Негасимая звезда

Мир не умещался. Регулус сидел на краю кровати — своей кровати, в своей комнате, которую Кикимер хранил нетронутой шестнадцать лет, в которую почти силком запихал его тот, кто назвался Сириусом, — и смотрел на свои руки. Они дрожали. Не от страха. От слабости. Мышцы, которые шестнадцать лет лежали без движения, отказывались подчиняться. Каждое движение давалось через боль. Каждый вздох — через усилие. Но боль была не главным. Главным было то, что времени не прошло. Для него. Для его тела. Для его сознания, которое помнило вчерашний яд, вчерашнюю воду, вчерашних инфернусов. А сегодня — сегодня ему говорят, что прошло шестнадцать лет. Он уснул в конце семьдесят девятого. Сейчас девяносто пятый. Шестнадцать. Но для него — ни одного дня. Он поднял голову. В углу комнаты висело зеркало — старинное, в тяжёлой серебряной раме, с гербом Блэков наверху. Он встал. Ноги подкосились, он ухватился за спинку кровати, устоял. Сделал три шага к зеркалу. Каждый шаг — как через болото. И посмотрел. Из зеркала на него смотрел восемнадцатилетний мальчик. Бледный, худой, с тёмными кругами под глазами, но восемнадцать. Не больше. Те же волосы. Тот же разрез губ. Та же родинка у левого уха. Он провёл пальцами по щеке. Гладкая. Молодая. — Я не изменился, — сказал он вслух. Голос звучал хрипло, но это была его голос. Не старика. Не взрослого. Его. Шестнадцать лет. Ни одного дня. А они.. они все изменились. Он вспомнил Сириуса. Того, кто стоял в склепе и протягивал руку. Сириус всегда был старше — на три года, целую вечность в детстве. Но сейчас.. сейчас этот человек выглядел старым. Не просто взрослым — изношенным. Лицо в морщинах, которых не было. Волосы длинные, грязные, с сединой у висков. Глаза — мёртвые, даже когда он улыбался. «Это Сириус?» — спрашивал себя Регулус. «Это тот, кто смеялся надо мной на платформе девять и три четверти? Тот, кто называл меня маменькиным сынком и сбежал из дома, потому что не мог больше дышать одним воздухом с отцом?» Этот старый, измождённый человек с руками узника? Регулус отвернулся от зеркала. Голова кипела. Мысли не слушались. Они прыгали, как испуганные кнезлы: пещера — вода — руки инфернусов — проснулся — Сириус старый — шестнадцать лет — Кикимер — медальон — где матушка? Он позвал. — Кикимер. Эльф появился раньше, чем затихло эхо. Он стоял на пороге, сложив руки на груди, и смотрел на Регулуса с таким выражением, от которого у того защемило сердце. Это была не просто преданность. Это было обожание. Смешанное с ужасом, что хозяин снова исчезнет. — Да, хозяин Регулус? — Где моя матушка? Кикимер опустил голову. — Хозяйка.. она.. она покинула этот мир, хозяин. В тысяча девятьсот восемьдесят пятом. Регулус закрыл глаза. Восемьдесят пятый. Он умер в семьдесят девятом. Значит, она прожила без него шесть лет. Шесть лет в этом доме. Одна. С Кикимером. С портретом мужа, который.. который.. — А отец? Кикимер молчал. Но молчание эльфа говорит громче слов. — Когда? — спросил Регулус. Голос не дрогнул. — Вскоре после вас, хозяин. Восемьдесят первый. Хозяин Орион.. он не смог пережить потерю. Сердце. Регулус сел обратно на кровать. Ноги больше не держали. Отец умер от разбитого сердца. Орион Блэк, который никогда не был Пожирателем, который смотрел на увлечение сына Тёмным Лордом с тревогой, но не вмешивался, потому что «Блэки сами выбирают свой путь». Он умер, потому что его младший сын, его надежда, его правильный сын, выбрал путь в могилу. Для всей семьи. А мать осталась одна. Регулус представил её. Вальбурга