Два года ненависти, одна ночь в архиве

Архив оказался именно таким, как говорил Виталя — старым, пыльным и находящимся в состоянии вялого ремонта. Половину стеллажей затянули плёнкой, в углах громоздились коробки, пахло бумажной трухой и чем-то техническим. Им выделили маленькую подсобку с двумя стульями, столом и одним компьютером, который загружался минут десять. — Я займусь электронным каталогом, — сказал Тимофей, садясь за стол. — Ты разбираешь бумажные дела. — Почему это ты выбираешь? — Потому что я пришёл раньше. — В одну и ту же дверь, Ромашов. Они переглянулись. Тимофей не уступил. Виталя неожиданно легко кивнул и пошёл к стеллажам. Тимофей выдохнул. Со стороны это выглядело как мелкая победа, но внутри он ощущал странное удовлетворение и это его пугало. К трём часам дня они успели: Тимофей выгрузил два каталога, Виталя разобрал четыре коробки. Плечи затекли, глаза слезились от пыли. Тимофей вышел в коридор попить воды из кулера, а когда вернулся Виталя стоял у стола и листал его записи. — Это личное, — сказал Тимофей жёстко. — Здесь нет ничего личного. Здесь работа. — Руки убрал. Виталя поднял голову. Его тёмные глаза в тусклом свете лампы выглядели почти чёрными. — Знаешь, Ромашов, в чём твоя проблема? Ты делаешь врага из каждого, кто смотрит в твою сторону. — Я делаю врага только из тех, кто лезет в мою жизнь. Как ты. — Я не лезу. Я просто рядом. Он сказал это слишком просто. Тимофей замер с бутылкой воды в руке. Слова повисли между ними и вдруг стали тяжелыми, физически ощутимыми. Виталя шагнул к нему. Тимофей не отступил — за его спиной был стол. — Отойди, Грицун. — Или что? Виталя остановился впритык. Тимофей чувствовал тепло его тела через футболку. Пахло пылью, бумагой и под всем этим снова сосной. — Ты меня ненавидишь? — спросил Виталя тихо. — До чёртиков. — Тогда почему ты не отталкиваешь? Тимофей не нашёл ответа. И в этот момент Виталя сделал то, что Тимофей боялся и ждал, сам не зная того, – он взял его за подбородок двумя пальцами и поцеловал. Не нежно. Не грубо. Так, будто пробовал на вкус и не мог решить, нравится ему или нет. Тимофей замер на одну долгую, как падение, секунду. А потом его рука сжала ворот футболки Витали, и он притянул его ближе в ответ, не думая, на инстинкте. Они целовались у стола. Виталя прижал Тимофея к краю, его пальцы запутались в тёмных волосах, нащупали ту самую светлую прядь и потянули ее. Тимофей застонал — тихо, почти неслышно — от резкого удовольствия, смешанного с ненавистью к себе. Виталя отстранился первым. Его губы были припухшими от укусов, дыхание сбито. — Я знал, — сказал он. — Я знал, что ты не просто меня ненавидишь. — Пошёл ты, — выдохнул Тимофей, но прозвучало это как «поцелуй меня снова». Виталя улыбнулся — той самой усмешкой — и не поцеловал. Вместо этого он взял со стола свою куртку. — Восемь вечера. Архив закрывается. Ночевать будем в гостинице рядом. Я всё оплатил. Тимофей всё ещё стоял, опираясь руками о стол, чувствуя, как дрожат пальцы. — Одну комнату? — спросил он. — Одну, — ответил Виталя, не оборачиваясь. — Две не было. Это была ложь. Тимофей знал это. Виталя знал, что он знает. И всё равно они поехали в гостиницу.