Гарри Уоррен

Гарри сидел у окна в пустом купе, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как зелёные английские поля сменяются холмами, а холмы — мрачными, нависающими скалами. Поезд тащился медленно, будто не хотел, чтобы они прибыли. Будто знал, что в Хогвартсе его ждёт нечто, от чего захочется развернуться и уехать обратно. В дверь робко постучали. Гарри обернулся. На пороге стояла девушка. Худая, угловатая, с тёмными буйными кудрями, которые, казалось, жили своей жизнью, вырываясь из-под заколок. У неё были очень светлые, белые брови — наследственная особенность, выглядевшая так, будто она их выбелила специально. Глаза мутно-голубые, слегка навыкате, с опущенными вниз уголками. Взгляд был расфокусированным, будто она смотрела сквозь Гарри, сквозь стену, сквозь весь поезд, прямо в небо. На пальцах серебряные кольца с какими-то символами. Мантия помята, галстук завязан криво. Из кармана торчала колода карт Таро, потрёпанная, с засаленными краями. — Можно? — спросила она. Голос тихий, но быстрый, слова налетали друг на друга, как испуганные птицы. — Везде занято, а я не люблю шумные компании, они перебивают сигналы, знаешь, вибрации такие, от которых предсказания получаются с ошибкой, а это никуда не годится, понимаешь? Гарри кивнул, хотя не понял ничего. — Садись. Девушка скользнула на сиденье напротив, положила колоду на стол и принялась перебирать пальцами свою кудрявую гриву, поправляя то, что поправить было невозможно. — Я Каллиопа, — сказала она, всё ещё не глядя на него. — Каллиопа Трелони. Мы на одном факультете, в Когтевране, но ты не помнишь, да? У тебя амнезия, все говорят. Это потому что ты ударилась головой в туалете? Она выдохнула и замолчала. Гарри смотрел на неё и чувствовал странное, щемящее узнавание. Каллиопа напомнила ему Полумну Лавгуд. Та же отстранённость, та же вера в невидимое, та же неловкая, но такая искренняя доброта. И ещё Гермиону, своими непослушными тёмными волосами. Полумна тоже казалась сумасшедшей. А она оказалась самой храброй из всех нас. — Приятно познакомиться, — сказал Гарри и протянул руку. Каллиопа посмотрела на его ладонь, затем на него, затем снова на ладонь и пожала её неуверенно, кончиками пальцев. Её кожа была прохладной и сухой, как пергамент. — Ты изменилась, — сказала Каллиопа. — Аура другая. Раньше она была серой, а теперь золотистая, с красными всполохами. Это значит, что ты прошла через что-то страшное, но стала сильнее. Или что у тебя появилась цель. Или что ты влюбилась. Гарри замер. — Какое у тебя интересное... хобби, — осторожно сказал он. — Ты веришь в предсказания? Каллиопа пожала плечами. В этом жесте было что-то детское, беззащитное. — Верю, не верю... Я их просто вижу. Она достала колоду, перетасовала её длинными нервными пальцами и вытянула одну карту. — Повешенный, — сказала она, и уголки её губ опустились. — Перевёрнутый. Значит, ты сопротивляешься переменам. Не хочешь принять свою судьбу. Но это бесполезно, понимаешь? Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не верил в гадания. Не верил. Но слова Каллиопы попали в самую больную точку. — Расскажи мне о школе, — попросил он, чтобы сменить тему. — О преподавателях. О правилах. Я ничего не помню. Каллиопа обрадовалась. Она начала рассказывать, перескакивая с предмета на предмет, перемежая факты странными замечаниями («Профессор Слизнорт собирает учеников как драгоценности, потому что боится, что после смерти о нём никто не вспомнит, а он хочет остаться в истории, даже если это будет история о том, как он обедал с важными людьми»). Гарри слушал вполуха, кивал, иногда задавал уточняющие вопросы. Его мысли были далеко. Поезд замедлял ход. За окном уже темнело, и вдали показались шпили замка.

