Брат

Ночь казалась неправильной. Даже в пять лет Сора чувствовал это слишком отчётливо. Он проснулся не от шума, а от ощущения тревоги — тяжёлой, давящей, будто сам воздух в доме стал чужим. Несколько секунд мальчик лежал неподвижно, всматриваясь в темноту комнаты и пытаясь понять, что именно его разбудило, когда где-то далеко прогремел грохот. Стены дрогнули. С полок посыпались свитки. А затем Коноху накрыл крик. Не один человек. Сразу сотни голосов, смешавшихся в общий шум паники, от которого внутри всё похолодело. Сора резко сел, сжимая в пальцах одеяло. — Мама?.. Ответа не было. В доме стояла странная пустота. Он помнил, что отец и мама куда-то ушли ещё вечером. Ему сказали оставаться дома и ждать, но дети плохо понимают время, особенно ночью. Соре казалось, что прошло уже слишком много часов. Новый удар сотряс землю сильнее прежнего. За окнами вспыхнул оранжевый свет. Мальчик подбежал к двери раньше, чем успел испугаться по-настоящему. Уже в коридоре его перехватили чужие руки. Шиноби. Сора не знал его имени. Тот что-то быстро говорил, но слова тонули в грохоте снаружи. Мужчина выглядел напряжённым, испуганным, и именно это пугало сильнее всего. Взрослые не должны были выглядеть так. Особенно шиноби. — Где мама? — спросил Сора, пытаясь вырваться. Ему не ответили. Его вынесли на улицу вместе с другими детьми и гражданскими, но Сора почти ничего не видел из-за дыма, огня и людей вокруг. Коноха, которую он знал всю жизнь, исчезла. Вместо знакомых улиц вокруг были разрушенные здания, трещины в земле и крики раненых. А потом над деревней поднялся рёв. Он был настолько чудовищным, что у Соры подкосились ноги. Люди вокруг замерли. Некоторые начали плакать. И тогда мальчик увидел Девятихвостого. Огромное чудовище возвышалось над всей Конохой, заслоняя собой ночное небо, и от одного взгляда на него внутри всё цепенело от первобытного ужаса. Девять гигантских хвостов с яростью рассекали воздух, разрушая здания так легко, словно они были сделаны из бумаги, а каждый новый рёв сотрясал землю под ногами. Пламя пожаров отражалось в алых глазах лиса, превращая их в нечто по-настоящему нечеловеческое, наполненное слепой яростью и разрушением. Сора никогда раньше не видел ничего настолько страшного. В пять лет мир всё ещё кажется ребёнку понятным: существуют сильные шиноби, существуют Хокаге, существуют взрослые, которые способны защитить деревню от любой опасности. Но сейчас, глядя на Девятихвостого, Сора впервые почувствовал, как это детское чувство безопасности ломается прямо внутри него. Потому что такое существо невозможно было остановить. Оно было слишком огромным. Слишком сильным. Слишком чудовищным. Люди вокруг кричали, шиноби пытались увести жителей дальше от центра разрушений, техники вспыхивали одна за другой, освещая улицы холодными всполохами чакры, но всё это казалось ничтожным на фоне Девятихвостого. Даже лучшие шиноби деревни выглядели рядом с ним маленькими. Сора не помнил, как оказался ближе к месту битвы. Позже он много раз пытался восстановить события той ночи в памяти, но воспоминания всё равно оставались рваными и спутанными. Он помнил чужие руки, пытавшиеся удержать его, помнил хаос вокруг и собственное отчаянное желание найти родителей среди этого кошмара. А потом он увидел отца. Белый плащ Четвёртого Хокаге мелькнул среди разрушений так неожиданно, что у Соры перехватило дыхание. Даже среди огня и дыма Минато невозможно было не узнать. В тот момент мальчик почувствовал настолько сильное облегчение, что почти сорвался с места, собираясь побежать к нему. Но затем он заметил мать. Кушина выглядела пугающе бледной, словно держалась на ногах только силой воли. Её длинные красные волосы были растрёпаны, одежда пропиталась кровью, а в глазах застыла такая усталость, какой Сора никогда раньше у неё не видел. И только тогда он заметил младенца. Совсем маленького ребёнка, лежащего на ритуальном ложе, окружённом свечами и сложной печатью, которую пятилетний