и отвращения, пульсирует что-то тёплое и невыносимо виноватое. Она не моя мать, но я не могу сказать им правду. Никогда. Они умрут от горя, если узнают, что их дочь мертва. Буду играть эту роль сколько понадобится, потому что это всё, что я могу для них сделать Он продолжил молча резать морковку и слушать, как Бетти поёт старую песню. Получалось у неё не очень — сипло, иногда фальшиво. Но Гарри казалось, что красивее он ничего не слышал. С Джозефом они ездили на велосипедах, ловили рыбу на местной речке и ходили в тир. Рыбалка была отдельным видом пытки. Гарри ненавидел червей, тишину и сидеть часами на берегу, глядя на неподвижный поплавок, чувствуя укусы комаров. Но он ходил. Потому что Джозеф рядом с ним, на берегу, становился разговорчивым. Он показывал, как насаживать наживку, забрасывать удочку, чувствовать поклёвку. Рассказывал о своём отце, который тоже любил рыбачить, и о том, как в детстве они ходили на Ирландское море, но «не поймали ни хрена, потому что шторм был». — Ты матери не говори, — добавил он, покосившись на Гарри. Гарри хмыкнул. Впервые за долгое время он улыбнулся искренне, а не криво и через силу. — Не скажу. Они поймали три плотвы и одну маленькую щуку. Джозеф отпустил щуку обратно («пусть растёт»), а плотву забрал домой. Бетти пожарила их на ужин, и Гарри съел свою порцию до костей, хотя рыбу он всегда ненавидел. Были и другие странности. Тело Миртл, которое Гарри всё ещё не принял, продолжало напоминать о себе. Первый раз это случилось в конце июля. Гарри проснулся от тупой, ноющей боли внизу живота. Сначала он подумал, что объелся пирогов, потом — что отравился. Но когда он пошёл в туалет и увидел кровь на исподнем, его прошиб холодный пот. — Мама! — заорал он так, что, наверное, услышали соседи. — МАМА! Бетти прибежала через секунду, с половником в руке. — Что? Что случилось? Горим?! — Я... там... кровь, — пролепетал Гарри, чувствуя, как его лицо заливает краска стыда. — Я умираю? Бетти посмотрела на него, потом заглянула в туалет, и вдруг рассмеялась. С облегчением, тепло, по-матерински. — Ох, доченька, — сказала она, обнимая его за плечи. — Это месячные. Ты стала женщиной. Придурок. У женщин же каждый месяц кровотечение. — Я не хочу быть женщиной, — пробормотал Гарри в её плечо. — Поздно, милая, — Бетти погладила его по голове. Она объяснила ему всё: про прокладки, про боль, про то, что это нормально, и что столько крови — это не смертельно, даже если кажется, что можно было бы наполнить небольшое озеро. Гарри весь день ходил согнувшись, чувствуя, как тело ломит, а внизу живота ноет и тянет тупая боль. Он пил чай с ромашкой, смотрел в потолок и мечтал, чтобы это закончилось. И это каждый месяц? Как женщины это выдерживают? Он пересмотрел своё отношение к Гермионе. Сильно пересмотрел. Юбки, чулки и бюстгальтер — это был отдельный круг ада. Гарри ненавидел юбки. Они путались в ногах, поднимались от ветра, и в них было холодно. Он ненавидел чулки — они постоянно сползали, жали в подвязках и выглядели глупо. Бюстгальтер был просто пыткой: эти крючки сзади, которые невозможно застегнуть, не вывернув плечи; эти лямки, которые впивались в кожу; и ощущение, что на тебя надели клетку, из которой нельзя выбраться. Первый раз, когда пришлось просить Бетти помочь с лифчиком, Гарри хотел провалиться сквозь землю. — Мам, у меня не получается, — выдавил он, стоя с бюстгальтером в руках. Бетти, к её чести, не удивилась. — Руки забыли, да? — Она подошла, ловко застегнула застёжку, поправила лямки. — Ничего, вспомнишь. Гарри пообещал себе, что научится. Он тренировался перед зеркалом каждый день, пока наконец не смог застёгивать эту дьявольскую конструкцию с закрытыми глазами. Но привыкнуть к ней так и не смог. Длинные волосы тоже были проблемой. Они лезли в лицо, падали в тарелку, путались на ветру. Гарри несколько раз ловил себя на том, что жуёт собственный волос, и каждый раз его тошнило. Он нашёл решение быстро: тугие пучки на макушке. Бетти показала, как закалывать шпильками, чтобы ничего не выпадало. Грудь он старался не замечать. И всё, что ниже. Он отводил взгляд, когда раздевался и не смотрел в зеркало без одежды. Это было чужим, неправильным, не его. Я Гарри Поттер. Всё остальное временно. Письмо из Хогвартса пришло в середине августа, как и положено. Обычный пергамент, зелёные чернила, список книг и ингредиентов. Когда они пришли в Гринготтс, Гарри удивился, сколько галлеонов было на счету Миртл. Не миллионы, конечно, как у Малфоев, но на хорошие учебники и даже на кое-что ещё хватало. — Мам, пап, — начал он, когда они сидели в «Дырявом котле» за чаем. — Мне нужно больше денег. — Зачем? — спросил Джозеф. Гарри замялся. Он готовил эту речь несколько дней, но сейчас, глядя в честные, ничего не подозревающие глаза родителей Миртл, ему стало стыдно. — Мне... — он вздохнул. — Мне нравится один мальчик. Бетти поперхнулась чаем. Джозеф медленно опустил кружку на стол. — Какой мальчик? — спросил он. — Из школы, — соврал Гарри. — Он... красивый. Немного старше. И я хочу ему