Негасимая звезда

Одиннадцатое августа давно перевалило за полночь. Наступило двенадцатое. За окнами дома на Гриммо-12 стояла та особенная тишина, которая бывает только в предрассветные часы, когда даже Лондон затихает, устав от собственного шума. Регулус не мог уснуть. А дом спал. Тяжело, настороженно, будто чувствуя, что завтрашний день будет важным. Стены не шептали — молчали, как звери, затаившиеся перед прыжком. Регулус прошёл по коридору, спустился по лестнице и вошёл в гостиную. Здесь было темно. Только камин догорал, кто-то из детей забыл его погасить, или дом сам оставил уголёк для тех, кто не спит. Регулус подошёл к столу, сел на своё обычное место, положил трость рядом. Огонь бросал тени на стены, на портреты предков, на гобелен с фамильным древом. Где-то наверху скрипнула половица, дом вздохнул. Он сел в гостиной за длинный дубовый стол, на котором ещё несколько часов назад Молли расставляла ужин. Свечи догорали, оплывая воском, и их свет ложился на столешницу жёлтыми пятнами. Трость стояла прислонённая к креслу, сегодня он почти не пользовался ею. Почти. Но оставлял рядом, на всякий случай. Настроение было странным. Тягучим, как патока. Грустно-меланхоличным. Ностальгия лезла из всех щелей: из запаха старого дерева, из теней на стенах, из портретов предков, которые давно спали, закрыв глаза в своих рамах. Он думал о школе. Студенты Хогвартса в его доме не давали не думать об этом. О том, как они с Северусом сидели в гостиной Слизерина у камина на мягких подушках, с чашками горячего шоколада. Обсуждали зелья, заклинания, сплетни. Северус тогда был старше на год, на целую вечность, как казалось Регулусу. Он тянулся к нему, как к старшему брату, каким никогда не был Сириус. Северус не смеялся над его вопросами. Северус объяснял. Терпеливо, въедливо, иногда язвительно, но всегда дельно. Регулус улыбнулся воспоминанию. Потом улыбка сползла. Он вспомнил другое. Пятый курс. Северус сдаёт СОВы. Регулус в Хогсмиде с друзьями. С теми, с кем положено, с чистокровными, с правильными. Они ходят по магазинам, выбирают изящные безделушки, смеются. А Регулус думает о другом: что бы купить Северусу? Что бы его порадовало после экзаменов? Какие сладости украсят их вечер у камина? Леденцы от «Сладкого Королевства»? Шоколадные лягушки? Мятные пирожные? Северус любит мятные. И не говорит об этом, потому что «это ребячество». Но Регулус знает. Он бродит по лавкам, прикидывает, что лучше подойдёт к разговору о зельях, который они будут вести допоздна. Северус расскажет, что попалось на экзамене, даст советы на следующий год, и Регулус будет слушать, раскрыв рот, и чувствовать себя почти взрослым. Он выбирает мятные пирожные. И коробку ирисок. И шоколадных лягушек. И леденцы. Чтобы точно понравилось. И ещё шарф. Тёплый, чёрный, без дурацких факультетских цветов, потому что Северус мёрзнет в подземельях, а новый шарф ему не помешает. Он помнил, как вернулся из Хогсмида, нагруженный сладостями и подарками для Северуса. Помнил, как шёл по коридору, предвкушая вечер у камина: они сядут, развернут свёртки, Северус сначала будет ворчать, что сладкое вредно, а потом съест половину и не заметит. И будет ворчать, что шарф это дорого, что он не девчонка, чтобы Регулус так с ним носился, а Блэк в ответ будет глупо улыбаться и кивать. И наматывать шарф на шею старшего товарища. Регулус улыбался этому мысленному сценарию, перебирал в голове, какие вопросы задать о СОВах, чтобы Северус разговорился, какие советы