***

Большой зал сиял тысячами свечей. Они парили под потолком, отражаясь в тарелках и приборах. Пахло жареным мясом, свежим хлебом и воском. Гарри сидел за столом Когтеврана, между Каллиопой и какой-то светловолосой девушкой, которая не произнесла ни слова. Распределение новичков уже закончилось. Шляпа спела свою песню, первокурсники разбрелись по столам, дрожа и оглядываясь. Гарри чувствовал взгляды. Десятки глаз скользили по нему, останавливались, уходили, возвращались. Со стороны Слизерина кто-то смотрел особенно пристально. Гарри поднял взгляд и встретился глазами с надменным блондином. Наверное, родственник Малфоя. Реддла не было. Или Гарри не заметил его в толпе. Он почувствовал, как на плечо легла рука Каллиопы. — На тебя смотрят потому что ты изменилась, — сказала она тихо. — Люди боятся перемен. И завидуют. Гарри кивнул и уставился в тарелку с супом. Он надеялся, что пока не наделал глупостей.

***

Гостиная Когтеврана встретила его прохладой и тишиной. Мраморные статуи мудрецов смотрели с укоризной. Гарри пробрался в спальню девушек, неся в руках новый чемодан. Спальня была круглой, с четырьмя кроватями под балдахинами. В углу сидела Оливия Хорнби, расчёсывая свои каштановые волосы. Прямые, идеально ровные, они доходили до лопаток. Она была красивой той холодной, неприступной красотой. Элис Кроуфорд, платиновая блондинка с низко посаженными бровями, лежала на своей кровати и жевала мармеладных червячков (только красных, жёлтые лежали отдельной кучкой). Зои Вега, смуглая, черноволосая, с чёрными ногтями, читала учебник по трансфигурации. Когда Гарри вошёл, все три головы повернулись к нему. Оливия отложила расчёску. Её губы сложились в тонкую линию. — О, смотрите, кто вернулся. Плакса Миртл. Только теперь уже не плакса, а... кого мы видим? — она встала, обошла Гарри по кругу. — Похудела. Прыщи пропали. Косметика. Новая мантия. И откуда такие деньжата, Миртл? Родители разбогатели? Или ты нашла себе спонсора среди профессоров? Элис нервно хихикнула, закрыв рот ладошкой. Зои подняла голову, но ничего не сказала. Гарри почувствовал, как внутри закипает злость. Знакомая злость, та самая, которая всегда поднималась, когда Драко Малфой открывал рот. Только теперь перед ним была не Драко, а девица с маникюром и родинкой над левой бровью. Гарри медленно поставил чемодан на пол. Тяжёлая ручка оставила красную полосу на ладони. Он повернулся к Оливии, поправил очки, которые съехали на кончик носа, и улыбнулся той улыбкой, которой научился у Дурслей, когда тётя Петунья спрашивала, не хочет ли он ещё один кусок торта, который всё равно не даст. — Спасибо, что беспокоишься о моих финансах. Но я бы посоветовала тебе сосредоточиться на своих собственных. Оливия побледнела. Гарри понял, что попал в цель. — А теперь, если вы не против, я хочу спать. У меня завтра много планов, — он взял чемодан и пошёл к своей кровати. В спальне воцарилась такая тишина, что было слышно, как за окном воет ветер. Элис отложила мармелад. Зои закрыла книгу. Оливия села на кровать, всё ещё белая, как мел. Не ожидали, стервы?

