Raising effect: chains

Versace Tears

      Путь в больницу был таким же мрачным, как и дорога из неё. Хёнджин сидел на заднем сиденье Range Rover и курил сигареты одну за одной. Он не спал вторые сутки. Усталость начинала съедать тело, пожирая последние ресурсы. Но сдаваться было нельзя. Жалеть себя — тоже. Она там. Из-за него. Ей хуже. Гораздо.       Дым всё ещё висел в лёгких, когда через двадцать минут он стоял у входа в больницу, сжимая в пальцах ремень сумки с её вещами. Белые стены. Запах антисептика. Всё вызывало отвращение и страх. Резкие напоминания о том, как мало в его жизни осталось власти. О том, что деньги не могут исправить сломанное.       Он шагал по коридору, как в замедленной съёмке. Мимо сновали врачи, медсёстры, родственники. Но он не слышал ничего. Только знал — в конце пути дверь с номером. За ней — Мелисса. Та, что стерла его прежний мир до основания и заняла собой всё освободившееся пространство.       Походка была чёткой, деловой. Образ влиятельного, уверенного бизнесмена срабатывал автоматически. Внешне — идеальный мужчина. Внутри… обломки.       Приближаясь к палате, он сразу заметил тревожное. У двери стоял мужчина в чёрном костюме — массивный, словно шкаф, с выправкой охранника. Под ухом блестела прозрачная гарнитура. Но это был не его человек. Не из его людей. Что-то сжалось в груди.       Хёнджин проигнорировал бугая. Тот заметно напрягся, но промедлил — статус Хвана внушал уважение. Хёнджин толкнул дверь и вошёл.       Следующее зрелище он запомнит на годы. Мелисса лежала на кровати, уставившись в потолок пустым, безжизненным взглядом. Лицо — бледное. Волосы растрёпаны. Капельница. Перебинтованная рука. Она даже не моргнула, когда он появился.       — Даже не думай! — раздался резкий окрик, и толчок в грудь заставил Хёнджина пошатнуться.       Отец Мелиссы был в ярости. Мужчина был ниже ростом Хёнджина, но это не помешало ему пойти в наступление. Красные от свежих слёз глаза смотрели на зятя испепеляющим взглядом.       — Что ты с ней сделал?! — Эван Рассел Йон вытолкнул Хёнджина из палаты, так и не дав тому зайти. — Мелисса была самым жизнерадостным ребёнком и подростком! — Охранник рядом напрягся, готовый сорваться на Хвана в любую секунду. — Я доверил тебе здоровую, красивую и полную жизни дочь. Во что ты её превратил?!       Хёнджин стоял и не знал, что сказать. Не будь это её отец — ему было бы плевать. Но этот человек был важен. Он — семья. Он — старший. Он — тот, кто вырастил ту, кого Хёнджин разрушил.       — Я могу объяснить… — попытался он возразить, но голос прозвучал жалко и неуверенно. Что он мог объяснить, когда и так всё было понятно?       — Мне не нужны твои жалкие оправдания и ложь! Я видел её руки! Ты пытал её! — отец с яростью ткнул пальцем в грудь Хвана. Для Хёнджина такие замашки были как красная тряпка, но разум его удерживал. Он лишь сжал ручки сумки так, что дорогая дублёная кожа захрустела в ладонях.       — Господин Йон, пожалуйста, давайте обсудим всё спокойно, — Хван с выпрямленной спиной попытался перевести разговор в деловую плоскость. Эван — бизнесмен. Профессионал… Должен быть.       — Не смей мне рот затыкать, сосунок! То, — он махнул рукой в сторону палаты, — что лежит там — это не моя дочь! — Его губы задрожали, глаза снова налились влагой. — Она даже не моргает! Сукин ты сын! Она — всё, что у меня осталось после смерти Лиз… моей жены. Я всю жизнь старался ради Мелиссы, а ты уничтожил её за какие-то два месяца!       — Вы не понимаете. Я забочусь о ней, — голос Хёнджина дрожал. Он знал, что виноват. Но сейчас нельзя было показывать слабость. Не перед другим мужчиной. Не перед тем, кто имел на неё куда больше прав.       