Срыв

Конференция в Лионе подходила к концу. Северус Снейп сидел на краю гостиничной кровати, расстегнув ворот сорочки до солнечного сплетения, и смотрел в одну точку на противоположной стене. В правой руке у него был стакан — третий, если быть точным, но кто, Мерлин вас дери, считал. Выступление прошло. Не просто «прошло» — он разнёс в щепки доклад какого-то самоуверенного болвана из Брюсселя, который осмелился утверждать, что нашёл более эффективный способ стабилизации Оборотного зелья. Снейп встал, задал три вопроса — вежливых по его меркам, то есть уничтожающих — и под аплодисменты половины зала вернулся на своё место. Гарри Поттер сидел рядом. В этом, собственно, и заключалась проблема. Последние полгода Гарри Поттер — его ассистент, представьте себе, Поттер, который когда-то не мог отличить корень мандрагоры от корня асфодели — сидел рядом с ним в лаборатории, подавал колбы, записывал наблюдения и делал это настолько тихо и компетентно, что Снейп начинал подозревать подмену. Но подмены не было. Это был настоящий Поттер. Тот самый, с этими своими зелёными глазищами, которые он теперь не прятал за дурацкими круглыми очками, потому что полгода назад, после жуткой аварии в лаборатории (не по его, Снейпа, вине, если что), зрение восстановили мантикорскими каплями. И теперь Поттер смотрел на мир открыто. И на Снейпа — тоже. Только этого не хватало. Снейп сделал глоток. Огневиски обжёг горло, и это было почти приятно. В номере было душно, французское лето лезло в открытое окно вместе с запахами цветущих каштанов и дешёвых сигарет с соседнего балкона. Поттер вышел в душ минут десять назад. Снейп слышал, как шумела вода, как открывалась и закрывалась дверь, и теперь тишина стала какой-то… липкой. Идиот. Ты идиот, Снейп. Тебе сорок пять лет. Ты Мастер Зельеварения с двумя степенями. Ты не имеешь права сидеть и прислушиваться к тому, как твой ассистент вытирается полотенцем. Он допил стакан и с отвращением поставил его на тумбочку. Дверь в ванную открылась. Поттер вышел в одних пижамных штанах — серых, хлопковых, сидевших на бёдрах так, что Снейпу захотелось немедленно ослепнуть. Волосы ещё были мокрыми, и несколько капель стекали по шее на ключицы. На эти чёртовы ключицы. На груди — россыпь веснушек, которых Снейп никогда раньше не видел, потому что Поттер всегда носил эти свои безразмерные свитера, даже в июле. — Северус? Вы чего не спите? — Голос у Поттера был хрипловатый после душа, и это прозвучало как… нет. Не думать. — А вы, Поттер, полагаете, что я сплю по расписанию мисс Грейнджер? — Снейп не повернул головы, но боковым зрением видел, как Поттер приближается. — Идите в свою постель. У вас завтра стендовый доклад в десять. — В два. Я перенёс. — Поттер остановился в метре от кровати и посмотрел на пустой стакан. — Вы много пьёте в последнее время. — С каких это пор вы, Поттер, взяли на себя роль моей матушки? — ядовито осведомился Снейп. — Идите. Спать. — Северус. — Поттер не двигался. И смотрел. Мерлин всемогущий, как же он смотрел. — Вы сегодня были великолепны. Снейп подавил смешок. Настоящий, истеричный смешок, который рвался наружу. — Не используйте это слово, Поттер. Применительно ко мне. «Великолепен» был ваш отец, когда валял дурака на квиддичном поле. Я был просто… точен. — Вы уничтожили этого болвана из Брюсселя. — Поттер шагнул ближе. — Я сидел и думал: господи, как же он это делает. — Тридцать лет практики, Поттер. — Снейп наконец повернул голову и тут же пожалел об этом. Поттер стоял так близко, что запах его геля для душа — что-то нейтральное, огуречное, вечно раздражавшее Снейпа в лаборатории — теперь ударил в нос с утроенной силой. — А теперь, будьте так любезны, отойдите. — А если не отойду? Тишина стала абсолютной. Даже цикады за окном, казалось, притихли. Снейп медленно поднялся. Он был выше Поттера сантиметров на десять, и сейчас, в этом полумраке, с расстёгнутой сорочкой, он, должно быть, выглядел… неважно, как он выглядит. Важно, что Поттер не отступил. — Вы играете с огнём, Поттер. — Голос Снейпа упал до шёпота, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в крике. — Я не тот человек, с которым стоит… экспериментировать. — Я не экспериментирую. — Глаза Поттера — зелёные, наглые, совершенно беззащитные в своей прямоте — смотрели снизу вверх. — Я хочу