Беглые омеги и их проблемы

Чонгук стоял в комнате рядом с массивным столом вожака, за которым восседал Сокджин, склонившись над какими-то бумагами, исписанными мелким, убористым почерком, и терпеливо ждал ответа на свой вопрос, который казался ему простым и понятным, но почему-то вызывал у вожака заминку, словно речь шла о чём-то очень сложном и неоднозначном. Вечернее солнце уже давно спряталось за горизонт, оставив после себя только багровую полоску на самом краю неба, и по стенам комнаты бродили тени, отбрасываемые от пламени свечей и факелов, которые мерно покачивались от сквозняка, создавая причудливые узоры на бревенчатых стенах. — Сокджин, я пришёл спросить у тебя совета, куда мне отвести этого омегу после того, как он очнётся? — повторил Чонгук, скрещивая руки на груди и стараясь говорить спокойно, хотя внутри у него всё кипело от невысказанных эмоций. — Кихен отказался от него и не желает иметь с ним ничего общего, а сам он пока без сознания, и я не могу оставить его у себя, потому что это не моя ответственность. — Оставь его себе, — так просто и спокойно заявил Сокджин, даже не поднимая головы от бумаг, и это было так обыденно, как будто он предложил Чонгуку взять с полки ненужную книгу или подобрать с земли потерянную монету, а не распоряжался судьбой живого человека, которого уже один альфа вышвырнул на улицу как ненужную вещь. Чонгук растерялся, его брови взлетели вверх от неожиданности, потому что он никак не ожидал услышать от вожака такой простой и одновременно абсурдный ответ, который противоречил всему, что Сокджин говорил ему раньше. — Не ты ли говорил мне всего лишь полгода назад, что я совершенно не готов обрести семью и заботиться об омеге? — возразил Чонгук с нотками обиды и недоумения в голосе. — Ты тогда сказал, что я слишком молод и горяч, что мне нужно сначала повзрослеть, а потом уже думать о паре и о детях. Что изменилось за эти полгода, почему ты вдруг переменил своё мнение? — А что, ты хочешь сказать, что твои поступки стали более обдуманными и взвешенными, чем раньше? — Сокджин наконец поднял голову и посмотрел на Чонгука в упор, острым, как лезвие ножа, проницательным взглядом. — Вначале ты приютил у себя в доме сумасшедшего деда, который спалил свой дом, и никто другой не соглашался взять его к себе, потому что он опасен и непредсказуем, а ты взял, не задумываясь о последствиях. Хотя ему был уже построен новый дом. Ты не общался с ни с кем, ни с кем не водишь дружбы, сидишь в своей избе на окраине, когда не охраняешь границы и только одного Юнги иногда допускаешь до общения с тобой, и то потому, что он сам настойчиво лезет в твою жизнь, а ты просто не можешь его прогнать. О каком омеге вообще может идти речь в такой ситуации, когда ты сам не способен построить нормальные отношения с другими, не говоря уже о том, чтобы заботиться о паре? Сокджин откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, его лицо стало каменным и непроницаемым. — И сегодня, разве это был обдуманный поступок? — продолжил он с насмешкой. — Не ты должен был бросаться в погоню и возвращать сбежавших омег. Хосок мог бы справиться с этим сам, это его пара, его ответственность, а ты вмешался в чужое дело. Зачем тебе это было нужно, объясни мне? — Так что, надо было бросить его там одного, в горах, без сознания, чтобы его задрал медведь? — взорвался Чонгук ещё громче, а в груди у него закипела обида на несправедливость от этих слов. — Хосок забрал бы свою пару и ушёл, а второй, так и остался бы там! Мы и так еле успели отогнать от них медведицу, которая уже кружила неподалёку, чувствуя запах крови, и если бы мы пришли на минуту позже, то нашли бы только растерзанные тела, и тогда кто бы виноват был? — Это его судьба, и если судьба ему уготовила смерть в горах от когтей медведя, значит, так и должно было случиться, — холодно ответил Сокджин, и в его голосе не было ни капли сочувствия или сомнения. — Он отказался от нашего выбора, отказался от альфы, которого ему предложили, даже не попытавшись узнать его получше, не дав ему ни единого шанса. Он устроил побег, и мало того, что сбежал сам, так ещё утянул с собой второго, который уже был пристроен к хорошей семье, и