выпросить на следующий год. И потом он увидел его. Сначала толпу. Пятикурсники, столпившиеся у дерева. Регулус не придал значения, мало ли, что там, может, кто-то хвастается новыми мётлами. Но потом он услышал смех. Не тот смех, который бывает, когда шутят друзья. Тот смех, который бывает, когда кому-то больно, а другим весело. Он узнал этот смех. Он слышал его раньше. Всегда, когда дело касалось Северуса. Регулус ускорил шаг. Свертки с конфетами оттягивали руки, мешали бежать. Он почти пробежал мимо, почти не заметил, но что-то заставило его остановиться. Шестое чувство. Или просто знание того, как устроен этот мир. Он увидел Северуса. Северус, который всегда держался прямо, даже когда ему было больно. Северус, который никому не позволял видеть свою слабость. Северус, который сейчас сидел под деревом, нет, не сидел, он пытался встать, но не мог, потому что его ноги были грязными и голыми, а штаны валялись где-то в стороне, и кто-то, Регулус не хотел знать кто, хоть и понимал, тащил его за лодыжку обратно, когда он пытался уползти. Регулус не помнил, как оказался рядом. Не помнил, как упали свёртки. Помнил только, что Джеймс Поттер стоял в кружке своих прихлебателей, улыбался и смотрел на Северуса так, будто тот был насекомым, которого можно раздавить. В тот день Регулус понял, что ненавидит Джеймса Поттера не просто так, а по-настоящему, до самой глубины, до скрежета зубов. — Отойдите, — сказал Регулус. Голос прозвучал чуждо. Холодно. Так говорят Блэки, когда готовы убивать. Сирриус обернулся. Посмотрел на брата. Улыбнулся. — Регги, ты бы видел, что этот слизень вытворял... — Закрой пасть, безмозглая псина! Регулус не заметил, как выхватил палочку, наставляя её на брата. Или на того, кто когда-то им являлся. Урожая. Впервые. За своего друга. — Ты ведёшь себя как сквиб, которому заплатили за представление чистокровные волшебники, пообещав заметить его существование. Опустить волшебника вниз головой и трясти — это всё, на что хватило твоей Гриффиндорской фантазии? Дедушка Арктур сжёг бы свой портрет от стыда, увидь он это плебейство. Сириус замер. Хватанул ртом воздух. Развернулся и с психу пошёл оттуда. Он не мог направить палочку на младшего брата. Даже если он тупой маменькин сынок, который не умеет выбирать друзей. Толпа приятелей рванула за ним. Поттер что-то вякнул Регулусу. Тот в ответ почти зашипел. Регулус не помнил, как подобрал подарки. Не помнил, как шептал, что он рядом. Не помнил, как увёл Северуса. Не помнил, как тот хрипел, задыхался, пытался что-то сказать про какую-то девочку, про то, что он всё исправит. Не помнил, как стоял под дверью душевой, пока Северус отмывал грязь и кровь, и слушал, как вода бьётся о кафель, а сквозь неё прорываются всхлипы. Не помнил, как заматывал его в свою мантию и новый шарф и ненавидел свое родство с Сириусом. Он помнил только одно: что никогда, ни за что не простит Джеймса Поттера. И Сириуса. И всю их мерзкую компанию. И Лили Эванс тоже. Не за то, что она была грязнокровкой. За то, как она смотрела на Северуса. За то, что выбрала сторону. За то, что её «дружба» стоила ровно столько, сколько стоил удобный момент, чтобы отвернуться. А теперь её сын — Гарри Поттер — живёт в его доме. И Регулус не знал, что с этим делать. Он всё ещё думал об этом, когда в гостиную вошёл кто-то другой. *** Гарри Поттер не спал. Он спустился в гостиную, когда свечи, как он предполагал, уже догорали, а камин почти погас. Он не знал, зачем пришёл. Просто не мог