Блэк, урождённая Блэк. Женщина из стали и гордости. Она никогда не плакала при посторонних. Никогда не признавала слабости. Но он знал. Он помнил, как она смотрела на него, когда он вернулся домой после посвящения в Пожиратели. В её глазах были и гордость, и страх. Страх, который она прятала за улыбкой. Она не хотела этого. Никогда не хотела. Но Регулус был так уверен, так молод, так глуп. Он думал, что служит великой цели. Что делает имя Блэков ещё более значимым. А на самом деле он просто сбежал. Сбежал от дома, где всё напоминало о Сириусе. Сбежал от материнской любви, которая душила его своей тяжестью. Сбежал к тому, кто обещал ему величие, а дал только смерть. И она осталась одна. В этом доме. С Кикимером. И с портретом мужа, который молчал. И с сердцем, разбитым на куски. — Она.. — Регулус сглотнул. — Она знала? Что я сделал? Кикимер поднял голову. В его глазах стояли слёзы. — Я не рассказал ей, хозяин. После того, как вы не вернулись. Хозяин приказал молчать, Кикимер не рассказывал. Кикимер хотел, но он клялся хозяину, что не расскажет. Кикимер виноват.. — Не виноват. Регулус не плакал. Блэки не плачут. Но он сидел на кровати, сжимая край одеяла, и внутри него что-то ломалось. Не громко. Не с треском. Тихо. Как лёд на весенней реке. Он не умер. А она умерла. Она умерла, думая, что он мёртв. Она провела шесть лет в этом доме, не зная, что её младший сын отдал жизнь за то, чтобы украсть кусок души монстра. И она ни с кем не могла поговорить. Потому что она Блэк. А Блэкам не бывает больно. — Я хочу увидеть её портрет, — сказал Регулус. — Иди. Я спущусь сам. — Хозяин, вы не можете… — Я сказал, что спущусь сам. Кикимер поклонился и исчез. *** Спуск по лестнице занял у него десять минут. Десять минут унижения. Каждая ступенька была испытанием. Ноги дрожали, руки хватались за перила с такой силой, что белели костяшки. Он дважды чуть не упал. И каждый раз останавливался, закрывал глаза, ждал, пока перестанет кружиться голова. «Я Блэк», — твердил он себе. «Я выпил яд Тёмного Лорода и не умер. Я пролежал мёртвым шестнадцать лет и проснулся. Я спущусь по чёртовой лестнице.» На последнем пролёте он услышал голоса. Чужие голоса. В его доме. Он замер. Из гостиной доносился гул. Несколько человек. Женский голос — тот самый, из склепа, Молли, как её назвали. Мужской — Сириус. Ещё кто-то. Смех. Звяканье посуды. Посуда. Регулус двинулся дальше, забыв о боли. Он прошёл через тёмный коридор, мимо портретов предков, которые провожали его шёпотом: «Регулус?.. Не может быть… Регулус вернулся?» — и вышел в гостиную. И остановился. Стол. Его стол. Тяжёлый дубовый стол, за которым семья Блэк обедала три поколения. На нём стояла чашка. чашка. Фарфоровая. Из любимого сервиза его матери. И никакого блюдца. Регулус смотрел на эту чашку, и в его голове что-то зашипело, как змея. «Это фамильный фарфор», — подумал он. «Семейный сервиз, который матушка привезла из Франции. Серебро с чернью. Герб на каждой ручке. И они ставят его.. так.. так.. » Он перевёл взгляд на людей. Их было трое. Здесь, по крайней мере. Сириус сидел в кресле у камина, развалившись, как у себя дома — хотя у него никогда здесь не было дома, он сам от него отказался. Рядом с ним мужчина с рыжими волосами и добрым, глуповатым лицом. Артур Уизли, понял Регулус по цвету волос. Кровь предателя. Тот самый, который возится с маггловскими штучками и позорит магический мир. Молли, судя по всему, стояла у стола и разливала чай. Из его чайника. В его чашки. Без блюдец. Она что-то говорила, но Регулус не