создал лишние проблемы Хосоку. Такие омеги нам не нужны, они приносят только хаос и разрушения, и чем быстрее он бы покинул нашу деревню, тем лучше бы было для всех нас. — Сокджин, ты хоть слышишь себя? — Чонгук взбесился, и это была та редкая, глубокая ярость, глаза запылали алым туманом, он почувствовал, как его клыки слегка проступили из-под верхней губы, а кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. — Ты у него спросил, хочет ли он этого альфу, устраивает ли его Кихен, нравится ли ему его запах, его внешность, его характер? Он молодой, дерзкий, наивный, понятия не имеет о наших законах и традициях, а ты его вот так сразу носом в картошку, как щенка, которого суют в миску с незнакомой едой! — Не забывайся, Чонгук, и не смей повышать на меня голос в моём собственном доме, — Сокджин медленно поднялся со стула, опираясь кулаками о стол, и его фигура нависла над Чонгуком как скала, готовая обрушиться в любой момент. — Вожак в этой стае я, и только я буду решать, как поступать с пришлыми и как распределять их между альфами. Они чужаки, они не нашего рода, не нашей крови, и они не достойны наших лучших воинов, не достойны сильных и уважаемых альф. Хосок выбрал себе омегу, потому что он его истинный, и я не против, потому что Хосок заслужил это. А второй — баламут и пустозвон, и только Кихен ему пара, такой же никчёмный и неуживчивый, как и он сам. Чонгук выпустил пар, выдохнув сквозь зубы, его ярость начала понемногу утихать, потому что спорить с вожаком было бесполезно, и он это знал лучше других. Он был в корне не согласен с решением Сокджина, но уважение к старшему альфе и многолетняя привычка подчиняться воле вожака заставили его сдержать язык и не говорить того, о чём потом пришлось бы пожалеть. Он уже понял для себя, что Тэхён необычный омега, не такой, как все, молодой, горячий, безрассудный, но не глупый, и что этот парень заслуживает лучшей участи, чем быть пристроенным к Кихену или выброшенным в горы на съедение животным. — Так что мне с ним делать, Сокджин? — спросил он, стараясь говорить ровно и спокойно, хотя внутри у него всё ещё бушевал ураган эмоций. — Я не могу держать его у себя вечно, потому что это неправильно, и люди будут говорить, что я насильно удерживаю чужого омегу, которого мне не доверяли. — У тебя есть два пути, — ответил Сокджин, садясь обратно на стул и снова принимаясь за свои бумаги, давая понять, что разговор подходит к концу и он не намерен больше тратить на него время. — Либо ты отводишь его к озеру, на то место, где ты его забрал, и оставляешь там, забывая о нём навсегда. Либо ты оставляешь его у себя, но не в качестве пары, не как своего омегу, а просто как временного гостя, которому ты предоставляешь кров и еду до тех пор, пока я не подберу для него следующего альфу из тех, кто ещё не имеет пары и готов взять на себя ответственность за такого проблемного омегу. Ты должен помнить, Чонгук, что этот омега не для тебя, ты не готов к семье, и я не позволю тебе связать свою жизнь с человеком, который принёс в нашу деревню только хаос и беспорядок. Я приведу тебе достойного, спокойного, послушного, воспитанного, твоего истинного, который будет радовать тебя и заботиться о твоём доме, а этого, земляничного, мы пристроим к другому альфе. Подумай до утра, и завтра скажешь мне своё решение. Разговор был окончен, и Сокджин полностью погрузился в свои бумаги, не обращая больше на Чонгука никакого внимания. Чонгук покинул дом вожака встревоженный, слегка задумчивый, с тяжестью на душе и с кучей сомнений, которые терзали его изнутри, не давая покоя. Так что же ему сделать, как поступить правильно, чтобы не нарушить законов стаи, но и не погубить невинного человека? Отвести его сейчас в горы — это верная смерть. Оставить с собой, значит сделать его общим омегой для стаи, переходящим из рук в руки, от одного альфы к другому, и это было бы самой жестокой участью, которую только можно представить для человека, который ещё недавно был свободным. Чонгук вернулся в свою комнату, осторожно притворив за собой дверь, и снова посмотрел на омегу, который лежал на его кровати, раскинув руки в стороны с такой беззаботностью, будто это была его