лежать в кровати, слушать, как скрипит дом, и думать о завтрашнем дне. Суд. Обвинение. Министерство, которое хочет его сломать. Он толкнул дверь и замер. В гостиной кто-то был. Мужчина сидел за столом. Молодой, очень молодой, лет восемнадцати, не больше. Бледный, с тёмными волосами и острыми чертами лица, которые в полумраке казались выточенными из слоновой кости. Он сидел очень прямо, положив руки на стол, и смотрел в одну точку на стене. Рядом с ним стояла трость: чёрное дерево, серебряный набалдашник. Гарри не знал, кто это. Ему никто не говорил о том, что в доме живёт кто-то ещё. Сириус упоминал, что дом принадлежит его семье, но Гарри думал, что там, кроме Сириуса и Кикимера, никого нет. А тут — этот. Молодой. Чужой. Но не чужой. В нём было что-то.. Похожее на Сириуса. Те же тёмные волосы. Те же аристократичные черты лица. Тот же разрез глаз, что и у Сириуса, только цвет не серый, а почти белый в этом свете. Гарри сделал шаг вперёд, и мужчина повернул голову. — Простите, — сказал Гарри. — Я не знал, что здесь кто-то есть. Я не хотел мешать. — Ты не мешаешь, — ответил мужчина. Голос у него был тихим, ровным, без эмоций. — Это общая комната. Ты имеешь право здесь находиться. Гарри кивнул. Он хотел уйти, но ноги не слушались. Вместо этого он спросил: — Вы живёте здесь? — Да. — Я вас раньше не видел. — Я не показывался. — Почему? Мужчина посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Гарри почувствовал себя так, будто его сканируют. Рентгеновским лучом. Или магией. — Я восстанавливался, — сказал мужчина наконец. — После долгой болезни. — Теперь вы здоровы? — Достаточно. Гарри не знал, что ещё спросить. Он стоял посреди гостиной, чувствуя себя неловко, и всё смотрел на этого странного молодого человека, который выглядел так, будто его вырезали из старой фотографии. — Сколько вам лет? — вырвалось у Гарри. Мужчина чуть приподнял бровь. В этом жесте было что-то от Сириуса та же насмешливость, только отстраненная, без тепла. — Тридцать четыре. Я хорошо сохранился, — сказал он. — А тебе? — Пятнадцать, — ответил Гарри. И добавил, чувствуя, что это звучит глупо: — Скоро шестнадцать. — Поздравляю. Гарри не понял, шутит он или издевается. Скорее всего, ни то ни другое. Просто констатирует факт. — Вы знали моих родителей? — спросил Гарри. Вопрос вырвался сам собой. Он всегда спрашивал это у всех, кто был старше его и кто мог знать Джеймса и Лили. Мужчина замер. На секунду его лицо стало непроницаемым, даже более непроницаемым, чем прежде. Потом он ответил: — Знал. — И какими они были? — Гарри знал, что сейчас услышит. Все говорили одно и то же: Джеймс был весёлым, смелым, замечательным другом. Лили была добрая, умная, сильная. Все так говорили. Но этот мужчина сказал иначе. — Твой отец был заносчивым, жестоким мальчишкой, который думал, что ему всё позволено, — сказал он ровно. — Он издевался над теми, кто был слабее, и называл это шутками. Он никогда не взрослел. Просто умер молодым. Гарри не ожидал этого. Слова ударили его в грудь, как удар тупым предметом. — А моя мать? — спросил он, и голос его дрогнул. Мужчина помолчал. — Твоя мать была грязнокровкой, которая стыдилась своей лучшей дружбы, как только ей стало невыгодно её продолжать. — Он посмотрел Гарри прямо в глаза. — Она была не лучше других. Просто умерла раньше, чем успела это доказать. Гарри не знал, что сказать. Внутри всё кипело — гнев, обида, непонимание. Он хотел закричать, что это неправда, что его родители были героями, что