Заново родиться

Драко курил за трибунами сигарету и смотрел вдаль, туда, где замерший Хогвартсский лес темнел тяжёлой стеной. Казалось, что их взаимоотношения с Гермионой опустились на уровень ниже. Они снова молча сидели по вечерам вместо обсуждения всего, что только можно было, и долгих дебатов. По утрам перестали вместе пить кофе и обсуждать дела старост на день. Она уходила раньше. Он делал вид, что спит. Он вспомнил тот вечер, когда Поттер сидел в их гостиной. Тогда Драко ушёл. Молча. Не сумел совладать с эмоциями в моменте — это явно была ревность, к которой он не привык. К которой не хотел привыкать. Он не хотел, чтобы Поттер что-то шептал ей на ухо. Не хотел, чтобы она снова ему улыбалась — той самой улыбкой, открытой и тёплой, которую Драко видел всего несколько раз и каждый раз завидовал тем, кому она доставалась. Сигаретный дым уносился вдаль вместе с потоком мыслей. — Эй, Хорек! — голос Поттера послышался из-за спины и приближался с каждым его шагом. — У тебя предзимняя депрессия? Драко не обернулся. Затянулся. Выдохнул. — Поттер, вот мне только тебя не хватало. — Тебя искал Блейз, и я думаю, он скоро тоже будет тут. — Гарри подошёл и встал рядом, опираясь локтями о перила. — Я, кстати, хотел спросить… Вы с Гермионой поругались? — С чего такие выводы? — голос Драко звучал ровно, но слишком ровно. Без привычной ленивой усмешки. — Ну, она какая-то тихая последнее время… — Гарри покосился на него. — Мне показалось это странным. Да и ты… — Просто наш Драко по уши влюблён в Грейнджер и боится в этом признаться даже себе, — раздался весёлый голос с другой стороны. Блейз. Конечно. Явился, не запылился. Драко медленно повернул голову. Посмотрел на Забини — ледяным, тяжёлым взглядом, от которого обычно первокурсники бежали в другой конец коридора. — Ой, Блейз. Иди нахуй, а, — сказал он спокойно, как о погоде. Блейз не обиделся. Только усмехнулся и поднял руки в жесте капитуляции. — Я молчу, молчу. Но ты хотя бы подумай над этим. — Я подумаю над тем, как снять сорок очков со Слизерина за нарушение личного пространства старосты, — отрезал Драко. Гарри стоял между ними, чувствуя себя неловко. — Слушай, Малфой, — начал он, — я не лезу в ваши дела, правда. Просто… — он запнулся, подбирая слова. — Она заслуживает быть счастливой. И даже если это счастье — ты. Драко замер. Потом медленно затушил сигарету о перила, пряча окурок в карман. — Ты слишком добрый для слизеринца, Поттер, — сказал он, не глядя на него. — Я и не слизеринец. — Заметно. Гарри усмехнулся. — Ладно, я пойду. Блейз, ты со мной? — А смысл здесь оставаться ? Он всё равно не признается. — Блейз вздохнул, но поплёлся за Гарри. — Драко, поговори с ней. А то вы оба ходите как варёные совы. Они ушли. Драко остался один. Он достал новую сигарету, но не зажёг. Покрутил в пальцах, глядя на лес. «Влюблён», — повторил он про себя слова Блейза.  Он сунул сигарету обратно в пачку. — Да пошло оно всё, — сказал он тихо и пошёл в замок. Он не знал, что Гермиона стояла у окна на третьем этаже и смотрела, как он курит за трибунами. Сквозь холодное стекло, сквозь расстояние. Видела, как подошёл Гарри. Как Блейз хлопнул его по плечу. Как Драко ушёл, не оглянувшись. Она прижалась лбом к стеклу. — Тоже мне, умник, — прошептала она. — Поговорить с тобой невозможно. Стекло было холодным. Губы дрожали. Она не знала, от холода или от чего-то другого. Рональд