собственная постель и он имел полное право занимать на ней столько места, сколько душе угодно. Парень был свободным и спокойным в своём сне, и на его лице играла лёгкая, едва заметная улыбка, которая делала его похожим на ребёнка, которому снится что-то очень приятное и радостное, и эта улыбка тронула что-то глубоко внутри Чонгука, вызвав смутное, незнакомое чувство, которое он не мог определить и не хотел анализировать. Перевязанная лекарем голова, с аккуратно закреплённой повязкой, которая слегка пропиталась лекарственной мазью, пахнущей травами и мёдом, напоминала о том, что случилось ранее. Он вспомнил о крови, которая текла по виску и пачкала светлую рубашку, и о том страхе, который сковал сердце Чонгука, когда он увидел, как омега совсем обмяк в его руках и перестал подавать признаки жизни. Чонгук сел рядом с кроватью на деревянный стул, который стоял у изголовья, и, оперевшись локтями на колени, уставился в одну точку на противоположной стене, думая о том, как же ему поступить и что делать с этим странным, непредсказуемым омегой, который перевернул его тихую, размеренную жизнь с ног на голову всего за один день. В его доме уже жил один полоумный старик, который не давал покоя ни ему самому, ни его соседям, и именно из-за этого старика Чонгук стал закрытым, необщительным и избегал лишних контактов с другими членами стаи, потому что ему надоело выслушивать насмешки и косые взгляды в адрес своего деда. Что поделать, если этот старик, который распугал всех своими странными предсказаниями и не всегда адекватным поведением, был его родным дедом, единственным близким человеком, оставшимся у него после смерти родителей, и Чонгук не мог выгнать его, как советовали некоторые, не мог предать единственного родственника, даже если тот приносил ему одни неприятности и проблемы. О том, что они родные знали немногие в деревне, только самые старые, которые помнили его деда ещё молодым и здоровым. Он сидел, дремал, борясь со сном, который наваливался на него тяжёлыми, липкими волнами после долгого и насыщенного дня, и сам не заметил, как его тело соскользнуло со стула и переместилось на самый край кровати, туда, где лежал Тэхён, и он просунул уголок подушки себе под ухо, устраиваясь поудобнее, глубоко вдыхая ровный, мягкий земляничный аромат, который исходил от омеги и который успокаивал его лучше любой травы, расслаблял напряжённые мышцы и оседал на языке мягким, сладким и вкусным, как свежее варенье, осадком. Чонгук уснул, так ничего и не решив, провалившись в глубокий, чёрный сон без сновидений. А утром он проснулся от того, что ему было жарко, очень жарко, и этот жар исходил не от печки и не от солнца, а от тела, которое прижималось к нему со всех сторон, обвивая его руки и ноги с каким-то настойчивым, почти отчаянным усердием, будто искало защиту и тепло. Чонгук открыл глаза и понял, что омега перебрался к нему во сне и теперь спал, прижавшись к его груди, положив голову на плечо, смешно причмокивая губами, как щенок, которого оторвали от тёплого бока папы-омеги, и его дыхание было ровным и спокойным, а сердце билось где-то совсем близко, почти в унисон с сердцем Чонгука. Чонгук улыбнулся, глядя на это безмятежное лицо, на сомкнутые веки, на разметавшиеся по подушке волосы, и не оттолкнул омегу, хотя мог бы легко скинуть его с себя одним движением и встать с кровати, делая вид, что ничего не произошло. Почему-то ему стало приятно, необычно, тепло и спокойно, и он поймал себя на мысли, что это чувство похоже на нежность, на что-то хрупкое и драгоценное, что нужно беречь и охранять. Он ещё никогда не просыпался в кровати не один, его никогда так не обнимали во сне и не прижимались к нему в поисках покоя и защиты, и это было настолько новым и непривычным, что у него перехватило дыхание. Нет, у него, конечно, были омеги, он не был отшельником и не собирался им становиться, он проводил гоны, договариваясь с теми, кто был согласен на временную связь без обязательств, но оставаться на ночь или кого-то обнимать после этого, он никогда не позволял себе такой роскоши. Это было слишком интимно, слишком близко, слишком опасно. Альфа боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот