Оголённый провод

Лариса стояла у окна и смотрела, как фонари зажигаются один за другим, тусклые, желтоватые, будто кто-то развесил гнилые груши на палках, но на самом деле она просто ждала, когда эта дура Татьяна наконец-то откроет рот и скажет что-нибудь, потому что молчание в спортзале становилось каким-то слишком громким, слишком тяжёлым, давило на уши, как в школе после уроков, когда ты остаёшься один и слышишь только, как урчат трубы в подвале и где-то далеко скрипит дверь учительской. — Че молчишь? — буркнула Татьяна, сидя на скамейке и ковыряя ногтем дырку на коленке, там, где джинсы уже протерлись до ниток, и сквозь дыру было видно бледную кожу, грязную, как и всё остальное в этой школе. — А че говорить? — ответила Лариса, даже не оборачиваясь, потому что смотреть на Татьяну ей надоело ещё в прошлый раз, когда та ударила её в плечо, а потом ещё и извинилась, блядь, чего она вообще не умела делать, судя по всему. — Хуй знает. Спроси чё-нить. — Проехали. — Давай, спрашивай, — Татьяна оторвала нитку, выплюнула на пол, потому что плевать ей было на эту уборщицу, которая всё равно мыла пол раз в месяц, да и то только перед проверкой. — Чё ты хочешь узнать, а? — Ничего я не хочу. — Врёшь. — Заебала. — Я не заебала, я серьёзно. Ты ж вечно молчишь, как рыба, только смотришь. Мне аж не по себе становится. — Ну и чё ты от меня хочешь? — Лариса наконец повернулась. — Чтобы я сказала, что ты крутая? Или что ты страшная? Или чтобы я тебя боялась? Ну, не боюсь. И не буду. И чё ты сделаешь? Татьяна смотрела на неё, и Лариса видела, как у неё на скулах заходили желваки — это было видно даже при этом тусклом свете, когда лицо Татьяны наполовину скрывалось в тени, а наполовину было освещено жёлтой лампой, отчего её тень на стене казалась огромной, будто за спиной у неё стоял кто-то ещё, какой-то монстр, который только и ждал, когда Татьяна даст ему команду. — Сделаю больно, — сказала Татьяна. — Ну, давай. — Чё? — Давай, делай больно. Я уже говорила — ударишь, ударю в ответ. Не боюсь я тебя. И никогда не буду бояться. Хоть ты тресни. Хоть ты убей меня — мне всё равно. — Вот это ты загнула, — Татьяна усмехнулась, но как-то криво, будто хотела засмеяться, но забыла, как это делается. — Кто ж тебя убивать-то будет? Ты невинная, блядь, овечка. Книжки читаешь и на олимпиады ходишь. — А ты откуда знаешь, куда я хожу? — Видела. Ты с этими с очкариками в библиотеке сидишь. У вас там кружок какой-то. — Олимпиадный. — Во-во. Олимпиадный. Ты, наверное, думаешь, что выиграешь что-нибудь и уедешь отсюда нахуй, в Москву, в Питер, где люди, блядь, живут, а не выживают. Лариса ничего не сказала. Потому что Татьяна попала в точку. Но признаваться в этом было бы слишком унизительно — не перед Татьяной, а перед собой, потому что Лариса и сама не верила в то, что уедет. Слишком много было тех, кто обещал уехать, но так и остался здесь, в этом городе, похожем на помойку, где даже снег был серым, как сажа. — Ладно, проехали, — сказала Татьяна, встала, подошла к окну, встала рядом с Ларисой, и они смотрели на улицу, где уже зажглись фонари, и кто-то внизу орал матом, наверное, пьяный мужик, который не мог найти свою машину. — Ты курить хочешь? — Нет. — А чё ты вообще хочешь? — Домой. — А там чё? — Мать. Пьяная, наверное. Или спит. — А отец? — А хули отец. Такой же. — А у меня вообще нет никого, — сказала Татьяна, и в её голосе не было жалости к себе, просто констатация, как будто она говорила о погоде. — Ни матери, ни отца. Никого. — А где они? — В жопе. Мать где-то шляется, отец в тюрьме. Или не в тюрьме. Хуй его знает. Да мне и не надо знать. — А ты где живёшь? — В общаге. При школе. Там таких, как я, несколько человек. Кому некуда идти. — А сестра у тебя есть? — Была. Уехала. — Куда? — А хули ты допрашиваешь, как мент? — Татьяна повернулась к ней, и её лицо было близко-близко, и Лариса снова увидела эти её глаза — чёрные, злые, с красными прожилками, как будто она не спала несколько ночей подряд. — Ебать ты любопытная. — Сама спросила. — Чего спросила? — Спроси, что я хочу узнать. Я спросила. Ты ответила. Всё. — А я не договорила. — Ну, давай, договаривай. Татьяна замолчала. Сунула руки в карманы толстовки, начала крутить в кармане зажигалку — Лариса слышала, как она щёлкает, но не закуривает, просто щёлкает, чтобы занять руки. — Я хочу, чтобы меня кто-то понял, — наконец сказала она. — Не боялся, не ненавидел, не жалел. А понял. И не бесил при этом. — И чё, я тебя не бешу? — Ну, ты... ты другая. — Ага, — Лариса усмехнулась. — Я книжная моль. — Не только. Ты ещё и ударная. Когда надо — вмажешь. — Это ты меня научила. — Я? — Татьяна удивилась, и это удивление было искренним, без её обычной злой усмешки. — А чё это я тебя научила? — Ну, я раньше не дралась. А теперь — могу. — И чё, тебе нравится? — Нет. Но и не противно. — Странная ты. — Я знаю. Они снова замолчали. Слышно было только, как где-то в коридоре хлопнула дверь, и чьи-то шаги затихли вдалеке. Наверное, уборщица закончила мыть полы и пошла пить чай в свою подсобку, где пахло старыми тряпками и дешёвым кофе из пакетиков. — Слушай, — сказала Татьяна. — А чё ты на меня смотрела, когда я того Коляна била? — А куда мне было смотреть? — Ну, типа, могла бы отвернуться. — А мне не противно. — Кровь не противно? — Нет. — А чё тебе противно? — Когда врут. И когда лезут в душу без спроса. — А я лезу? — Немного. — Извини. — Принято. Татьяна вытащила сигарету, прикурила, выпустила дым в потолок. Лариса смотрела, как дым поднимается вверх, к лампе, и растворяется в темноте. — Дай затянуться, — вдруг сказала она. Татьяна удивилась. — Ты ж не куришь. — А сегодня буду. Татьяна протянула ей сигарету. Лариса взяла, затянулась, закашлялась, выдохнула. — Гадость. — Ага, — Татьяна забрала сигарету обратно. — Но привыкаешь. — Ко всему привыкаешь. — Это точно. Они стояли у окна, курили одну на двоих, и смотрели, как внизу кто-то сигналит, кто-то орёт, кто-то куда-то бежит. — Ты странная, — сказала Татьяна. — Я в курсе. — Но мне с тобой норм. — Мне с тобой тоже. Хотя ты и мудак. — Сама мудак. — Нет, ты. — Нет, ты. Они посмотрели друг на друга и засмеялись — нервно, как-то по-дурацки, но Лариса впервые за долгое время почувствовала, что ей не хочется уходить домой. Что ей хочется стоять здесь, в этом грязном спортзале, и курить с этой бешеной, которая ударила её два раза и, наверное, ударит ещё.