слышал слов. Он слышал только звон посуды. Его посуды. На его столе. И тут его взгляд упал на стену. Портрет матери был завешен. Кто-то — эти люди, эти чужаки, эти кровные предатели — накинули на портрет Вальбурги Блэк плотную ткань. Серую, убогую, как маггловская тряпка. Они закрыли её. Спрятали. Как ненужную вещь. В голове у Регулуса перестало кипеть. В ней стало тихо. Абсолютно тихо. Он шагнул в комнату. — Кто, — сказал он, и голос его прозвучал тихо, но в тишине гостиной он прозвучал как удар хлыста, — посмел тронуть портрет моей матери? Все замерли. Молли обернулась, держа в руках чайник. Увидела его — бледного, шатающегося, но стоящего прямо — и её лицо стало сначала испуганным, потом виноватым. — Мистер Блэк.. я.. — Не «мистер Блэк». — Он сделал шаг вперёд. Ноги дрожали, но он не остановился. — Моё имя Регулус Арктурус Блэк. Глава рода Блэк. Хозяин этого дома. И я спрашиваю: кто посмел осквернить портрет моей матери? Сириус встал. — Рег, успокойся. Это я попросил.. — Ты? — Регулус повернулся к брату. Глаза его горели. — Трусливо сбежавший? Отказавшийся от имени? Ты, которого мать выжгла с гобелена, как паршивую собаку? Ты посмел завесить её портрет? В моём доме? — Это наш дом, — сказал Сириус, и в его голосе появились стальные нотки. — Нет. — Регулус шагнул к нему. Каждый шаг давался через боль, но он не показывал слабости. — Ты отказался от этого дома. Ты ушёл. Ты оставил её. А я остался. Я был тем, кто сидел с ней за ужином. Я был тем, кто слушал её рассказы о деде Поллуксе. Я был тем, кто убирал её волосы, когда она болела. А ты? Ты был в Азкабане, так ты сказал, пока вел меня? Или в норах у грязнокровок? Да и в целом, какая разница. — Регулус… — Ты не имеешь права называть меня по имени. Он повернулся к портрету. Прошёл мимо стола, мимо Молли, которая замерла с чайником в руках, не зная, куда себя деть. Подошёл к стене. Схватил ткань и рванул. Пыль. Запах старости. И — её лицо. Вальбурга Блэк смотрела на него с холста. Такая же, как он запомнил. Острые скулы. Тёмные волосы, убранные в строгую причёску. Губы, сжатые в вечном неодобрении. Но глаза… глаза были другими. В них не было той холодной стали, которую он помнил. В них была усталость. И боль. И пустота. Она смотрела на него. И не узнавала. — Регулус? — голос портрета был тихим, хриплым. Не таким, как в памяти. — Регулус, это ты? Сынок? И тут Регулус понял. Она не знала. Она не знала, что он вернулся. Она провела десять лет на этом портрете — десять лет после своей смерти — думая, что он мёртв. Думая, что её сын сгнил в какой-то пещере. Думая, что она никогда его больше не увидит. — Мама, — сказал он. Голос дрогнул. Впервые. И портрет ожил. Вальбурга Блэк — женщина, которая никогда не плакала при сыновьях, которая выжгла собственного первенца с фамильного древа, которая кричала так громко, что стёкла в окнах дрожали, — она смотрела на своего младшего сына, и по её щеке текла слеза. — Ты жив, — прошептала она. — Ты.. ты жив. Мальчик мой. Ты жив. — Жив, — кивнул Регулус. — Я вернулся. Она протянула руку с портрета — бесплотную, неспособную коснуться. Регулус поднял свою. Их пальцы не встретились. Но она улыбнулась. Улыбнулась так, как он не видел никогда. Без надменности. Без гордости. Просто как мать, увидевшая своего ребёнка. — Я знала, — сказала она. — Я всегда знала, что ты вернёшься. Я ждала. — Я знаю, — сказал Регулус. — Я тоже ждал. Я просто.. задержался. Позади него кто-то всхлипнул. Молли. Он забыл о ней. Обо всех них. Он повернулся. — Вы, — сказал он, глядя на