момент, этот хрупкий покой, который вдруг опустился на него с первыми лучами солнца, и он лежал неподвижно, растекаясь лужицей в собственной кровати, ощущая, как к нижней части его тела приливает кровь, и это было привычное утреннее состояние для молодого и здорового альфы, но сейчас он знал, что причина этого не в том, что он просто захотел, а в том, что рядом с ним пахло земляникой, и этот запах действовал на него как самый сильный возбудитель, какой только можно было представить. Это было удивительно, потому что он никогда не реагировал так на запах другого оборотня, никогда не терял контроль над своим телом от одного только аромата. Вдруг глаза омеги широко распахнулись, ясные, без сонной поволоки, и в увеличившихся зрачках Чонгук увидел сначала удивление, потом непонимание, а потом настоящий, неподдельный ужас, когда парень осознал, в чьих объятиях он проснулся и как близко находится лицо альфы от его лица. А потом Чонгук почувствовал, как его тело отрывается от кровати и летит на пол от сильного, неожиданного толчка руками и ногами, и он не успел сгруппироваться, чтобы приземлиться мягко, потому что толчок был таким резким, что всё произошло за долю секунды. — Ты что задумал, альфа недоделанный? — Тэхён уже сидел на кровати, поджав под себя ноги, и натягивал покрывало на своё обнажённое тело, поднимая его до самого горла и зажимая край руками. — Ты, значит, решил воспользоваться моментом, да? Подкараулил меня, когда я был без сознания, слабый и беспомощный, чтобы лишить меня чести и достоинства, в то время как я даже сопротивляться не мог? Не для тебя растили цветочек, не тебе его срывать, понял? Не смей протягивать свои лапы, пока я тебе их не оторвал вместе с тем местом, которым ты думал всю ночь, пока я спал! — Больно надо, не шибко-то твой цветочек и красивый, чтобы из-за него рисковать, — огрызнулся Чонгук, поднимаясь с пола и потирая ушибленное место, и вообще, впервые его выкинули из собственной кровати, крайне его возмущая такой несправедливостью. — Поверь мне, я в своей жизни видел омег и получше, и покрасивее, и с более приятным характером, так что ты не зазнавайся. — Зачем ты меня раздел? — потребовал строго ответа Тэхён, как прокурор на допросе. — Почему я голый, что случилось, где моя рубашка, и где, в конце концов, Чимин? Что ты сделал с моим другом, где он и почему я не вижу его рядом со мной? Он со всей строгостью, на которую только был способен в своей позе с натянутым до подбородка покрывалом, смотрел на альфу, и его глаза метали молнии, а щёки покрылись румянцем от возмущения или, может быть, от того смущения, которое он всячески пытался скрыть за напускной агрессией. — Притащил тебя к себе, потому что не смог бросить у озера на растерзание диким животным, и если ты думаешь, что мне это было в радость, то ты глубоко ошибаешься, — Чонгук не останавливался, загибая пальцы для наглядности и медленно шагая вперёд, ближе к кровати, где сидел взъерошенный и напуганный омега, сжимающий покрывало так, будто это был его последний оплот в этом безумном мире. — Раздел я тебя, потому что ты был весь в крови и грязи, так как разбил себе голову и упал прямо в мокрую траву, и я, знаешь ли, не хотел, чтобы ты испачкал мою единственную кровать своими окровавленными одеждами и грязными ногами, потому что стирать эти пятна потом пришлось бы мне, и это занятие не из приятных, особенно когда ты не спал всю ночь, сидя рядом с потерявшим сознание омегой. И да, я тебе обтёр лично влажной тряпкой. Он подошёл вплотную к кровати, нависая над Тэхёном своей широкой, мощной фигурой, говорить он стал тише, но твёрдо и уверенно. — И последнее, твой друг сейчас у своего альфы, он счастлив и доволен, и наверняка не дерётся с Хосоком с утра пораньше, как это делаешь ты со всеми, кто пытается тебе помочь, и не устраивает истерик из-за того, что кто-то посмел его спасти и положить в свою постель, чтобы он не замёрз и не истёк кровью на холодной земле. Чонгук заметил, что покрывало сползло с парня, оголив длинные, стройные ноги, которые почему-то притягивали его взгляд с невероятной силой, и он никак не мог отвести от них глаз, потому что кожа на этих ногах была такой гладкой и