Руки Эвана сжались в кулаки, его лицо налилось злобой. Он хотел разорвать зятя. Уничтожить. Но понимал: его возможности сейчас ограничены. Без экспертизы ничего не доказать. А скандал не на руку ни ему, ни Мелиссе. Они в Корее — чужие. А статус Хёнджина всё ещё значил многое.       — Ты больше не подойдёшь к ней! — процедил Эван. — Я не позволю тебе приблизиться ни на метр! Я разрываю контракт.       Решение было сказано раньше, чем обдумано. Условия слияния компаний были жёсткими. Брак — пожизненный. Отец хотел дочери уверенности и стабильности. Но теперь понимал — он ошибся. Стабильность без безопасности ничего не стоит.       Глаза Хёнджина расширились от ужаса. Возмущение, страх, боль — всё рухнуло разом.       — Нет. Вы не можете… Вы потеряете почти всё, — он сказал это не угрожая — констатируя. Хотя сам понял, что звучит это как манипуляция.       Старший мужчина лишь горько усмехнулся:       — Я готов потерять всё, если это спасёт её.       Кулаки Хёнджина задрожали. Услышанное было слишком страшным. Слишком недопустимым. Слишком, чтобы принять.       — Вы не можете! Я ЛЮБЛЮ ЕЁ!! — отчаянный, беспомощный крик эхом разнёсся по пустому коридору. Признание, после которого не осталось сил. Словно, произнеся это вслух, он сам признал своё поражение.       — Любишь? — Эван не скрывал презрения. Признание показалось ему абсурдным. — Ты называешь это любовью? Отнять у неё свободу? Счастье? Жизнь?       — Я её муж…       Хёнджин едва шевелил губами, его зрение затуманилось, слёзы размыли образ мужчины перед ним. Слова были беспомощными, как молитва. Слишком поздняя — но в них была надежда.       — Был, — холодно отрезал Эван, поворачиваясь к палате. — Завтра я заберу её отсюда. Домой. В Австралию.       — Нет! Вы не можете! — Хёнджин бросился за ним, паника накрыла, как волна. Его жена? Увезти? Без него?!       — Стой.       Телохранитель перегородил проход с холодной точностью, готовый к действию при малейшем сигнале.       Отец Мелиссы обернулся в последний раз. Мужчина, на которого он теперь смотрел, уже не был тем отполированным, уверенным бизнесменом, которому он когда-то отдал дочь.       — Мои адвокаты свяжутся с тобой. Я не буду подавать в суд и не стану оспаривать контракт. Компания останется твоей, как указано в договоре. Я подвёл Мелиссу — и возьму на себя полную ответственность за эту ошибку.       Эван Йон скрылся за дверью палаты. Хёнджин словно окаменел. Он не мог поверить. Он — человек, который всегда контролировал всё и всех — оказался самым беспомощным существом на свете.       Она была там, за дверью. Сломленная, потерянная, но живая!       — Мелисса! — Хёнджин рванул вперёд, не в силах больше терпеть убийственную боль. Она здесь! Она должна знать! Он всё понял! Он готов меняться! Пару шагов — и он рядом с ней. — Мелисса! Я здесь!       Мощные руки охранника жёстко перехватили его за плечи.       — Вам нужно уйти, — спокойный, ровный голос телохранителя звучал, как насмешка. Этот человек — никто. Ни семья, ни друг. Но даже у него сейчас было больше прав, чем у Хёнджина.       — Убери руки! Не трогай меня! — Хван вывернулся, резким движением оттолкнув мужчину. Слёзы текли по лицу, не скрываясь. В дорогом костюме от Versace он был сейчас больше похож на промокшего под дождём уличного кота, чем на статусного наследника корпорации.       — Послушайте. Мне правда жаль, но Вам лучше уйти, — охранник остался стоять твёрдо, но уважительно.       Хёнджин всхлипнул. Глухо, жалобно. Закрыл лицо ладонью, задрав голову вверх, сдерживая беззвучные рыдания. Хотел что-то сказать, но ком в горле не дал. Вместо слов — резкий выдох. Он сжал ремень сумки в кулаке и резко всучил её охраннику.       Развернулся. Ушёл.       Он бы сжёг планету, если бы это могло вернуть её. Но всё было бесполезно. Всё, что он любил, осталось за больничной дверью. Навсегда.