***

На рассвете Гарри натянул на себя спортивный костюм, купленный в магловском магазине Лондона: узкие тёмно-синие трикотажные штаны, собранные на резинке у щиколоток, и свободную серую фуфайку с круглым вырезом и длинными рукавами. Поверх он накинул школьную мантию, чтобы никто в коридорах не задавал лишних вопросов. В замке в такой ранний час было пусто и зябко. Факелы только начинали разгораться, бросая на стены жёлтые, сонные блики, а воздух стоял холодный и сырой. Гарри шёл по коридорам, и его шаги гулко отдавались от сводчатых потолков. Он встретил только несколько ранних пташек: какого-то когтевранца с книгой, пробежавшего мимо с красными глазами, и призрака в ночной рубашке, проплывшего сквозь стену. Гарри вдруг подумал о Роне. О том, как тот зарывался лицом в подушку и мычал «ещё пять минут», укрываясь с головой одеялом. О том, как легко было злиться на его лень и как сильно сейчас не хватало этого ворчания. Гарри сглотнул и ускорил шаг. Он планировал пробежать вокруг озера, как делал этим летом. Чтобы укрепить тело и сбросить ещё пару килограммов. Но сначала ему нужно было позавтракать. Потому что бегать на голодный желудок он ненавидел. Гарри свернул за угол и увидел его. Том Реддл стоял ровно посередине коридора, как будто кого-то ждал. Не прислонившись к стене, не глядя в окно, а просто стоял, сложив руки за спиной, и смотрел на дверь Большого зала, откуда доносился звон посуды и запах жареного бекона. Его поза была безупречной, как у солдата на плацу, и от этой безупречности стало тошно. Реддл повернул голову, и их взгляды встретились. Чёрные глаза оценивающе скользнули по изменившейся внешности Гарри. — Мисс Уоррен, — сказал он, и его голос был низким и вкрадчивым. — Вы встаёте с солнцем. Похвально. — А вы, мистер Реддл, похоже, вообще не спите, — ответил Гарри. — Это тоже похвально. Или тревожно. Смотря с какой стороны посмотреть. Реддл чуть склонил голову. Жест был плавным, почти змеиным. — Вам нравится тревожное, мисс Уоррен? — Нет. Я предпочитаю предсказуемое. Вы предсказуемы, мистер Реддл? — спросил Гарри и не сбавил шага. Он прошёл мимо Реддла, почти задев плечом его плечо, и почувствовал, как тот напрягся, но не отступил. — Слышал о вашей амнезии, — сказал Реддл ему в спину. — Неудобно, наверное, ничего не помнить. Ни имён. Ни лиц. — Пауза. — Ни обид. Гарри остановился и обернулся. Посмотрел на Реддла снизу вверх, потому что тот был выше на голову. — А вы считаете, я должна хотеть вспомнить? — Я считаю, — Реддл сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, и Гарри снова почувствовал этот запах: морская соль, кожа, и под ними что-то сладковато-гнилостное, как от старой крови, — что вы слишком спокойны для человека, который потерял всю свою жизнь. — Я не потерял. — Гарри осекся. Он быстро кашлянул, прикрыв рот кулаком. — Я не потеряла жизнь. Я потеряла несколько неприятных лет в школе, где меня травили. Если честно, я даже рада, что забыла. Реддл помолчал. Потом уголок его губ дёрнулся вверх. — Тогда, мисс Уоррен, желаю вам и дальше не вспоминать. — Он прошёл мимо и вошёл в Большой зал, не оглядываясь.