Уизли. Он никогда не думал о ком-то так трепетно и сильно, кроме себя. Нет, он конечно переживал за близких, но больше всего его волновала собственная шкура. Это было не то чтобы осознанное решение — просто так сложилось. Когда ты младший из братьев, когда у тебя вечно старые мантии и поношенные учебники, когда твои достижения тонут в громких именах братьев и лучшего друга — поневоле начинаешь думать только о том, как бы самому не упасть лицом в грязь. Он не отличался особым умом и чётко осознавал: фраза «отвага и слабоумие» — про него. Но Гермиона была полной его противоположностью. Умная. Талантливая. Сильная. Его это бесило и возбуждало одновременно. Ему нравилось, когда она нуждалась в нём. Просила его внимания. Смотрела снизу вверх, признавая, что и он на что-то способен. Это было не часто. Но было. Да, он отпускал шутки о её зазнайстве, делал упрёки в сторону внешности — волосы слишком пушистые, зубы слишком большие, юбка слишком короткая. Но он любил. Как мог. Он просто хотел, чтобы она была рядом. Чтобы помнила, чья она. Чтобы не смела смотреть на других. И сейчас он стоял по другую сторону трибун, слушая, как его лучший друг мило беседует со змеями. Гарри разговаривал с Забини. Улыбался. Спорил о чём-то, но без злости, а так — по-приятельски. Рон заметил странности ещё раньше: как Гарри и Гермиона обсуждали что-то в тайне, как Гарри смотрел на стол слизеринцев, как кивал Хорьку в знак приветствия на поле. Как будто всё, что они пережили вместе, больше ничего не значило. Рон был зол. Как никогда. Он дождался, пока все уйдут с поля, и ушёл следом. Зашёл в свою спальню, вытащил из-под кровати бутылку виски — припрятанную на чёрный день — и стал её осушать. Горькое, тёплое, обжигающее. Он пил прямо из горлышка, не чувствуя вкуса. — Она моя, — сказал он пустой комнате. — Была моей. Будет моей. Бутылка опустела наполовину, потом на три четверти. Рон сжимал её так, что костяшки побелели. — А эти… эти чёртовы змеи… уроды… — он запнулся, икая. — Зачем она с ними? Зачем? Ответа не было. Он уронил бутылку на пол, она покатилась под кровать, оставляя за собой тёмное мокрое пятно на ковре. Рон лёг на спину, глядя в потолок. Перед глазами стояло одно лицо. Гермиона. С короткими волосами. В юбке, которая раньше была длиннее. С этой её улыбкой, которую она дарила всем, кроме него. — Я верну тебя, — прошептал он. — Верну. Даже если ты не хочешь. И закрыл глаза. Сон не приходил. Где-то в коридорах Хогвартса, в башне старост, Гермиона сидела у камина с книгой и чувствовала, как по спине пробегает холод. Без причины. Просто — мурашки. Она поёжилась и закуталась в плед. Драко за стеной не спал. Он слышал, как она переворачивает страницы. Как иногда вздыхает. Он хотел выйти. Сказать что-нибудь. Спросить, не замёрзла ли. Предложить чай. Но не вышел. А Рон тем временем допил виски и провалился в тяжёлый, мутный сон, где Гермиона снова смотрела на него. Как раньше. С любовью. Проснулся он с больной головой и пустыми руками. Её рядом не было. И он знал, что она не придёт. Поэтому он срочно решил действовать. Этим же днём он поджидал её у лестниц. — Гермиона, мы можем поговорить? — Он смотрел ей в глаза и мило улыбался. Та самая улыбка, которая когда-то казалась ей милой, а теперь выглядела чужой, натянутой, почти жалкой. Гермиона слегка нахмурилась, но кивнула. — Тебе тяжело, я понимаю… — Рон сделал шаг ближе. — Но я