⛓️

      Путь до офиса был размытым, стёртым из памяти. Хёнджин словно очнулся в лифте. В здании, где всё началось. Здесь, в этом лифте, Чан впервые встретился с Мелиссой. Здесь же началась её преследуемая трагедия.       Его чуть не стошнило от отвращения к себе.       Звук «дзынь» — и двери распахнулись.       Он почти бегом бросился в кабинет Бана, игнорируя поклоны и приветствия сотрудников.       — Вышла! — крикнул он, влетая в просторный кабинет.       Секретарша, стоявшая рядом с Чаном, застыла, как олень в свете фар.       — Не поняла? Я сказал, вышла отсюда!       Он грубо оттолкнул девушку в сторону. Та отшатнулась, бросила испуганный взгляд на начальника и быстро убежала, сдерживая слёзы.       — Хёндж… ты не имеешь права так обращаться с м…       Мощный удар кулака в лицо заставил Чана качнуться назад и вжаться в кресло.       — Я потерял её! — сорвалось с губ Хвана.       Чан медленно вытер уголок губ большим пальцем. Тонкая струйка крови размазалась по коже. В его тёмных глазах мелькнуло не удивление, а что-то гораздо холоднее. Расчёт.       Он откинулся на спинку кресла, будто это была просто очередная деловая встреча.       — Ты всегда теряешь то, что не можешь контролировать, — его голос звучал спокойно, почти с насмешкой. — Ты ждал благодарности? Любви? Думал, она забудет, что мы с ней сделали?       Хёнджин тяжело дышал. Его руки дрожали. Костяшки горели. Всё тело просило броситься снова, разорвать его. Но слова Чана ранили сильнее, чем удары.       — Она порезала себе вены из-за нас, — выплюнул Хёнджин. — Из-за тебя. Из-за того, что ты продолжал давить…       — А ты позволил мне. — Чан ухмыльнулся, медленно подаваясь вперёд. Кровь тонкой струйкой стекала с рассеченной губы, но он будто не ощущал боли — словно та была недостойна внимания. Его пальцы лениво постукивали по подлокотнику кресла. Медленно. Насмешливо. — О, да ладно. Не начинай переписывать историю, Хёнджини. Тебе это тоже нравилось. Или ты уже забыл, как сильно у тебя вставал, когда она умоляла тебя о пощаде?       Резкий вдох. Всё тело Хёнджина напряглось, как струна. Стыд и ярость сплелись в единый, невыносимый ком.       Память — предатель. Дрожащие бёдра. Горячая влага. Голос Мелиссы, шепчущий его имя, как проклятие.       — Я был болен, — прошипел он. — И ты тоже.       Чан засмеялся — громко, нагло. Беспощадно. И у Хёнджина скрутило желудок.       — Тогда зачем ты здесь? Просишь совета у монстра, который помог тебе разрушить её?       Челюсть Хёнджина сжалась так сильно, что заболела. На миг он даже представил, как обхватывает руками горло Чана и сжимает, пока издевательский голос не затихнет навсегда.       — Потому что только ты знаешь, насколько всё зашло далеко, — наконец выдавил он сквозь зубы. Признание было как пепел на языке. — Ты знаешь, что мы сделали. Что я сделал. А теперь… — его голос дрогнул. — Теперь я должен это исправить.       Чан долго смотрел на него. Улыбка исчезла, уступив место чему-то иному — холодному и проницательному. Он медленно выпрямился и вытер губу белоснежным платком.       — Некоторые вещи не исправляются, Хёнджин-а, — произнёс он почти задумчиво. — Но если ты действительно хочешь попробовать… придётся сжечь себя заживо.       Повисла тишина. Напряжённая. Давящая.       Грудь Хёнджина тяжело вздымалась. Костяшки побелели от сжатия. Эти слова были не метафорой. Это было приговором.       Сжечь себя заживо.       