***

Остаток недели превратился в бесконечную череду уроков, домашних заданий и попыток не выделяться. Утром в понедельник была Трансфигурация. Дамблдор в мантии цвета индиго стоял у доски и рисовал мелом схемы превращения фарфоровой чашки в живую мышь. Гарри смотрел на эти схемы и ловил себя на том, что знает каждую из них. Но он молчал, грыз кончик пера и записывал, как и все остальные. Во вторник были Зелья. Профессор Слизнорт, толстый, лысеющий мужчина с пунцовыми щеками и вечно мокрыми губами, ходил между котлами, хвалил, советовал, принюхивался к парам. Когда он заметил, что Гарри варит сложное зелье без единой ошибки, так еще и с собственными модификациями, его глаза загорелись. — Мисс Уоррен! Превосходно! Просто превосходно! Я помню, в прошлом году вы не были так уверены. Что случилось? Летняя практика? — Вроде того, — ответил Гарри. Слизнорт рассмеялся, похлопал его по плечу и пообещал прислать приглашение на «небольшой ужин в моей компании, очень избранный круг, вы знаете». Отлично. Ещё один повод побыть рядом с психопатом. В среду и четверг были травология, защита от тёмных искусств (скучно, никакой практики, только теория) и астрономия в полночь. Гарри сидел на скамье, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел в окуляр телескопа, хотя там была только луна, на которую он уже насмотрелся до тошноты. В руках он держал кружку с крепким чёрным чаем, который Каллиопа принесла тайком из кухни. Пар от чая поднимался и запотевал стекла очков, но Гарри не убирал ладони от тёплой керамики. Когда профессор Спинкс прошлась между рядами, Гарри быстро сунул кружку под скамью, прикрыл её полой мантии и уставился в учебник, стоявший на столе вертикальной стеной. За этой стеной он допил чай большими, жадными глотками, обжигая нёбо, и почувствовал, как по горлу разливается горьковатое, терпкое тепло. Каллиопа оказалась странной, но верной. Она не задавала лишних вопросов, а просто была рядом. На завтраке она молча пододвигала к нему тарелку с тостами. На обеде рассказывала, что у неё «хорошее предчувствие, ведь звезды сложились в треугольник». На ужине советовала не смотреть на слизеринский стол, потому что «оттуда исходят тёмные волны». — Ты про Реддла? — спросил Гарри однажды. — Про всех, — ответила Каллиопа. — Но про него особенно. Он острый и холодный. И он смотрит на тебя, Миртл. Постоянно. Ты заметила? Гарри заметил. Он не мог не заметить. На каждом уроке, в коридорах, в Большом зале. Реддл следил за ним. Не прямо, не настойчиво, а так, мимоходом. Но Гарри чувствовал этот взгляд на затылке, на спине, на плечах. Хотел привлечь внимание Реддла? Теперь радуйся. Он делал вид, что не замечает. Улыбался, когда нужно. Отвечал на уроках правильно, но не слишком блестяще, чтобы не привлекать излишнего внимания. В субботу утром Гарри проснулся с желанием действовать. Он не знал, как именно. У него не было мантии-невидимки и карты Мародёров. У него были только собственные ноги, собственные глаза и заклинание, которое он выучил на пятом курсе, когда тренировался с Гермионой. Дезиллюминационное. Невидимость, но не полная, скорее маскировка. Если не смотреть пристально, можно проскользнуть незамеченным. Он тренировался каждую ночь, стоя перед зеркалом. Накладывал чары, проверял, насколько сливается с фоном. К концу недели он мог двигаться почти бесшумно, почти невидимо. В воскресенье вечером он начал слежку. В выходные Реддл был машиной. В шесть утра Гарри видел его в Большом зале: Том сидел в одиночестве за слизеринским столом, ел тосты без масла и пил воду из стакана. В семь он переходил в библиотеку, где занимал дальний стол у окна с видом на озеро, раскладывал книги веером и корпел над ними до девяти, иногда поднимая голову, чтобы посмотреть, как первые солнечные лучи падают на воду. В девять он спускался на третий этаж, в пустой класс, где его уже ждали «Рыцари». В полдень Реддл обедал, ел дозированно, разделяя еду на кучки, которые никогда не соприкасались. После обеда он исчезал. Гарри знал, куда. В Выручай-комнату. Но следить дальше не решался: слишком много риска, слишком мало времени. В будние дни Гарри удавалось поймать Реддла только урывками: на переменах, между уроками, когда Том медленно шёл по коридору, или после ужина, когда он задерживался в библиотеке до закрытия. Но ничего подозрительного не происходило. Реддл учился, читал, разговаривал с Малфоем о политике, делал домашние задания. Был идеальным старостой. А потом наступил четверг.

