Заново родиться

Открыв глаза, на неё тяжело стал давить яркий свет, исходящий от открытого окна. Слишком яркий. Словно кто-то включил солнце на полную мощность прямо у неё в черепе. Звуки были громкими. Рядом пищал какой-то аппарат и разрывал мозг буквально изнутри — мерзкий, механический писк, от которого хотелось закричать, но не хватало воздуха. Рука неудобно лежала на груди, но пошевелить ей не было никакой возможности. Словно не её. Чужая, тяжёлая, налитая свинцом. В горле пересохло, и она всё никак не могла понять, где сейчас находится. Тут подошёл молодой мужчина в белом халате — потребовалось около минуты, чтобы понять, что это врач. Слишком белый халат. Слишком спокойное лицо. Он поднёс к её губам стакан воды, и она аккуратно сделала глоток. Потом второй. Третий. Вода была холодной и безвкусной, но горло перестало скрежетать при каждом вздохе. Стало легче, но звуки и шумы в голове не отступали. Они сидели там, внутри, как потревоженное осиное гнездо. — Гермиона, прошу вас, посмотрите на меня. Вы можете что-то сказать? Голос врача доносился словно из другого конца длинного тоннеля. — Да, — её собственный голос прозвучал чужим, хриплым, будто она не пользовалась им несколько дней. — Что со мной? — Гермиона, вы находитесь в Мунго. Вы попали в аварию на магловском транспорте. Сначала вас доставили в их больницу, потом связались с Макгонагалл, и вас перевели к нам. У вас был перелом руки, много ушибов и сотрясение. Она переваривала информацию, жадно пожирая взглядом врача, словно он был книгой, в которой написаны ответы на все вопросы. — Почему связались с Макгонагалл? — голос дрогнул. — Где мои родители? Врач замялся и округлил глаза. Гермиона не понимала его реакции. — Мисс Грейнджер… Последнее, что вы помните, расскажите мне. Она зажмурилась. Веки казались тяжёлыми, словно на них положили по камню. В темноте зажмуренных глаз она попыталась ухватиться за что-нибудь — за картинку, за звук, за запах. — Помню лица родителей, — медленно сказала она, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть воспоминания. — Мы завтракали вместе. Потом я вышла из их дома. Помню дверь, синюю, с цветами на крыльце. Села в машину. А потом… ничего. Ничего. Чёрная пустота, как в старом телевизоре, который выключили и забыли. Мужчина взмахнул над ней палочкой, и над головой появились цветные линии. Золотистые, синие, красные. Они тянулись тонкими нитями, пульсировали, обрывались. — Интересно… Назовите ваше полное имя. — Гермиона Джин Грейнджер. — Возраст? — Полных 19 лет. День рождения — 19 сентября. — Что вы помните о своих родителях? — Мама Сара Грейнджер, папа Ричард Грейнджер. Дантисты. Живут в Англии. У них своя клиника в Лондоне. Обычные маглы. Я  у них была. Мама пекла пирог, — она почти улыбнулась, но улыбка застыла, потому что врач смотрел на неё слишком внимательно. — А до этого? Вы помните что-то про войну и Австралию? — Что? — Гермиона нахмурилась. — Мои родители никогда не были в Австралии. Они всю жизнь живут здесь. И при чём тут война? Война. Слово упало между ними тяжёлым, колючим комом. Оно казалось далёким, чужим, не имеющим к ней отношения. — Я не помню никакой войны, — добавила она тише, чувствуя, как внутри поднимается ледяная, липкая тревога. — Должна помнить? Врач переглянулся с медсестрой, стоявшей в углу. Гермиона заметила этот взгляд — короткий, быстрый, полный невысказанного. Голова стала ныть ещё сильнее — в попытках что-то вспомнить она будто натыкалась на глухую стену. Здоровой рукой Гермиона сжала одеяло — ткань была шершавой, больничной, пахло дезинфекцией и чем-то сладким. Она устало посмотрела на врача — в попытках понять, что не так и почему он задаёт странные вопросы о войне и Австралии. И тут она увидела его взгляд. Врач смотрел на неё с жалостью. Спокойной, профессиональной, но жалостью. Сердце кольнуло ледяной иглой. Когда он хотел что-то сказать, дверь в палату открылась, и в неё зашёл рыжий парень. Высокого роста. На лице куча веснушек — рассыпанных по коже, как песок по камням. Щёки были алыми, будто он бежал сюда несколько километров. Грудь тяжело вздымалась. — Милая, я так рад, что ты в порядке! Как же испугался. Он бросился к её койке, даже не спросив разрешения, и схватил за руку — сжал пальцы, крепко, собственнически. Гермиона отдёрнула руку, словно обожглась. Испуганно взглянула на парня. В груди застучало быстро-быстро. — Не трогайте меня! Кто вы? Лицо парня вытянулось. Веснушки будто побледнели. — Малыш, ты ещё злишься? — его голос заметался между обидой и раздражением. — Ну прости меня… Я перегнул палку. Но вот только не надо разыгрывать комедию. Разыгрывать комедию. Она не разыгрывала. Она правда не знала, кто это. Врач тяжело положил ему