Разве не этим он уже занимался с той самой секунды, как увидел Мелиссу на полу в крови?       — Скажи, как, — потребовал он. Голос хрипел, сорванный. Это не было мольбой. Но было чертовски близко.       Чан резко выдохнул через нос, бросив окровавленный платок на стол. Когда он заговорил снова, голос его был пугающе ровным, без привычной издёвки:       — Отпусти её.       Хёнджин вздрогнул, словно его ударили.       — Нет. — Ответ вырвался сразу, на инстинктах. Отпустить — значит потерять. Насовсем. Значит признать поражение. Значит…       — Если ты действительно хочешь всё исправить… — Чан наклонился вперёд, и их взгляды встретились. Больше в его лице не было ни иронии, ни пренебрежения. Только жестокая честность. — Тогда перестань притворяться, что это про искупление. Это не для неё, хён. Это для тебя. Чтобы ты мог жить, не вспоминая, что разрушил человека до основания.       Каждое слово — как удар молота. Хёнджин хотел возразить. Закричать. Всё отрицать. Но правда обвивала рёбра колючей проволокой и не отпускала.       — Так что уйди, — продолжил Чан тихо. — Подпиши всё, что сунет тебе её отец. Исчезни. Это единственное, на что ты вообще способен. Это и будет твоим покаянием.       В кабинете повисла гробовая тишина. Старший делал больно, но он был прав… Впервые в жизни Хёнджин задумался о том, чтобы сдаться…

⛓️

      Дождь хлестал по окнам пентхауса, размывая неоновые огни Сеула в тонкие потёки цвета и света.       Хёнджин вышел из лифта, попадая в тёмную, холодную и теперь такую ненавистную квартиру. Сделав всего пару шагов в сторону гостиной, он остановился. Тихо. Темно. Пусто. Его больше никто не ждёт. Никто не боится. Никто не любит. Ощущение полной пустоты, равносильной смерти…       Он сглотнул ком, собравшийся из боли, одиночества и самобичевания. Весь день Хёнджин провёл с Чаном — курил, пил, пытался утопить своё горе, но боль никуда не уходила. И уже не уйдёт. Потому что Мелисса изменила всё. Не желая того, она отомстила самым страшным способом — она разрушила его до основания.       Тихий всхлип прорезал гробовую тишину. Потом ещё один. Облокотившись о стену, Хёнджин медленно сполз вниз и осел на пол. Теперь он знал, каково ей было тогда ночью, в той проклятой VIP-комнате. Нет, в него никто не проник — по крайней мере, физически. Но сейчас он бы с радостью поменялся: осязаемая боль казалась легче этой — душевной.       К ноге прикоснулась мягкая шерсть. Энджел тёрся о протянутую ногу. Без слов. По-мужски. Хёнджин всхлипнул громко и горько.       — Эээй, кроха. Привееет, — пробормотал он, притянув кота к себе и прижав к груди. Почесал макушку. — Я забыл о тебе. Представляешь?       Кот настороженно обнюхал хозяина. Табак и алкоголь не пришлись по душе — он попытался вырваться, выпуская когти и оставляя зацепки на дорогой рубашке.       — Чшшш… — Хёнджин гладил кота, успокаивая. — Я знаю. Она пахла вкусно… Её больше нет. — Он разрыдался в голос, утыкаясь подбородком в густую шерсть. — Она больше не вернётся сюда.       Энджел поёрзал, но в итоге остался в объятиях, затихнув с тихим урчащим звуком. Пушистая вибрация, ритмичное движение лапками — как будто сам кот пытался утешить.       Хёнджин прижался лицом к его шерсти, позволяя слезам катиться. Они жгли. Но он не останавливался. Не хотел.       — Прости, — выдохнул он, хрипло и глухо. — Я облажался, пиздец как… Я так, сука, жалею…       Он извинялся перед котом. Жалко. Абсурдно. Но кот — единственный, кто сейчас слушал. Единственный, кто не осуждал, не требовал объяснений.       