Два года ненависти, одна ночь в архиве

Виталя не опоздал. Он стоял у подъезда Тимофея ровно в 6:58, прислонившись к чёрному кроссоверу с приспущенными тонированными стёклами. На нём была простая белая футболка и чёрные брюки, но на Витале даже это выглядело так, будто он собрался на светский вечер. Тимофей, спускаясь по лестнице, одёрнул край своего оверсайз свитера — тёмно-зеленого с полосками и длинными рукавами. Волосы он собрал в низкий узел, но несколько прядей, как назло, выбились и в том числе та самая светлая прядка за ухом. Виталя заметил её сразу. Тимофей видел, как его взгляд скользнул к затылку и задержался. — Ты долго собираешься? — спросил он, чтобы не молчать. — Всё, что долго — то ценно, Ромашов. Иди уже. Они сели в машину. Тимофей на пассажирское. Виталя за руль. Салон пах кожей и тем же парфюмом — сосна и горьковатый оттенок. Тимофей отвернулся к окну и приоткрыл его. Первые полчаса они ехали молча. Город за стеклом сменился с спальных районов на промзоны, а потом редкими рощами берёз. Тимофей не знал, куда они едут конкретно — архив был старый и навигатор показывал ещё час пути. — Ты всегда такой молчаливый по утрам? — спросил Виталя, не глядя на него. — Ты всегда такой разговорчивый, когда никто не просил? — С тобой — да. Потому что ты меня бесишь. Тимофей повернул голову. Виталя вёл одной рукой, второй лежал на подлокотнике. Их разделяло всего ничего. Тимофей заметил родинку на его шее чуть правее кадыка. О том, чтобы это заметить, он пожалел сразу. — А я тебя, — сказал он. — Бесишь. С первого дня. — С первого дня? — Виталя усмехнулся. — Ты помнишь первый день? — Ты влетел в переговорную, как будто тебя там уже все ждали. Не поздоровался. Сел на мой стул. — На твой. — Виталя кивнул, будто подтверждая приятное воспоминание. — А ты стоял и краснел. Как сейчас. — Я не краснею. — Краснеешь. Прямо сейчас, Ромашов. Уши горят. Тимофей машинально поднял руку к уху и тут же отдёрнул, потому что это было подтверждением. Виталя засмеялся — коротко, хрипловато. И Тимофей понял, что его ненависть только что пустила маленький, почти незаметный корень в почву, которую он не хотел бы поливать. Оставшуюся дорогу они снова молчали. Но молчание стало другим — не вражеским, а напряжённым. Как струна.