Уизли. — Вы все. Вы находитесь в моём доме. Без моего разрешения. Вы завесили портрет моей матери. Вы пользуетесь фамильным фарфором. Вы сидите в креслах моих предков. Он перевёл взгляд на Сириуса. — И ты привёл их сюда. В дом, который ты предал. — Регулус, это штаб Ордена Феникса, — начал Сириус. — Дамблдор.. — Мне плевать на Дамблдора, если это касается моего рода. В комнате повисла тишина. — Мне плевать, — повторил Регулус спокойно, чётко, каждое слово как пощёчина. — Я Регулус Блэк. Я украл крестраж у Тёмного Лорода. Я умер, чтобы нанести ему удар. А теперь я вернулся. И я нахожу в своём доме чужаков, которые ведут себя так, будто это их собственность. Он посмотрел на Молли. — Вы. Как вас зовут? — М-молли Уизли, — сказала она, оправившись от шока. — Молли Уизли, — повторил Регулус. — Я не знаком с вами. Я не знаю, зачем вы здесь. Но я знаю одно: вы находитесь в доме Блэков без письменного разрешения главы рода. Это нарушение магического этикета. Это оскорбление. И это.. — он взял со стола ту самую чашку, без блюдца, и поставил её на поднос, — это недопустимо. — Регулус! — Сириус шагнул вперёд. — Ты что, с ума сошёл? Это мои друзья! Они помогают нам бороться с Волдемортом! — С кем? — Регулус резко повернулся к нему. — Ты произносишь его имя? Здесь? Ты не имеешь права. Сириус замолчал, стиснув зубы. Не сейчас. — Ты забыл, как нужно быть Блэком, — сказал Регулус тихо. — Ты забыл всё, чему нас учили. Не тёмной магии — я не о ней. О гордости. О достоинстве. О том, что мы — не они. Мы не бегаем за чужими, не просим у них защиты, не приводим их в свой дом и не позволяем им хозяйничать. Мы — Блэки. Мы — самые древние. Мы — самые чистые. И мы не нуждаемся в том, чтобы какие-то.. — он посмотрел на рыжие волосы Артура, — Уизли указывали нам, как жить. Артур шагнул было вперёд, но Молли остановила его рукой. — Мистер Блэк, — сказала она спокойно. — Я понимаю ваш гнев. Вы правы. Мы не спросили разрешения. Мы думали.. мы думали, что дом пустует. Что Сириус — наследник. Мы не знали, что вы вернётесь. — А теперь знаете, — сказал Регулус. — Теперь знаем, — кивнула Молли. — И если вы хотите, чтобы мы ушли — мы уйдём. Но.. — она помедлила. — Но, мистер Блэк, вы только что проснулись после шестнадцати лет. Вы едва стоите на ногах. Вы не можете защитить себя, если Пожиратели узнают, что вы живы. А они узнают. Рано или поздно. Вам нужна помощь. Регулус хотел ответить. Хотел сказать, что Блэки ни в чьей помощи не нуждаются. Хотел вышвырнуть их всех вон, закрыть дом древними заклинаниями и разобраться самому. Но он посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали. Он сделал три шага от портрета до стола, и у него закружилась голова. Он не мог даже спуститься по лестнице без того, чтобы не хвататься за перила. А эти люди.. эти грязные Уизли.. они были здесь. В его доме. Без спроса. Но они не крали. Не ломали. Молли накрывала на стол, как хозяйка — но она делала это, потому что хотела накормить? Потому что думала, что здесь никто не позаботится о Кикимере, о Сириусе? «Они чужие» , — думал он. «Они не имеют права здесь быть. Но.. » Он вспомнил слова матери. Не из портрета — из жизни. Она говорила ему однажды, когда он был совсем маленьким: «Мы, Блэки, правим своим домом. Но настоящий хозяин — не тот, кто выгоняет гостей. Настоящий хозяин — тот, кто решает, кому остаться». — Я не даю вам разрешения, — сказал он наконец. — Я не подписывал никаких бумаг. Вы здесь незаконно. Молли опустила глаза. — Но, — добавил он, и это слово далось ему с трудом, — я не