золотистой, что хотелось прикоснуться, провести пальцами от щиколотки до колена и выше, туда, где покрывало всё ещё скрывало самое интересное. Он наклонился, схватил край покрывала и резко набросил его обратно на оголившиеся ноги, укутывая омегу до самых пяток, чтобы не искушать себя и не смотреть туда, куда смотреть было совсем не обязательно. Тэхён вздрогнул от этого движения, потом надулся пуще прежнего, выпятив нижнюю губу, как обиженный ребёнок, его брови сошлись к переносице, когда он принялся шарить рукой по голове в поисках источника боли. — Как так получилось, что я разбил голову? — спросил он, прикасаясь к перевязанному месту кончиками пальцев и морщась от резкой боли, которая вспыхнула в этом месте в одно мгновение, будто кто-то воткнул туда раскалённую иглу. Чонгук молчал, и его лицо было непроницаемым, как каменная маска, потому что признаться в том, что виной всему был он, было бы сейчас стратегической ошибкой, которая могла стоить ему хрупкого, но доверия. — Ладно, это уже не важно, наверное, — сказал Тэхён, махнув рукой и сменив гнев на милость, потому что начал понимать, что альфа всё-таки его принёс к себе домой, перевязал, уложил в кровать, и хотя его коробило от мысли, что его щупали голым, но ведь тот тоже был мужиком, а значит, ничего особенно постыдного в этом не было. — Но зачем я в твоей кровати, это было обязательно? — В моём доме всего две кровати, — ответил Чонгук с раздражением, он устал объяснять очевидные вещи. — Вот, — оживился Тэхён, поднимая указательный палец вверх, как студент, который знает правильный ответ на экзамене, — был же вариант положить меня на вторую кровать, и вопрос был бы закрыт! — На второй кровати спит мой дед, — медленно, по слогам, как ребёнку, произнёс Чонгук, сверля омегу взглядом. — Ты хочешь спать с ним в одной постели? Дед любит обниматься по ночам, совсем как ты и храпит громко, иногда кусается. Тэхён замолчал и замер, представив себе эту картину, и на его лице отразилась такая смесь ужаса и отвращения, что Чонгук едва сдержал улыбку. Альфа воспользовался этой заминкой, взял стул, который при его падении отлетел к стене, присел напротив Тэхёна, положив локти на колени и сцепив пальцы в замок, всем своим видом показывая, что сейчас начнётся серьёзный разговор, от которого зависит многое. — Выслушай меня, омега, и постарайся не перебивать, потому что я говорю это один раз и только для того, чтобы ты понимал, в какой ситуации оказался, — начал Чонгук спокойно и размеренно. — Меня зовут Чон Чонгук, я альфа, и я не твой спаситель, и не твоя пара, которую тебе даровал вожак по своему решению. Я тот, кто просто пожалел тебя, когда увидел, лежащего без сознания и не бросил умирать в одиночестве, потому что твоего друга Хосок всё равно бы забрал, а Кихен за тобой не пошёл. Ты бы остался один на один с горами и лесом, который полон хищников. Он сделал паузу, давая парню время осознать услышанное, и продолжил. — У тебя есть два варианта, так что слушай внимательно и выбирай тот, который тебе больше подойдёт. Чонгук смотрел на замолчавшего омегу и снова поймал себя на мысли, что любуется его милым лицом, красивой длинной шеей, острой ключицей, которая выглядывала из-под покрывала и манила его, как маяк в ночном море. Он снова выпустил немного успокаивающего феромона, чувствуя, что омега постепенно расслабляется, его плечи опускаются, пальцы перестают судорожно сжимать край покрывала, и колючие иголки, которые торчали из него во все стороны, понемногу прячутся обратно. Значит, время для диалога наступило, и можно говорить дальше, не боясь, что его ударят коленом в пах, как это уже случилось с Кихеном. — Первый вариант: ты прямо сейчас, как только встанешь на ноги и сможешь передвигаться, уходишь из этого дома, из этой деревни и покидаешь границы нашей стаи навсегда, и никто тебя останавливать не будет, потому что чужакам здесь не место, если они не принимают наших законов и не хотят жить по нашим правилам. — А Чимин? — вдохновенно, с надеждой, которая загорелась в его глазах как спичка, ответил Тэхён. — Я без него не уйду, мы с ним вместе пришли и вместе уйдём, это не обсуждается. — Чимин нашёл свою пару, и эту пару он