соскучился, милая. Правда. Она нервно цокнула каблуком по каменному полу. Она уже слышала эти речи. И ей они порядком надоели. Одно и то же — раз за разом, как заезженная пластинка. — Хватит, — сказала она твёрдо. — Я уже сто раз объясняла. Я не могу тебе ответить тем же. Да, фрагменты памяти частично возвращаются, по крупицам. Но это прошлое. А я живу настоящим. Рыжий открыл рот, пытаясь сказать что-то ещё, но Гермиона подняла руку, останавливая его. — Давай закончим на этом. Если тебе больше нечего сказать, я пойду. Она развернулась, делая шаг к лестнице. И тут он схватил её за запястье. Крепко сжал — так, что кости хрустнули. Она пискнула от боли и неожиданности. Он дернул её назад, с силой прижимая спиной к перилам, нависая сверху. — Что, решила стать как они?! — прошипел он, и в его глазах полыхнуло что-то тёмное, дикое. — Как все эти дуры? Слизеринской шлюшкой? Запах перегара ударил в нос. Гермиона замерла на секунду — от страха, от отвращения. А потом он уткнулся в её шею. Это было последней каплей. Гермиона, уловив момент слабости, свободной рукой вытащила палочку и быстрым движением откинула его назад заклинанием. Рон отлетел к стене, больно ударившись плечом. — Рональд Уизли, ты мерзкий! — голос сорвался на крик, но она уже не контролировала себя. Она развернулась и побежала. Вверх по лестнице. Не оглядываясь. Сжимая палочку так, что костяшки побелели. В ушах стучала кровь, и всё тело дрожало — от гнева, от унижения, от того, что она позволила этому случиться. Она ввалилась в гостиную башни старост, тяжело дыша, прислонившись спиной к стене. — Грейнджер, что с тобой? — Драко поднялся с кресла. — Малыши заставили тебя бегать? Он смотрел на неё пристально — слишком пристально. Заметил её дрожащие руки, сбитое дыхание, бледное лицо. Гермиона тут же собралась. Выпрямилась. Сложила руки на груди, пряча трясущиеся пальцы. — Всё хорошо, — сказала она ровно. — Устала просто. — Ты врёшь. — Малфой, оставь. Он не двинулся с места. — Грейнджер, — голос стал тише, спокойнее. — Кто? — Никто. Я сама разберусь. — Судя по твоему виду, ты уже разобралась. — Он кивнул на её запястье. — У тебя синяк будет. Гермиона опустила взгляд. На коже уже проступали красные следы от пальцев — пять отметин, как клеймо. Она прикрыла руку рукавом мантии. — Это не твоё дело, — сказала она тихо. — Живём в одной башне, Грейнджер. Твоё дело — моё дело, хотим мы этого или нет. Она подняла на него глаза. Серые, спокойные, без жалости — но с чем-то другим, от чего сердце кольнуло. — Уизли, — выдохнула она. — Рон. Он поджидал у лестниц. Схватил. Сказал… — она запнулась. — В общем, ничего нового. Драко молчал несколько секунд. Потом спросил — очень тихо: — Он тебя ударил? — Нет. Просто держал. — Просто держал, — повторил Драко, и в его голосе прозвучало что-то опасное, ледяное. — Грейнджер, это не «просто». Это нападение на старосту. Это как минимум отчисление. — Я не буду жаловаться Макгонагалл. — Это почему же? — Потому что он… — она замялась, — он был моим другом. Когда-то. Я не хочу разрушать ему жизнь. Но если он подойдёт ещё раз… — Он не подойдёт, — перебил Драко. — Откуда ты знаешь? — Потому что я ему не позволю, — сказал он так спокойно, будто речь шла о погоде. И в этой спокойной уверенности было что-то пугающее. Гермиона смотрела на него, не зная, что ответить. — Ты не должен за меня вступаться, — сказала она наконец. — А