Сора не мог понять. Малыш громко плакал, беспокойно двигая крошечными руками, совершенно не осознавая происходящего вокруг хаоса. Сора замер, пытаясь понять, кто это. А затем услышал голос матери. — Наруто... Это имя прозвучало тихо и одновременно так бережно, что мальчик сразу понял — ребёнок был важен. Очень важен. Всё произошло слишком быстро. Сора не успел ничего спросить, не успел сделать даже шага вперёд, когда Девятихвостый внезапно взревел с новой яростью, а огромный коготь метнулся прямо к ребёнку на алтаре. Следующее воспоминание навсегда осталось самым страшным в его жизни. Отец и мать заслонили младенца собой почти одновременно. На одно короткое мгновение всё словно замерло. А потом острый коготь пронзил их насквозь. Сора не сразу понял, что произошло. Всё случилось настолько быстро, что детское сознание просто не успело принять увиденное. Ему показалось, будто время внезапно остановилось: пожары больше не трещали вокруг, земля перестала дрожать, крики людей исчезли где-то далеко, оставив после себя только тяжёлую, звенящую тишину. Он видел отца. Видел мать. Видел кровь, медленно стекающую по их одежде. Но внутри всё ещё оставалась нелепая, отчаянная уверенность, что сейчас они поднимутся. Что взрослые не могут умереть вот так. Не Минато. Не Кушина. Не его родители. Сора сделал шаг вперёд, сам не замечая, как начинают дрожать руки. — …мама?.. Голос прозвучал слишком тихо. Кушина едва заметно повернула голову в его сторону, и от этого стало только страшнее. Она выглядела уставшей. Невероятно уставшей. Словно за одну ночь из неё исчезли все силы, которые раньше казались Соре бесконечными. Минато что-то говорил ей и одновременно продолжал удерживать технику печати, не позволяя Девятихвостому приблизиться к ребёнку. К младенцу. К Наруто. Пятилетний Сора ещё не понимал, что именно происходит. Не понимал сути печати, не понимал, почему вокруг столько шиноби и почему взрослые смотрят на происходящее с таким ужасом. Он только чувствовал, как внутри медленно растёт паника, потому что мир вокруг вдруг стал неправильным. Слишком страшным. Слишком чужим. Кушина снова посмотрела на младенца, лежащего в центре печати, и в её взгляде было столько любви, что у Соры болезненно сжалось горло. А затем её глаза начали закрываться. И именно тогда он понял. По-настоящему понял, что сейчас потеряет их. Что отец больше не вернётся домой. Что мама больше не улыбнётся ему утром. Что всё уже невозможно исправить. Отчаяние ударило настолько сильно, что стало трудно дышать. Сора не помнил, когда начал плакать. Не помнил, кто удержал его, когда он попытался броситься вперёд. Мир вокруг окончательно превратился в расплывающийся кошмар из света, чужих голосов и собственного страха. Последнее, что он увидел той ночью, были алые глаза Девятихвостого над разрушенной Конохой. А затем— ... Сора резко проснулся, хватая ртом воздух. Темнота комнаты навалилась сразу, тяжело и резко, будто вырывая его из прошлого силой. Несколько секунд он не понимал, где находится, всё ещё слыша в ушах рёв Кьюби и собственный детский крик. Сердце билось слишком быстро. Настолько быстро, что отдавало болью где-то под рёбрами. Сора медленно сел на футоне, прижимая ладонь ко лбу и пытаясь выровнять дыхание. Тонкая ткань домашней рубашки неприятно липла к коже от холодного пота, а пальцы едва заметно дрожали, несмотря на все годы тренировок и привычку контролировать себя. Снова этот сон. Нет, не сон. Воспоминание. Одно из тех, что никогда не становились слабее, сколько бы времени ни прошло. Иногда Соре казалось, что часть его так и осталась в той ночи рядом с разрушенной Конохой, среди крови, огня и чувства абсолютного бессилия, которое он испытал впервые в жизни. За окном было тихо. После кошмаров эта мирная тишина всегда казалась неправильной. Будто деревня просто не имела права спать спокойно после всего, что произошло пять лет назад. Сора медленно перевёл взгляд в сторону окна, где сквозь шторы пробивался