выгоняю вас. Пока. Потому что я.. Временно нездоров. — назвать себя «слабым» у него язык не поворачивался. — И потому что.. — он посмотрел на Сириуса, — потому что даже у предателей иногда бывают полезные знакомства. Сириус открыл рот, чтобы что-то сказать, но Регулус поднял руку. — Не сейчас. Я не хочу с тобой разговаривать. Не сегодня. Ты.. — он покачал головой. — Ты выглядишь как чужой. Как старый, чужой человек, который занял мой дом. Я не знаю, кто ты. Мой брат умер для меня в тот день, когда ушёл из дома. А этот.. этот человек с глазами узника и руками убийцы — я его не знаю. Он повернулся к портрету матери. Она смотрела на него с улыбкой — уставшей, но светлой. Гордой. Наконец-то этих чужаков поставили на место. — Я вернусь, — сказал он ей. — Позже. Когда смогу стоять дольше пяти минут. — Я подожду, сынок, — сказала Вальбурга. — У меня есть время. Регулус кивнул Кикимеру, который всё это время стоял в углу, готовый исполнить любой приказ. — Помоги мне подняться наверх. — Слушаюсь, хозяин. Эльф подошёл, и Регулус опёрся на его плечо — маленькое, но удивительно крепкое. Вместе они двинулись к лестнице. На пороге гостиной Регулус остановился. Не оборачиваясь, сказал: — Фарфор. Моей матери. Если вы будете пользоваться фарфором моей матери — вы будете ставить его на блюдца. И мыть руками, а не магией. Это семейное серебро. Оно не для грязных рук и не для ленивых заклинаний. Молли, всё ещё бледная, кивнула: — Хорошо, мистер Блэк. Я всё сделаю. — И портрет. Не трогать. Никогда. Если я ещё раз увижу тряпку на лице моей матери, я.. — он запнулся. Что он сделает? Он едва стоит. — Я найду способ вышвырнуть вас всех. Даже если для этого мне придётся умереть и ожить во второй раз. И он ушёл, опираясь на плечо эльфа. На лестнице Кикимер прошептал: — Вы были великолепны, хозяин. Как ваша мать. — Молчи, Кикимер, — сказал Регулус, но в голосе его не было злости. Только усталость. — Просто молчи и веди меня. Я хочу лечь. И не вставать. Лет сто. — Слушаюсь, хозяин. Они поднимались медленно, ступенька за ступенькой. И каждый раз, когда нога Регулуса подкашивалась, Кикимер поддерживал его с такой силой, какой не ждёшь от существа ростом в половину человеческого роста. Когда они вошли в спальню, Регулус рухнул на кровать и закрыл глаза. — Кикимер. — Да, хозяин. — Медальон. Он у тебя? — Да, хозяин. Я спрятал его. В безопасном месте. — Хорошо. — Регулус открыл глаза и посмотрел в потолок. — Расскажи мне. Расскажи мне всё. Про этих людей. Про Орден. Про то, что случилось, пока меня не было. Всё, что ты узнал. И Кикимер начал рассказывать. Он говорил тихо, стоя у кровати, как в старые времена, когда Регулус был маленьким и боялся спать один, а эльф рассказывал ему сказки о славных предках. Только теперь сказки были страшными. О том, как Волдеморт вернулся. О том, как какой-то там Гарри Поттер выжил. О том, как Сириус сидел в Азкабане за преступление, которого не совершал. О том, как дом заполонили чужаки, которые называют себя Орденом Феникса. Регулус слушал, и голова его всё ещё кипела. Но теперь в этом кипении появлялась структура. Не хаос. Не боль. А медленное, тяжёлое понимание того, что мир изменился. Что он — Регулус Блэк, которому всё ещё семнадцать, — должен жить в этом новом мире. Должен найти своё место. Должен.. — Кикимер. — Да, хозяин. — Блюдца. Проверь, чтобы они использовали блюдца. — Слушаюсь, хозяин. Регулус закрыл глаза и улыбнулся. Едва. Впервые за шестнадцать лет. — И одеяло мне принеси. И ещё что-нибудь расскажи. Всё остальное подождёт.