они погибли, защищая его. А этот человек оскорблял их и говорил о их смерти так уверенно. Так спокойно. Будто описывал погоду. — Кто вы такой, чтобы так о них говорить? Не называйте маму грязнокровкой! Мой отец был великий человек! — выдохнул Гарри. — Все говорят… — Все говорят, какой он был замечательный? — Регулус кивнул. — Конечно. Мёртвые быстро становятся святыми. Особенно если погибли от руки Волан-де-Морта. Но я не буду врать тебе, Поттер. Я ненавидел твоего отца. Ненавижу до сих пор. И если ты ждёшь от меня сладких слов о том, как он был добр и благороден — ты их не дождёшься. Мужчина не ответил. Он просто смотрел на Гарри, и в его глазах не было ненависти. Не было злорадства. Была только холодная, выверенная правда — такой, какой он её видел. — Я тот, кто видел их такими, — сказал он. — Не такими, какими их описывают те, кому выгоден прекрасный и невинный образ. А такими, какими они были на самом деле. Джеймс Поттер — герой войны. Но герой и хороший человек — не всегда одно и то же. Он поднялся, опираясь на трость. Движения его были медленными, но уверенными. — Ты похож на него, — добавил он, проходя мимо Гарри. — Внешне. Надеюсь, внутренне ты окажешься лучше. — Похож на отца? — переспросил Гарри. Это говорили ему много раз. Одни — с восхищением, другие с грустью. Но сейчас это прозвучало почти как оскорбление. — На Джеймса, — кивнул мужчина. — Та же чёлка. Те же очки. Та же манера стоять с руками в карманах. — Он остановился на пороге. — И не смотри на меня так. Я не виню тебя за твоих родителей. Ты не выбирал их. — Тогда зачем вы мне это говорите? — спросил Гарри. В его голосе была боль. И злость. И отчаяние. — Затем, что ты спросил. И кто-то должен сказать тебе правду. — Мужчина повернулся. — Все вокруг будут врать, что твой отец был святым. А он не был. Он был обычным задирой, который не успел исправиться. И это нормально. Люди не делятся на хороших и плохих. Они просто люди. Он помолчал. — Иди спать, Поттер. Завтра у тебя суд. Тебе понадобятся силы. — Я не усну, — сказал Гарри. — Тогда хотя бы притворись. — Мужчина почти улыбнулся. — Это помогает. И он вышел из гостиной, оставив Гарри одного в полумраке. Трость стучала по полу. Стук затихал, пока не исчез совсем. Гарри стоял и смотрел на дверь, за которой скрылся этот странный, молодой на вид, такой уверенный в своей правоте человек. — Кто вы? — прошептал Гарри в пустоту. Ответа не было. Только свечи догорали, и где-то наверху скрипнула половица — будто дом вздыхал, провожая хозяина. *** Регулус не спал всю ночь. После разговора с Поттером он поднялся к себе, сел у окна и смотрел, как небо из чёрного становится тёмно-синим, потом серым, потом бледно-розовым на горизонте. Он думал. О Гарри. О его глазах, не отцовских, а материнских. О том, как мальчик стоял перед ним, сжав кулаки, и не знал, что сказать. О том, как его голос дрогнул, когда Регулус назвал Лили грязнокровкой. Он не жалел о сказанном. Каждое слово было правдой — его правдой. Но он видел, как эта правда ранит. И это было.. неприятно. Регулус не любил детей. Он вообще не знал, как с ними обращаться. Близнецы были исключением. Они сами лезли, сами говорили, сами смеялись, и с ними не нужно было ничего, кроме терпения. Но Гарри был другим. Гарри был тихим. Сломанным. Он нёс в себе тяжесть, которую не должен нести пятнадцатилетний мальчик. В этом он был похож на Северуса. Регулус тогда не смог помочь Северусу. Не смог защитить. Он был рядом, но этого оказалось