принял, и теперь у него есть альфа и своя семья, и ты должен понять, что никто не позволит ему уйти, потому что это запрещено нашими законами, — Чонгук сказал это, как отрезал. Тэхён не мог в это поверить, сидел с открытым ртом и хлопал глазами, будто услышал, что снег в аду пошёл. Как же так, они же с другом столько лет вместе, прошли огонь, воду и медные трубы студенческих вечеринок, а тут вот так, раз — и всё, он выбрал какого-то Хосока и забыл о нём? — А второй вариант? — спросил Тэхён, и его голос уже звучал без прежнего энтузиазма, устало и обречённо. — Второй вариант: ты остаёшься у меня, но на время, пока тебе не подберут другого альфу, более подходящего и терпеливого, чем Кихен, но ты должен вести себя подобающе, как любой добродетельный омега, который уважает законы нашей стаи, — Чонгук начал перечислять условия. — Ты должен приносить пользу тому дому, в котором живёшь, помогать по хозяйству, готовить, убирать, стирать. Ты должен почитать свою пару и слушаться его во всём. Ты должен рожать детей, когда наступит необходимость, потому что это главное предназначение омеги в стае. И ты должен вести себя так, чтобы твой альфа гордился тобой и не стыдился показать тебя другим. Тэхён кивал после каждого слова Чонгука, приоткрыв рот в немом упрёке, и его глаза становились всё больше и круглее, но он решил дослушать альфу до конца, чтобы потом иметь полное право сказать всё, что он обо всём этом думает. Чонгук ещё долго рассказывал ему о правилах бытия и устоях общины, о том, как правильно ухаживать за домом, как угождать альфе, как воспитывать детей, но омега уже знал со стопроцентной вероятностью, что никакая пара ему не нужна, детей рожать он не будет, да и вообще это невозможно физиологически, и жить с мужиком он тоже не собирается, потому что он любит девушек, и ничего с этим не поделаешь. Но уходить без друга он не будет, это тоже твёрдое и нерушимое решение, а значит, остаётся только одно. — Сделка, я заключаю с тобой сделку! — протрубил, как горн Тэхён, подпрыгивая на кровати от возбуждения. Чонгук замер с открытым ртом. Тэхён дёрнулся, и покрывало коварно скользнуло вниз, обнажая фигуру омеги до критически важных органов, показывая мягкий, плоский животик, два нежно-розовых ореола груди, острые ключицы, длинную шею, на которой билась тонкая венка. Омега не обратил на это никакого внимания, слишком увлечённый своей идеей, и даже не заметил, что взгляд альфы прикован к месту чуть выше пупка. — Я один без друга никуда не пойду, это точно и переубедить меня не получится, — затараторил Тэхён, жестикулируя руками так активно, что покрывало сползало всё ниже и ниже. — А второй вариант, который ты мне предложил, меня, мягко говоря, не устраивает, потому что я не собираюсь становиться чьей-то собственностью и выполнять чьи-то прихоти. Значит, так, — он вдохновенно посмотрел на альфу, и в его глазах загорелся огонь авантюриста, который только что придумал гениальный план. — Я остаюсь с тобой, прямо здесь, в этом доме, и мы будем жить вместе. Но, сожительствовать с тобой как муж с мужем я не собираюсь, я не гомофоб, конечно, но предпочитаю женский пол, так что не пойми меня неправильно. Детей рожать я тоже не буду, это стопроцентное и бесповоротное решение, потому что рожать мне просто нечем, не откуда, понимаешь?! Тэхён развёл руками в стороны, демонстрируя свою мужскую природу во всей красе, и покрывало снова коварно соскользнуло вниз, открывая всё, что только можно было открыть. По комнате мгновенно разлился густой, одуряющий феромон шалфея, который смешался с земляничным ароматом, создав такую гремучую смесь, что у Чонгука закружилась голова, и откуда-то из глубины его горла вырвался слабый, сдавленный стон, который омега даже не заметил, потому что был слишком увлечён изложением сути своей гениальной сделки. — Ты помогаешь мне найти отсюда выход, и ты же помогаешь мне с Чимином сбежать обратно в цивилизацию, к нормальным людям, к телефонам и интернету, — Тэхён ткнул пальцем в воздух. — Потому что я не верю в оборотней, не верю в альф и омег, не верю во все эти ваши сказки, и хочу домой. — А мне какой с этого интерес? — прохрипел альфа, и его голос сел от напряжения, потому