бледный лунный свет. Коноха давно восстановилась. Дома отстроили заново. Люди продолжили жить дальше. Казалось, что он единственный, кто так и не смог жить дальше. Сора ещё несколько секунд сидел неподвижно, вслушиваясь в собственное дыхание и постепенно возвращая себе привычное чувство контроля. Кошмары всегда оставляли после себя неприятную тяжесть внутри, словно прошлое цеплялось за него даже сейчас, не позволяя окончательно проснуться. Он медленно поднялся с футона, стараясь не обращать внимания на слабую дрожь в пальцах, и направился в ванную. Холодная вода помогала лучше любых слов. Сора упёрся ладонями в край раковины, опуская голову ниже, пока ледяные капли стекали по коже и волосам. Несколько секунд он просто стоял так, глядя на собственное отражение в зеркале. Светлые волосы. Голубые глаза. Слишком знакомое лицо. Иногда ему казалось, что с каждым годом он всё сильнее становится похож на отца, и от этого внутри появлялось странное чувство, которому он не знал названия. Не боль. Не злость. Что-то гораздо сложнее. Пять лет назад он был обычным ребёнком. Теперь же от того ребёнка осталось слишком мало. Корень изменил многое. Три года под Данзо научили его молчать раньше, чем говорить, скрывать эмоции раньше, чем понимать их, и воспринимать слабость как нечто непростительное. Там не было места страху, слезам или детскому горю. Только приказам, тренировкам и бесконечному ощущению давления, под которым постепенно стирается всё человеческое. Именно там его ненависть начала принимать форму. Не сразу. Она росла медленно, день за днём, пока воспоминание о той ночи не стало чем-то острым и постоянным внутри него. Девятихвостый превратился для Соры не просто в чудовище из прошлого, а в причину всего, что он потерял. Родителей. Дом. Себя прежнего. Сора закрыл воду и вытер лицо полотенцем, заставляя мысли замолчать. Он давно понял, что воспоминания бесполезно пытаться остановить — проще научиться не позволять им управлять собой. Из кухни доносился запах еды. Сора на мгновение замер у двери, прежде чем выйти в коридор. Для него всё ещё оставалось странным возвращаться в квартиру, где кто-то ждал его по утрам. Какаши появился в его жизни два года назад, когда Третий Хокаге всё же забрал Сору из Корня. Тогда мальчику казалось, что это ничего не изменит. После Данзо он уже не верил, что люди могут заботиться о ком-то просто так. Но Какаши никогда не давил. Не пытался заменить ему родителей. Не задавал вопросов, на которые Сора не хотел отвечать. Он просто был рядом. Тренировал его, следил за ним, постепенно приучал к обычной жизни и с удивительным терпением мирился с тем, насколько закрытым и тяжёлым стал ребёнок, которого ему доверили. Когда Сора вошёл на кухню, Какаши уже стоял у плиты. — Доброе утро, — спокойно произнёс он, даже не оборачиваясь. Сора молча сел за стол. На кухне было тихо и спокойно, и именно эта простая утренняя атмосфера иногда казалась ему самой непривычной частью новой жизни. После Корня он слишком долго не мог избавиться от ощущения, что любое спокойствие — временное. Что за ним обязательно последует что-то плохое. Какаши поставил перед ним тарелку с завтраком, а затем лениво опустился на соседний стул, привычным движением подпирая щёку рукой. Со стороны он выглядел расслабленным, почти сонным, будто только что проснулся и всё ещё не до конца вернулся в реальность. Но Сора уже давно понял, что эта расслабленность обманчива. Какаши замечал слишком многое. — Ты сегодня выглядишь ещё мрачнее обычного, — произнёс он с лёгкой задумчивостью, словно говорил о погоде, а не о чужом состоянии. — И это довольно впечатляющий результат. Сора молча взял чашку чая. — Кошмар? Вопрос прозвучал спокойно и без лишнего давления. Не как попытка вытянуть ответ, а скорее как простая констатация того, что Какаши и так уже понял. Сора несколько секунд смотрел на поднимающийся от чая пар, прежде чем едва заметно кивнуть. Какаши не стал расспрашивать дальше и Сора ценил это.