И только сейчас Хёнджин понял, почему она просила завести кота. Почему на их свадьбе, имея возможность требовать всё, она просила лишь об этом. Он тогда подумал — мелочь. Прихоть. Чтобы занять себя. Пока он живёт своей жизнью. Но это был не просто кот. Это был друг. Утешение. Тишина в те ночи, когда она плакала, и тепло, когда её никто не касался. Конечно, она хотела его. Конечно, нуждалась.       Теперь он нуждался в том же…

⛓️

      Лёгкий аромат остывшего утреннего кофе.       Гробовая тишина. Удушающая.       Просторный кабинет. И двое за столом.       Хёнджин достал пачку сигарет из кармана дорогих брюк. Медленно поднёс одну к губам. Зажёг. Сделал затяжку. Словно контролирует хоть что-то.       Мужчина напротив чуть поморщился. Курение в офисе запрещено. Даже в личном. Но кто осмелится сделать замечание человеку, который прямо сейчас добровольно хоронит сам себя?       — Здесь не курят, — пробормотал юрист с безнадёжным выражением лица. Мужчина средних лет, собранный, в очках. Привыкший к скандалам, но не к таким.       — Здесь ничего не происходит, — отозвался Хёнджин, выпуская дым.       Намёк был понят. Даже корпоративный юрист знал: в кабинете Хвана о происходящем не говорят. Это правило существовало с начала его карьеры. Неважно, что он делал — подписывал секретные контракты или трахал секретаршу. Об этом не спрашивают.       Хёнджин сидел за столом в чёрной рубашке, бледный, с мутным взглядом.       — Я не понимаю, — наконец заговорил юрист, аккуратно перекладывая бумаги. — Вы добровольно отказываетесь от контрольного пакета, сливаете личные активы в её траст, подписываете развод с отягощающим пунктом вины… и не требуете компенсации.       Он поднял глаза.       — Могу я узнать причину?       — Нет, — Хёнджин затянулся сигаретой.       Юрист вздохнул, терпеливо:       — Хван-ним, я обязан убедиться, что Вы в адекватном состоянии. Что Вами никто не манипулирует. Вы ведь понимаете, на что идёте? По условиям контракта, в случае развода по Вашей инициативе — Вы теряете всё. Буквально. Долю, бренд, лицензию на имя, пост в совете директоров. По договорённости с её отцом весь бизнес переходит под контроль семьи Йон. Она остаётся безупречной, Вы — проигравший.       Хёнджин только посмотрел на него. Долго и глухо:       — Это моё решение. Окончательное. И тебе не нужно знать почему.       — Но хотя бы дайте мне причину, которую я могу использовать перед советом, — мягко попросил юрист. — Перед инвесторами. Люди захотят знать, почему Вы вдруг отказываетесь от всего, во что вложили лучшие годы своей жизни.       — Потому что я больше не хочу, чтобы моё имя хоть в чём-то стояло рядом с её.       Юрист откинулся в кресле. Щёлкнул пальцами по столу. Хмыкнул:       — Значит, всё-таки женщина… Я так и подумал. Но знаете, Вы не первый, кто через это проходит. Некоторые оставляют после развода машину, некоторые — дом. Но Вы… Вы оставляете империю.       — Я оставляю себя, — тихо ответил Хёнджин. — Это всё, что у меня есть.       Юрист замолчал. Впервые за всё время он не знал, что сказать.       Тишина повисла в воздухе. Её нарушал только слабый тик-так настенных часов. Хёнджин снова затянулся сигаретой, наблюдая, как клубы дыма лениво расползаются по комнате. Его мысли путались, сталкивались, исчезали.       