мало. Слова утешения не работали. Мантия, полотенце, молчаливое присутствие — всё это было важно, но Северус всё равно каждый день возвращался в Хогвартс, и каждый день Поттер с компанией ждали его. Регулус не мог остановить их. Он пытался. Жаловался Слагхорну, писал домой, просил матушку надавить на директора. Но директор любил Джеймса Поттера. Все любили Джеймса Поттера. Кроме Регулуса. И вот теперь сын Джеймса Поттера стоял перед ним, растерянный и напуганный, и никто из взрослых: ни Сириус, ни Молли, ни Дамблдор, не сказал ему правды. Они кормили его сказками о героических родителях, улыбались, гладили по голове и отправляли умирать за их дело. Регулус не мог на это смотреть. Он встал, подошёл к шкатулке из чёрного дерева, что стояла на туалетном столике. Открыл. Внутри, на тёмном бархате, лежали украшения. Фамильные артефакты Блэков, которые он носил в свои семнадцать. Кольцо с чёрным опалом. Запонки с серебряными воронами. Цепочка для часов с тонким серебряным плетением, почти невидимым. И брошь. Он взял её в руки. Небольшая, из чернёного серебра, в виде летящего ворона. Глаза птицы были инкрустированы двумя крошечными рубинами. Это был не просто аксессуар. Это был артефакт. Старый, очень старый, созданный ещё в шестнадцатом веке для защиты младших членов рода Блэк, когда они покидали стены дома. Ворон мог почувствовать опасность за милю. Он предупреждал хозяина лёгким жаром, а если угроза была смертельной, то начинал биться о грудь, как живая птица. Дважды он спасал жизнь предкам Регулуса. Мать подарила ему эту брошь в день рождения, когда ему исполнилось одиннадцать. «Ты теперь будешь в Хогвартсе, — сказала она. — Без нас. Без дома. Пусть ворон присматривает за тобой, как когда-то присматривал за Сириусом». Регулус носил её пять лет. А потом, став Пожирателем, снял. Ему казалось, что защита это слабость. Что Тёмный Лорд не одобрит талисманов. Он был дураком. — Теперь она пригодится, — сказал он тихо и застегнул брошь на внутренней стороне своего сюртука, там, где её не было видно. Но не для себя. Он вышел из комнаты и направился вниз. Трость стучала по половицам: размеренно, спокойно, властно. В прихожей уже собирались. Голоса. Шаги. Молли что-то говорила Гарри, поправляла его мантию. Сириус хлопал его по плечу, пытаясь выглядеть бодрым. Артур проверял портал. Регулус вошёл в прихожую, и все замолчали. Он подошёл к Гарри. Мальчик выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, плечи опущены, но в глазах горел тот самый огонь, который Регулус видел у Северуса перед каждой схваткой. Страх и злость. Злость и страх. — Поттер, — сказал Регулус. — Мистер Блэк, — ответил Гарри. Вчера они не представились друг другу, но Молли, кажется, успела шепнуть мальчику, кто перед ним. Регулус кивнул. Он снял с внутренней стороны сюртука брошь, ворона с рубиновыми глазами, и протянул Гарри. — Возьми. Гарри уставился на брошь. Потом на Регулуса. — Это.. — Это фамильный артефакт Блэков, — сказал Регулус. — Он защищает того, кто его носит. Ворон чувствует опасность. Если начнёт жечь грудь — беги. Если забьётся — аппарируй, даже если аппарировать запрещено. Он прорвёт любые барьеры, кроме самых древних. Гарри не брал. Смотрел то на брошь, то на Регулуса, и в его глазах читалось непонимание. — Зачем? — спросил он. — Мы даже не знакомы. — Затем, что ты идёшь на суд, где тебя хотят сломать, — сказал Регулус. — Затем, что никто из взрослых, которые должны были бы тебя защищать, не дал тебе ничего, кроме