вас уже полгода. С того самого дня, как вы надели этот свой чёрный фартук и сказали «подайте мне корень асфодели, Поттер, и не смейте дышать». Снейп замер. Это не происходит на самом деле. Это огневиски. Это усталость. Это галлюцинация. — Поттер, — выдохнул он. — Вы… — Меня зовут Гарри, — перебил Поттер. — Мы работаем вместе полгода. Я спасал вас от взрывающихся котлов, я приносил вам кофе в четыре утра, я… — Заткнитесь, Поттер. Снейп не планировал этого делать. Он вообще ничего не планировал — за всю свою жизнь он ничего не планировал так мало, как в эту секунду. Он просто шагнул вперёд, и его рука — предательница, которой он никогда не простит этого — легла Поттеру на затылок, и он поцеловал его. Это не было нежно. Это вообще не имело ничего общего с нежностью. Это был рот, который он хотел запечатать ещё на четвёртом курсе, когда Поттер нёс какую-то чушь про драконов; это был язык, который он представлял себе в самых постыдных своих снах; это был звук — удивлённый, сдавленный, переходящий в стон — который Поттер издал у него в губах. Поттер ответил. Мерлин, как же он ответил — без стеснения, без этой дурацкой гриффиндорской неловкости, а так, будто всю жизнь только и делал, что целовал сорокапятилетнего зельевара с дурным характером. Они упали на кровать. Снейп не помнил, как они туда переместились. Сорочка куда-то исчезла — то ли Поттер её стянул, то ли она испарилась от стыда. Серые пижамные штаны Поттера тоже исчезли, и теперь под Снейпом было горячее, живое тело, усыпанное веснушками и — Мерлин, да тут ещё и шрам — этим самым дурацким шрамом в виде молнии на левом бедре, который Снейп рассматривал сейчас вблизи и который хотелось лизнуть. — Вы… — прошептал Снейп, отрываясь от его губ и пытаясь восстановить остатки достоинства. — Вы имеете хоть какое-то представление, Поттер, во что вы ввязались? — Гарри, — поправил Поттер, раздвигая бёдра и глядя на Снейпа так, что у того перехватило дыхание. — И да. Я знаю, во что ввязываюсь. Я читал ваши лекции по токсикологии. Я готов ко всему. — Это не лекция по токсикологии, — рыкнул Снейп, нависая над ним. — Это будет грязно. И неправильно. И завтра вы будете ненавидеть себя. — Завтра — завтра, — выдохнул Поттер. — Сейчас, Северус, я хочу, чтобы вы перестали разговаривать и начали наконец делать то, чего вы хотели последние полгода. Снейп подчинился. Он вошёл в него медленно, с той же осторожностью, с какой добавлял последний ингредиент в капризное зелье. Поттер выгнулся, вцепился пальцами ему в плечи, и Снейп почувствовал, как ногти впиваются в кожу — остро, больно, восхитительно. — Чёрт, Поттер, — прошептал он, начиная движение. — Чёрт, вы… вы сведёте меня с ума. — Уже свел, — выдохнул Поттер в ответ, и в его голосе не было ни капли насмешки — только правда, та самая дурацкая, гриффиндорская правда, от которой у Снейпа всегда закипала кровь. Они двигались в такт — и это было странно, потому что Снейп никогда ни с кем не двигался в такт. Он всегда был один, всегда контролировал себя, всегда держал дистанцию. Но сейчас, с этим идиотом, который доверял ему так безоглядно, как никто и никогда не доверял, Снейп позволил себе расслабиться. Всего на секунду. Но этой секунды хватило. Поттер кончил первым — с тихим, почти удивлённым всхлипом, выгнувшись и обхватив Снейпа ногами. И это зрелище — Поттер, задыхающийся, с прикушенной губой и закатившимися глазами — добило Снейпа окончательно. Он кончил следом, глухо зарычав что-то нечленораздельное, в котором, если очень прислушаться, можно было разобрать: «Поттер, чёрт бы вас побрал». Они лежали в темноте. Поттер дышал ему в плечо. Снейп смотрел в потолок и проклинал всех богов, которые допустили это. — Ну вот, — сказал Поттер через минуту. — А вы говорили, что будет сложно. — Заткнитесь, Поттер. — Гарри. — Заткнитесь, Гарри. И, как ни странно, Поттер заткнулся. Уткнулся носом ему в шею, обнял за талию и, судя по дыханию, заснул через три минуты. Снейп не спал ещё час. Он смотрел на этого человека — на спутанные волосы, на веснушки, на шрам, на расслабленное, умиротворённое лицо — и думал о том, что теперь всё изменилось. И, Мерлин его раздери, он понятия не имел, будет ли это к лучшему. Но руку с талии Поттера он убрал не сразу. Только когда рассвет начал пробиваться сквозь французские каштаны.