Наконец юрист откашлялся:       — Ну что ж, если Вы абсолютно уверены… — он собрал бумаги в ровную стопку. — Я подготовлю документы. Нам нужно будет назначить встречу с мистером Йоном и его юридической командой, чтобы всё финализировать.       Хёнджин кивнул рассеянно, туша сигарету в хрустальной пепельнице. Он чувствовал себя отстранённо, как будто наблюдает за чьей-то чужой жизнью. Всё было не по-настоящему. Он здесь — но как тень.       — По условиям развода Вы лишаетесь лицензии на имя, прав на бренд, долей в дочерних компаниях и любых совместных патентах. Также передаются Ваши личные активы, купленные за последние два года, включая недвижимость. Всё это по доброй воле, но с формулировкой “утрата доверия”. — Хёнджин снова кивнул. — Значит, Вы остаётесь только с бизнес-центром в Сынсу-доне, инвестициями, зарегистрированными до брака, и… репутацией. — Юрист усмехнулся. — Что ж. Репутация — штука ненадёжная.       — Я знаю.       — Отказ от прав, передача контроля, развод с виной — на фоне слухов, молчания, без единого комментария? Вы отдаёте им не только деньги. Вы отдаёте лицо. А в Корее…       — В Корее любят сплетни, — Хёнджин усмехнулся, туша сигарету. — Дадим им пищу.       Юрист вздохнул, покачал головой:       — Это самоубийство карьеры, Хван-ним. Вы понимаете это? Как только слухи дойдут до прессы, инвесторы разбегутся. Партнёры откажутся. Вас вышвырнут из любого проекта, где имя хоть как-то связано с ней. Вы станете изгоем.       Хёнджин пожал плечами, доставая следующую сигарету:       — Пусть бегут. Пусть шепчутся. Мне уже всё равно.       Старший мужчина нахмурился, в голосе прорезалась тревога:       — Неужели? Вы построили империю, сынок. Пожертвовали всем. И теперь просто… отдаёте?       Хёнджин закурил, вдохнув поглубже. Никотин почти не чувствовался — тело притупилось.       — Есть вещи важнее денег.       Юрист фыркнул с сарказмом:       — Какие? Любовь? Честь? Это роскошь для тех, кто может себе её позволить. Люди вроде нас…       Хёнджин поднял глаза. Впервые за много минут он посмотрел прямо на собеседника. Его взгляд был уставшим. Старым. Но твёрдым:       — Тогда, может быть, я больше не хочу быть “людьми вроде нас”.       Адвокат замолчал. Моргнул. Как будто услышал нечто, чего не ожидал. Не от него. Не в таком кабинете. Не под дымом сигарет.       Хёнджин медленно выдохнул. Сигарета едва заметно дрожала в его пальцах. Он этого даже не почувствовал. — Просто… приготовь бумаги.       Юрист замолчал. Долго. Потом медленно кивнул:       — Понял. — Он поднялся. — Я всё оформлю.       Хван остался сидеть. Пальцы так и дрожали. Но в груди — впервые за долгое время — было чисто. Пусто. Болезненно. Но чисто.       Хёнджин сидел в своём офисе один. Тишина давила со всех сторон. Он смотрел на закрытую дверь, а в голове звенело от только что принятого решения. Он действительно собирался выбросить всё, что построил? Всё, ради чего столько лет жертвовал собой? Взгляд скользнул к фотографии в рамке — они с Мелиссой на свадьбе. Такая красивая, несчастная. Такая… невинная, но всё равно пытающаяся жить.       Внутри что-то болезненно сжалось. Он вспомнил её крик, слёзы, то, как она умоляла его остановиться. А он не остановился. Взял, что хотел. Плевать на последствия. Но теперь последствия настигли его. Преследовали и в итоге уничтожили изнутри.       Он взял фотографию в руки, провёл пальцем по её пытающемуся улыбаться лицу.       — Прости, — прошептал он, теряя фокус на намокающем изображении.