добрых слов и похлопываний по плечу. — Он бросил короткий взгляд на Сириуса. Тот поморщился, но промолчал. — И затем, что Блэки не позволяют детям оставаться в одиночестве. Гарри всё ещё колебался. — Я не пытаюсь получить твоё доверие. Оно мне не сдалось, — добавил Регулус. — Я не прошу ничего. Просто возьми. И верни, когда придёт время. Если захочешь. Он протянул брошь ближе. Гарри медленно поднял руку. Пальцы его дрожали, не сильно, но заметно. Он взял брошь, повертел в руках. Ворон блеснул рубиновыми глазами. — Спасибо, — сказал Гарри тихо. — Я.. я верну. — Знаю, — сказал Регулус. — И ещё. Гарри поднял глаза. — Ты не обязан быть героем, — сказал Регулус. — Ты обязан быть ребёнком. Понял? — Понял, — кивнул Гарри. Он не понял. Регулус кивнул в ответ, развернулся и пошёл к лестнице. Трость стучала по полу. Раз, два, три. — Регулус, — окликнул его Сириус. Он остановился, не оборачиваясь. — Ты не обязан был этого делать, — сказал Сириус. — Спасибо. — Я делаю то, что считаю нужным, — ответил Регулус. — Не благодари меня. Это к тебе не относится. И он ушёл наверх, оставив прихожую в тишине. *** Когда Гарри ушёл через портал, Регулус стоял у окна в библиотеке и смотрел на серое утро. Кикимер появился с чашкой чая. — Хозяин, вы не завтракали. — Не хочется. — Хозяин, вы должны есть. Миссис Молли говорит, что без сил нельзя воевать. — Я не воюю, Кикимер. Я сижу дома и жду. — Это тоже война, хозяин. Самая тяжёлая. Регулус взял чашку, сделал глоток. Чай был горячим, терпким, с мятой, как он любил. Кикимер помнил. — Кикимер, — сказал Регулус. — Ты помнишь брошь ворона? — Конечно, хозяин. Миссис Вальбурга подарила вам её на день рождения. Я чистил её каждую неделю. — Я отдал её Поттеру. Кикимер молчал. Очень долго. Потом сказал: — Хозяин знает, что делает. — Знаю, — сказал Регулус. — Надеюсь. Они стояли у окна, хозяин и эльф, и смотрели, как на улице моросит дождь. — Кикимер. — Да, хозяин? — Приготовь комнату для Поттера. Ту, что с видом на задний двор дома. Если он захочет остаться. — Он уже остаётся, хозяин. — Тогда пусть ему будет удобно. — Слушаюсь, хозяин. Кикимер исчез, а Регулус остался у окна. Он думал о том, что только что сделал. Фамильная брошь это не просто украшение. Это знак. Знак протекции. Знак того, что Регулус Арктурус Блэк, глава рода, принимает Гарри Поттера под свою защиту. Это был риск. Это могло быть ошибкой. Но когда Регулус вспомнил глаза Гарри, не Джеймса, нет, совершенно не Джеймса, а Лили, только без той холодности, которая была у неё в последний год, он понял, что не ошибся. Мальчик был другим. Его можно воспитать. Ему можно помочь. А Блэки не бросают детей. Даже если эти дети — дети их врагов. *** Гарри вернулся с суда оправданным. Регулус узнал об этом первым, потому что дом загудел, зашептал, зашевелился, когда Гарри шагнул через порог. Регулус стоял на лестничной площадке, опираясь на трость, и смотрел, как мальчик входит в прихожую. Бледный, уставший, но живой. Брошь на груди, он приколол её поверх мантии, как орден. Она не горела. Не билась. Ворон спал. Регулус кивнул самому себе. Собрался тихо уйти. Гарри поднял голову, увидел его на лестнице, и на его лице появилось что-то, похожее на улыбку. — Оправдан, — повторил он. — Спасибо. Регулус кивнул. Развернулся и пошёл к себе. — Не благодари. Не моя заслуга. Он не обернулся. Но слышал, как Молли обнимает Гарри, как Сириус хлопает его по спине, как дети радостно галдят. И знал — всё будет хорошо. Пока что будет.