***

Гарри шёл за Реддлом по пятому этажу, скрытый дезиллюминационными чарами. Реддл огляделся и свернул в женский туалет. Дверь скрипнула, и Гарри, не думая, метнулся вперёд. Он проскользнул в щель между косяком, задел плечом стену, ощутил холод штукатурки через рукав мантии, но юбка не зацепилась ни за что, и он не споткнулся. Только сердце бухнуло где-то в ушах, заглушая шаги. Он отошёл к кабинкам, откинул дверь одной из них и замер за ней, прижавшись спиной к дереву, которое пахло хлоркой и сыростью. Гарри задержал дыхание, потому что даже выдох казался слишком громким. Реддл вытащил палочку и прошептал какое-то заклинание. Гарри затаил дыхание. Почувствовал, как струйка пота скатывается по виску. Реддл довольно ухмыльнулся, опустил палочку и заговорил. — Выходи, — прошипел Реддл. — Я знаю, что ты здесь. Я чувствую твоё нетерпение. Гарри вжался в стенку кабинки. Пальцы, сжимавшие палочку, похолодели. Он про меня? Он знает? Он... Но Реддл смотрел не в его сторону. Он смотрел на раковину. Из сливного отверстия послышался ответ. Голос был низким, скрежещущим, как камни, трущиеся друг о друга. — Хозяин. Я жду. Я всегда жду. Там, внизу, темно и сыро. Но я послушна. Гарри понял, что Реддл говорил на парселтанге. Но почему Гарри до сих пор понимал этот язык? — Скоро, — прошипел Реддл. Голос его был ласковым, почти нежным. Гарри почувствовал, как по спине бегут мурашки. — Скоро, моя красавица. Найдём того, кто достоин этой участи. — Кровь? — спросил василиск. — Свежая кровь? — Наберись терпения, моя радость, — повторил Реддл. Он улыбнулся, глядя в раковину, и Гарри увидел эту улыбку в щель между дверью и стеной. Василиск затих. Реддл выпрямился, провёл рукой по волосам, поправил мантию и вышел из туалета, бесшумный и плавный, как тень. Гарри остался в кабинке. Ноги не слушались. Пальцы, сжимавшие палочку, дрожали. Реддл выбирал следующую жертву. Ты не убьёшь никого в этой школе, Том. Ни сегодня. Никогда. Он вышел из туалета и направился в гостиную. По дороге он встретил Каллиопу, которая сидела на подоконнике и смотрела на луну. — У тебя красная аура, — сказала Каллиопа, даже не обернувшись. — Очень красная. Ты видела что-то страшное? — Видел, — ответил Гарри. И только через секунду понял, что сказал «видел», а не «видела». Он замер, готовясь к расспросам, к насмешке, к удивлению. Каллиопа только подняла бровь. Белую, почти невидимую на бледной коже. И спросила: — Расскажешь? — Не сегодня. Каллиопа кивнула и перевела тему: — Ты уже записалась в какой-нибудь кружок? — в её голосе зазвучала обычная, земная нотка, не имеющая отношения к пророчествам. Гарри усмехнулся. Усмешка вышла кривой, почти нервной. — А какие вообще есть? Я… я не интересовалась. Каллиопа оживилась. Она спрыгнула с подоконника, и её туфли глухо стукнули о каменный пол. Она начала загибать пальцы, перечисляя. — Очень много. Есть музыкальный кружок. Профессор Спинкс говорит, что у меня хороший слух, но я не хожу. Ещё кружок рисования, — продолжала Каллиопа, загибая второй палец. — Театральный кружок, — Каллиопа задрала подбородок, и лунный свет упал на её лицо, подчеркивая острые скулы и тени под глазами. — Там можно быть кем угодно. Королём, принцессой, чудовищем. Я играла дерево. Это было легко. Деревья не двигаются, если за ними не наблюдают. Она помолчала, и в тишине Гарри услышал, как где-то далеко, в нижних коридорах, хлопнула дверь. — Ещё книжный клуб, — голос Каллиопы стал чуть тише. — Там читают умные книги и спорят о них. Она вздохнула, и пар от её дыхания запотевал стекло. — Дуэльный клуб, — её голос стал чуть живее, почти веселым. — Там сражаются на палочках. Мальчишки любят. Лестрейндж там главный, кажется. Или Реддл. Я не помню. Они кричат, когда колдуют, и краснеют. Смешные. Гарри насторожился. Лестрейндж. Дуэли. Он представил палочку в своей руке, противника напротив. Не Лестрейнджа. Другого. С чёрными глазами и фарфоровой кожей. — Шахматный клуб, — Каллиопа не заметила его напряжения. — Там тихо. Только стук фигур по доске. Я играла с одним старостой с Хаффлпаффа. Он проиграл и сказал, что я жульничаю. Но я просто вижу на два хода