руку на плечо — медленно, осторожно, как отодвигают от края пропасти. — Мистер Уизли, не могли бы вы пройти со мной. Мисс Грейнджер нужно отдохнуть. Рон — её мозг автоматически зацепился за фамилию — с непониманием смотрел то на врача, то на неё. Взгляд скользнул по её лицу, по сломанной руке, по тому, как она вжалась в подушку, подальше от него. Он хотел что-то сказать. Не сказал. Послушно проследовал за врачом, и только тогда Гермиона заметила, что держит дыхание. Выдохнула, когда дверь закрылась. В палату заходила медсестра — тихая, круглолицая женщина — и начинала кружить над Гермионой, проверяя приборы, поправляя одеяло. А Гермиона смотрела в потолок и пыталась понять, почему в груди так больно, если её не били. И почему врач спросил про Австралию. Прошло почти два месяца с того момента, как Гермиона открыла глаза в палате реанимации клиники Мунго. Во-первых, она точно знала, что потеряла огромную часть своей жизни. Она не помнила друзей, приятелей, знакомых. Не помнила, что с ней было во время войны. И в целом осознание того, что её личность стёрлась в ноль, морально давило с каждым днём. Как если бы кто-то взял ластик и провёл им по всей её истории — остались только обрывки, только то, что держалось на поверхности. Два месяца она проходила реабилитацию, и целители укрепляли её ментальные стены, в попытках вернуть хоть какие-то воспоминания. Но безуспешно. Каждый сеанс заканчивался одним и тем же: пустота, тишина, ни одной зацепки. Первой, кто к ней пришла после того странного рыжего парня, была профессор Минерва Макгонагалл. Она, по наставлению врачей, мягко рассказала о родителях и что с ними стало. Гермиона слушала и не верила. Как она могла сама стереть им память? Как могла отправить их в Австралию? Это звучало как чужой страшный сон, но фотографии, которые принесла Минерва, говорили об обратном. Она принесла ей книги, старые газеты, школьные фотографии. И так же, по просьбе Гермионы, Минерва упросила врачей отдать ей результаты исследований с её родителями. Оказалось, Гермиона лично вела записи, записывала каждую мелочь, каждое заклинание, каждую безрезультатную попытку. Сейчас она делала то же самое. Милая медсестра по имени Люси принесла ей ежедневник. Он был толстым, в красивом твёрдом переплёте изумрудного цвета. На первой странице было написано: «Не позволяй чужому мнению о тебе стать твоей реальностью» — Лес Браун. Люси так же любезно принесла ей ручку, карандаш, стирательную резинку и цветные выделители. С того дня Гермиона стала делать записи и формировать по полочкам всю информацию, которую ей выдавали. Она штудировала выписки из газет, где говорилось о войне, — и везде она блистала на первых страницах. «Золотое трио», «Гермиона Грейнджер — лучшая ведьма своего столетия», «Подруга Гарри Поттера». Она смотрела на фотографии — движущиеся фигурки улыбались ей с пожелтевших страниц — и старалась уложить это в голове. Втиснуть в себя чужую жизнь, как ногу в слишком маленькую туфлю. Потом приходил Гарри. Он показался ей милым. Негромкий, взлохмаченный, с этими вечными очками, которые он постоянно поправлял, когда волновался. Он почти не говорил о войне — только о их дружбе. Как они ходили в Хогсмид, смеялись, танцевали на праздниках. Он показывал ей старые фотографии с движущимися фигурками: маленькая Гермиона, маленький Гарри, маленький Рон. Он смотрел на неё глазами побитого котёнка. И с каждым её «Я не помню» становился мрачнее тучи. Доставал что-то новое, показывал, надеялся. Гарри за два месяца пришёл три раза. Рыжий парень — Рон — два раза. Джинни — один раз. С Джинни оказалось тяжелее всего. Она не спрашивала, как Гермиона себя чувствует. Не пыталась понять. Она сразу ворвалась в палату, громкая и яркая, как пожарный сигнал, и начала рассказывать о парнях, о квиддиче, о том, как Гермиона раньше любила Рона. Она была бестактной, громкой, раздражающей. Ничего родного в этих людях Гермиона не чувствовала. И это пугало. Пугало так, что по ночам она лежала с открытыми глазами и вглядывалась в темноту, пытаясь понять: если она не чувствует связи с ними сейчас — чувствовала ли она её вообще тогда? Или просто привыкла, как привыкают к старой, неудобной, но знакомой обуви? Она отгоняла эти мысли. Слишком больно. Слишком страшно. И вот, 15 сентября её выписали. Она не поехала домой. Не стала отдыхать. Сразу — аппарационным прыжком — направилась в Хогвартс. Минерва всё это время приносила ей учебные материалы, готовила к должности старосты, потому что Гермиона слишком переживала. Панически, навязчиво боялась, что упустит нужный материал. Что окажется недостаточно хорошей. Что кто-то заметит её пустоту и скажет: «Ты уже не та Гермиона». Она боялась этого больше всего на свете.