понравиться. Поэтому мне нужна новая одежда. И косметика. И... ну, вы понимаете. Бетти просияла. Она прямо засветилась изнутри, как ёлочная гирлянда. — Ох, доченька! — Она схватила его за руку. — Ты влюбилась! А кто он? Как зовут? С какого факультета? — Том, — выдавил Гарри, чувствуя, как горят уши. — Том Реддл. Со Слизерина. Он староста. Джозеф нахмурился. — Староста? Он тебя не обижает? — Нет, пап. Он... он очень воспитанный. Ещё бы. Воспитанный психопат, который меня убил. Бетти уже строила планы: — Мы купим тебе красивое платье! И туфельки! Ох, доченька, я так рада! Ты раньше никогда о мальчиках не говорила, я уж думала... — Мам, — перебил Гарри. — Я сама. Просто дайте мне денег. Джозеф достал из кармана кошелёк и отсчитал приличную сумму. — Только не забывай, — сказал он. — Если он тебя обидит, то можешь рассказать мне и я с ним поговорю. Как именно Джозеф будет «разговаривать» с Реддлом, Гарри представить не мог. Но кивнул и поблагодарил. Косой переулок в 1943 году выглядел почти так же, как в девяностых. Только несколько новых магазинов, людей было меньше, а вывески выглядели новее, без налёта времени. Гарри, сжимая в кармане деньги, направился в аптеку. Ему нужно было кое-что покрепче, чем магловская зелёная мазь. Продавщица — высокая женщина с острыми чертами лица и пронзительным взглядом — окинула его оценивающим взглядом и сказала: — Угри, да? В вашем возрасте это нормально. Но есть средство... — Она повернулась к полке и достала маленький стеклянный флакон с мутной жидкостью. — Три капли на лицо утром и вечером. Через неделю будете сиять. Гарри взял. Дальше была косметическая лавка — маленький магазинчик между книжным и магазином мётел, где пахло розами и ещё чем-то сладким, неуловимым. Девушка за прилавком — весёлая, с рыжими кудрями и веснушками — выслушала его сбивчивые объяснения («мне нужно выглядеть... ну... лучше») и быстро собрала коробочку: пудру, румяна, бальзам для губ, нежно-розовый лак для ногтей, духи с запахом фиалок. — Главное, не переборщите, — сказала она. — Вы хорошенькая, просто спрятались за прыщами и лишним весом. Гарри не знал, обижаться ему или благодарить. Он взял всё. Потом был магазин одежды. Гарри перебирал вешалки, касаясь пальцами разных тканей: шерсть, хлопок, сатин. В Хогвартсе форма, конечно, обязательна, но на выходные, в Хогсмид, можно было надеть что-то своё. Старая одежда Миртл висела мешком: серая, бесформенная, безликая. Он взял тёмно-синюю юбку, длиной чуть ниже колена, телесные чулки, мягкий зеленый свитер и простое платье, с длинными рукавами и воротником-лодочкой. А потом он увидел её. Мантию. Не школьную, а повседневную, шёлковую, цвета яйца малиновки: нежно-голубую, с серебряными пуговицами в виде звёзд. Гарри провёл рукой по ткани, и она заструилась между пальцами, как вода. — Смелый выбор, — заметила продавщица. — Я теперь смелая, — ответил Гарри, чувствуя, как улыбается. Он смотрел на себя в зеркало, и впервые за три месяца ему понравилось своё отражение. Неужели я становлюсь нарциссом? Он купил всё и вернулся к родителям, которые ждали его у фонтана, кушая мороженое. — Ох, доченька, как я хочу увидеть этого Тома! — воскликнула Бетти, увидев пакеты. — Всему своё время, мам, — вздохнул Гарри. Они купили учебники, пергамент, чернила и новую палочку — старую пришлось сдать, потому что она его не слушалась. Новая палочка была из ольхи, с волосом единорога, десять с половиной дюймов.

***

Первое сентября наступило слишком быстро. Бетти плакала. Джозеф хмурился. Они стояли на платформе 9¾, которая выглядела точно так же, как в его время — дым, суета, крики прощающихся семей. — Ты кушай хорошо, доченька, — говорила Бетти, поправляя ему воротник. — И носки носи тёплые. В замке наверняка сквозняки. И не забывай писать! Каждый день! — Мам, я буду писать раз в неделю, — вздохнул Гарри. — Пиши каждый день! — повторила Бетти. — А если тот мальчик... Том... если он тебя обидит, ты сразу скажи профессорам. И нам. Мы приедем. Джозеф молчал. А потом, когда Гарри уже заносил ногу в вагон, он положил руку ему на плечо и сказал тихо: — Мы гордимся тобой и очень любим, Миртл. Гарри сглотнул. В горле застрял комок, а глаза предательски защипало. Он обернулся, посмотрел на этих двоих — маленькую, суетливую женщину в шерстяной шали и высокого, сутулого мужчину с добрыми глазами — и сказал: — Я вас тоже. Спасибо. Поезд тронулся. Гарри махал родителям, пока платформа не исчезла из виду. Он вошёл в первое пустое купе, сел у окна и уткнулся лбом в холодное стекло. Пальцы нащупали в кармане новую палочку. Тёплую, живую, готовую. Гарри достал зеркальце (маленькое, серебряное, с цветочками) и посмотрел на своё отражение. На него смотрела девушка с идеально чистой кожей, без единого прыща. Волосы собраны в тугой пучок на макушке, помада чуть-чуть розовая, ресницы накрашены и подкручены заклинанием. Он убрал зеркальце, достал учебник по зельям и начал читать. Впереди был Хогвартс. А пока — стук колёс и чувство, что лето, которое он никогда не забудет, осталось позади.