вперёд. Гарри кивнул. Он уже хотел спросить про дуэльный клуб, но Каллиопа добавила: — И кружок юных домохозяек. Гарри замер. Ему показалось, что он ослышался. — Прости, что? — переспросил он, и в его голосе прозвучало такое искреннее, неподдельное изумление, что Каллиопа наконец повернулась к нему всем телом. — Юных домохозяек, — повторила она, и в её глазах, мутно-голубых, мелькнуло что-то, похожее на лукавство. — Ты не знала? Почти все девочки туда ходят. Всё, кроме меня, конечно. И тебя, я так понимаю. Гарри скривился. Губы сами сложились в гримасу отвращения, которую он даже не пытался скрыть. — Зачем? — спросил он, хотя догадывался. В 40-х, в мире, где женщины готовились стать жёнами, а не героинями, ответ был очевиден. И всё равно хотелось услышать. — Учат готовить, — Каллиопа снова начала загибать пальцы, и кольца звякали. — Штопать носки. Ухаживать за домом. И ещё… — она понизила голос почти до шепота, — рассказывают, как вести себя с мужем. Чтобы он не сердился. Чтобы он не поднимал руку. Чтобы он не смотрел на других. Гарри почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не физическая. Та, что глубже. Та, что рождается от бессилия перед чужой жестокостью, упакованной в правила приличия. — Мерлин, — выдохнул он. — Это же ужасно. Каллиопа пожала плечами. Жест был лёгким, почти безразличным, но Гарри заметил, как напряглись её плечи, как пальцы вцепились в край мантии. — Не знаю, — сказала она, глядя в окно. — Может быть, для кого-то это спасение. Если ты умеешь готовить и штопать, ты нужна. А если ты нужна, тебя не выгонят. Она замолчала, не договорив. Гарри смотрел на её руки, спрятанные в длинные рукава. На её лицо, бледное в лунном свете. — Ну уж нет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Я туда ни ногой. Лучше я буду драться. Каллиопа вдруг рассмеялась. Смех был тонким, дребезжащим, похожим на звон разбитого стекла. Он эхом разнёсся по пустому коридору, и Гарри почувковал, как от этого звука мурашки бегут по спине. — Я знала, что ты так скажешь, — сказала Каллиопа, вытирая глаза. — У тебя аура воина. — Я запишусь в дуэльный клуб, — ответил Гарри, и в его голосе зазвенела сталь. — Хочу победить кое-кого. Каллиопа кивнула, будто только этого и ждала. А он представил. Ярко, отчётливо, до дрожи в пальцах. Толпа студентов. Свечи горят на люстрах, отбрасывая жёлтый свет на каменный пол. Напротив стоит Том Реддл, безупречный, надменный, с его вежливой, тошнотворной улыбкой. Они кланяются друг другу. Чёрные глаза встречаются с зелёными. «Экспеллиармус». Палочка Реддла вылетает из руки, описывает дугу в воздухе и падает на пол с сухим, звонким стуком. Его лицо, впервые лишённое маски, искажается от удивления, от гнева, от унижения. Толпа ахает. Кто-то хлопает. Гарри смотрит на него и улыбается той самой дерзкой, самоуверенной улыбкой, которую Реддл возненавидит больше всего на свете. Гарри почувствовал, как внутри разливается горячая, сладкая волна. Предвкушение, злорадство, надежда. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и улыбнулся. Улыбка вышла кривой, почти злой. — Ага, — сказал он. — Обязательно. Вытру им пол. Каллиопа посмотрела на него долгим, странным взглядом. В её глазах, мутно-голубых, мелькнуло что-то, похожее на понимание. — Ты думаешь о нём, — сказала она, не спрашивая. — О том, у кого тёмная аура. Гарри не ответил. Он смотрел в окно, на луну, и чувствовал, как холодный камень подоконника холодит ладони. Внутри всё горело. Азарт, обида, злость и это странное, горячее предвкушение, от которого пересыхало в горле. Каллиопа поправила мантию, одёрнула длинные рукава и пошла по коридору. — Миртл, — Каллиопа остановилась на полпути и обернулась. Её лицо было в тени, но глаза светились в темноте, как два бледных пятна. — Если будешь драться с ним, не сдерживайся. Звёзды говорят, что он это заслужил. Она ушла. Гарри остался один. Он смотрел на луну, на её холодный, равнодушный свет, и чувствовал, как внутри, под слоем усталости и страха, разгорается огонь. Маленький, но жаркий. Он представил, как Реддл будет стоять перед ним, растерянный, уничтоженный, беззащитный. И улыбнулся.