что он изо всех сил старался не смотреть туда, куда не следовало, но глаза предательски скользили по обнажённому телу омеги, которое, казалось, светилось в утренних лучах солнца. — Что я буду иметь от этой сделки, объясни мне, пожалуйста? — Раз меня тебе не доверили, такого ценного экземпляра, значит, уважением вожака и своих соплеменников ты не пользуешься, — выдал Тэхён чрезвычайно уверенно. — А я готов повысить твой рейтинг, сделать тебя популярным, и скоро вся деревня будет говорить о тебе с восхищением и завистью! Чонгук подозрительно скривился, представив себе, что именно о нём будут говорить, и эта картина ему совсем не понравилась. — Я не буду мешаться у тебя под ногами, обещаю, стану для тебя невидимым, вообще незаметным, как привидение или как комнатное растение, — Тэхён сложил пальцы крестом и поднял их вверх, демонстрируя серьёзность своих намерений. — Крест даю, вот этот самый, самый настоящий, не поддельный. А как только мы убежим из вашей сектантской деревни обратно в большой мир, тебя вообще сделают героем, спасителем бедных соплеменников, и, возможно, даже памятник поставят на центральной площади. Ну что, идёт? Чонгук смотрел на этого безумного омегу с его крестом из пальцев, с его развевающимся покрывалом, с его обнажённым телом, которое уже успело запечатлеться в его памяти до мельчайших подробностей, и отчётливо понимал, почему Кихен от него отказался. Потому что этот омега был не просто колючим и дерзким, он был неукротимым, неуправляемым, и в нём горел такой огонь свободы, который мог спалить дотла любого, кто попытается его приручить. — Но спать в одной кровати я с тобой не собираюсь, это даже не обсуждается, — продолжил говорить Тэхён с командирскими нотками. — Ты будешь спать на коврике у кровати, как верный пёс, который охраняет покой своего хозяина. Ну что, по рукам? Чонгук молчал, и в голове его проносились мысли, одна тревожнее другой. Он понимал, что сейчас обманывает этого наивного омегу, который не знает ни о своей судьбе, которую ему уже выбрал вожак, ни о том, что его друг уже вряд ли согласится сбежать с ним, потому что Хосок успел его очаровать и привязать к себе, ни о том, что выбраться из долины невозможно одиноким омегам из-за диких зверей. И он, Чонгук, точно не будет ему в этом помогать, потому что это против законов стаи, и за такое изгоняют. — Хорошо, — сказал Чонгук ровно и спокойно, а глаза продолжали ласкать каждый изгиб обнажённого тела омеги, который, кажется, забыл, что на нём нет одежды. — Но я должен тебя предупредить, кроватей в доме действительно две, одна занята моим дедом, и спать с ним в одной постели ты не захочешь, а вторая моя. И на коврике я спать не буду, потому что я её люблю. Так что если ты хочешь остаться, ты можешь спать на коврике сам, на полу, или на лавке, или где тебе будет удобно, но мою кровать я никому не отдам. Тэхён задумался, покусывая нижнюю губу, и его лоб прорезала глубокая морщина. — Ладно, — сказал он наконец, тяжело вздыхая. — Кровать у тебя и правда большая, почти траходром. Будем спать вместе, но с условием. Это моя половина, — он ткнул пальцем за спину, в левую часть кровати, — а это твоя половина, — он ткнул в правую. — И никаких нарушений границ, никаких прикосновений, никаких случайных объятий во сне. Договорились? Он опустил взгляд вниз и только в этот момент заметил, что покрывало почти полностью сползло и прикрывает только самое-самое, только то, что в приличном обществе принято скрывать. Его лицо залилось краской от макушки до ключиц. — Ой, — пискнул он, дёргая покрывало на себя и закутываясь в него по самый подбородок, как в кокон. Подняв глаза, он увидел пошлую, удовлетворённую улыбку на лице альфы, который смотрел на него с таким выражением, будто только что выиграл в лотерею джекпот. Тэхён не выдержал, схватил подушку и запустил её в голову Чонгука, но альфа ловко поймал её одной рукой, громко и заразительно рассмеявшись, впервые за много месяцев. — Будешь так пялиться, я тебе глаз выколю! — пробормотал Тэхён, зарываясь лицом в одеяло и стараясь не думать о том, как много его голого тела этот наглый альфа только что увидел и, кажется, остался очень доволен увиденным.