я и не вступаюсь, — ответил Драко, отворачиваясь к окну. — Я просто не люблю, когда кто-то трогает моё… мою соседку. Он поправился почти незаметно. Но Гермиона услышала. Она опустилась в кресло, закрыла лицо руками. Некоторое время они молчали — только камин потрескивал да где-то в стене шуршали портреты. — Драко, — позвала она тихо. — М? — Спасибо. Он не ответил. Только подошёл, накинул ей на плечи плед и молча сел в своё кресло. Они сидели так до самого вечера — не говоря ни слова. Но в этой тишине было всё, что нужно. Драко сдержал обещание. Следующим днём он стоял в коридоре за углом башни Гриффиндора и покорно ждал, пока Уизли выйдет. Внутри рвался бешеный пёс, готовый разорвать. Каждой клеткой тела, каждой частицей ненависти, которая копилась годами — не только за Гермиону, а за всё. За школьные годы. За войну. За то, что этот рыжий придурок всегда получал всё, даже не заслуживая. Но он обещал Гермионе не калечить его. Поэтому, когда после очередной сигареты мимо него проходил Рон, Драко схватил его за шкирку и притянул к себе — резко, одним движением, прижимая спиной к холодной стене. — Уизли, вот объясни мне, — голос сочился ядом. — Ты настолько тупой, что решил себе позволить тронуть Грейнджер? Рон дёрнулся, пытаясь вырваться, но хватка Драко была мёртвой. — А что? — оскалился он, сверкнув глазами. — Я тронул твою игрушку? Подстилка теперь испорчена? Малфой вспыхнул. С колена он нанёс удар в живот — резкий, хлёсткий, вложив в него всю силу многолетней сдерживаемой ярости. Рон согнулся пополам, хватая ртом воздух. — Ещё раз скажешь про неё хоть слово — я сломаю тебе челюсть, — процедил Драко, наклоняясь к самому его уху. — Ещё раз подойдёшь к ней — я сделаю так, что ты забудешь дорогу в Большой зал. Понял меня, Уизли? Рон не ответил. Только хрипел, сплёвывая слюну на каменный пол. — Я спросил, — Драко схватил его за волосы, заставляя поднять голову, — ты понял? — П… понял, — просипел Рон. — Умница. Драко разжал пальцы. Рон сполз по стене, сжимаясь в комок и держась за живот. Драко поправил мантию, стряхнул невидимую пыль с рукава. — Если я узнаю, что ты ещё раз её тронул, — сказал он спокойно, глядя сверху вниз, — я не буду разбираться, прав ты или нет. Я просто сделаю тебе больно. Очень. Сильно. И мне за это ничего не будет. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. В коридоре остался только Рон — согнутый, униженный, с горящим от стыда и злости лицом. — Убью, — прошептал он, глядя вслед удаляющейся фигуре. — Убью, козёл. Но встать и догнать не решился. Драко вернулся в башню. Гермиона сидела у камина с книгой, делая вид, что читает. — Где ты был? — спросила она, не поднимая головы. — Гулял, — ответил он, снимая мантию. — Драко. — Что? — Ты пахнешь его одеколоном. Он замер на секунду. Потом усмехнулся, сел в своё кресло и взял газету. — Не твоего ума дело, Грейнджер. Она отложила книгу, посмотрела на него — долго, изучающе. — Ты не убил его? — Он дышит. — Значит, ты его хотя бы не убил, — она почти улыбнулась. — Я довольна. — Ты слишком мягкая. — А ты слишком суровый, — парировала она. — Наверное, поэтому мы и сработались. Драко не ответил. Но уголок его губ дрогнул. Они снова замолчали. За окном темнело. Камин потрескивал. И где-то далеко, в другом конце замка, Рональд Уизли сидел в пустой гостиной Гриффиндора и сжимал в кулаке пустую бутылку, обещая себе, что это ещё не конец.