Оголённый провод

Всё началось с того, что Лариса случайно задела Татьяну в очереди в столовой. Она просто проходила мимо с подносом, на котором стоял стакан компота и какая-то серая масса, называемая запеканкой, а Татьяна в этот момент разворачивалась, чтобы уйти, и они столкнулись плечами. Компот выплеснулся на толстовку Татьяны — тёмное пятно расползлось по серой ткани, и на секунду в столовой стало тихо, так тихо, что слышно было, как где-то на кухне упала крышка от кастрюли и кто-то выругался. — Ты чё, блядь, смотришь куда прёшь? — рявкнула Татьяна, и её лицо, и без того красное после драки с каким-то пацаном из девятого на прошлой перемене, стало пунцовым, почти багровым, как будто кровь прилила к щекам и застыла там, не желая уходить. — Извини, — сказала Лариса, хотя на самом деле не считала себя виноватой — Татьяна сама резко развернулась, не посмотрев по сторонам, но спорить с ней, когда она была в таком состоянии, значило подписываться на верную смерть, а Лариса не была самоубийцей. — Извини, — передразнила Татьяна, и её голос стал противным, писклявым, как у героини какого-то дурацкого сериала, где все ходят с улыбками и говорят друг другу комплименты. — Щас я тебе извиню, сука. Она толкнула Ларису в плечо, и та пошатнулась, едва не уронив поднос, но удержала равновесие, вцепившись в край стола, за которым сидели какие-то первоклашки и смотрели на всё это круглыми глазами, полными ужаса и восторга одновременно. — Не трогай меня, — сказала Лариса, стараясь, чтобы её голос звучал твёрдо, но он всё равно дрогнул, потому что Татьяна стояла слишком близко, потому что от неё разило злостью и сигаретами, потому что она была сильнее, и они обе это знали. — А чё ты сделаешь? — Татьяна толкнула её ещё раз, сильнее, и Лариса на этот раз не удержалась — поднос выпал из рук, стакан разбился, компот разлился по полу, смешиваясь с какой-то уже давно засохшей грязью, и осколки стекла разлетелись в разные стороны, сверкнув под тусклым светом столовских ламп. — Ты чё, блядь, творишь? — крикнула какая-то девчонка из параллели, но Татьяна даже не посмотрела в её сторону — она смотрела только на Ларису, на её испуганные глаза, на её дрожащие губы, на её руки, которые сжались в кулаки, но пока не решались ударить. — Я сейчас тебя так ударю, что ты своих книжек не узнаешь, — прошипела Татьяна, и её лицо было так близко, что Лариса чувствовала её дыхание — горячее, с кислым запахом компота, который она только что пила. — Давай, ударь, — ответила Лариса, и в её голосе не было страха — только злость, такая же глухая, такая же беспомощная, как и всё, что она чувствовала последние дни, когда Татьяна то приближалась к ней, то отталкивала, когда она не могла понять, что между ними происходит, и от этого непонимания у неё болела голова и ныло в груди, как при простуде. — Ударь, и ты увидишь, что будет. И Татьяна ударила. Она заехала Ларисе по лицу — не в плечо, как в прошлый раз, а прямо в челюсть, с разворота, со всей силы, которую могла выжать из своего коренастого, сбитого тела. Лариса отлетела назад, ударилась спиной о столик, за которым сидели первоклашки, и те с визгом разбежались в стороны, как тараканы, когда зажигается свет, а столик опрокинулся, и тарелки, и кружки, и чьи-то бутерброды полетели на пол, смешиваясь с битым стеклом и разлитым компотом. Во рту у Ларисы появился металлический привкус, и она поняла, что губа разбита, потому что она ударилась о край стола, когда падала, а может, Татьяна попала и в губу тоже, но она не знала — в глазах потемнело, и голова закружилась, как на карусели, на которой её катали, когда она была маленькой и не боялась высоты. — Вставай, сука, — услышала она голос Татьяны, и этот голос был таким далёким, будто доносился из другого мира, из другой жизни, в которой Лариса была счастлива и не знала, что такое битая губа и кровь на языке. Она поднялась — медленно, опираясь на столик, который уже лежал на боку, как подбитая лошадь, и смотрела на Татьяну, которая стояла в двух шагах от неё, сжимая кулаки, и улыбалась — той самой кривой, злой улыбкой, которая означала, что она ещё не закончила, что она только начала. — Ну чё, ещё хочешь? — спросила Татьяна. — Хочу, — ответила Лариса, и она сама не знала, зачем это сказала, потому что её челюсть болела, губа распухла, и перед глазами всё плыло, но она сказала, и Татьяна удивилась — на секунду, на одну короткую секунду, её улыбка исчезла, и в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, а может, просто на удивление, что эта дохлая книжная моль ещё не сдохла и даже пытается сопротивляться. Но тут в столовую влетела завуч — маленькая, толстая, с вечно красным лицом и блокнотом в руках, в котором она записывала всех, кто нарушал правила, хотя сама правила нарушала постоянно, когда втихаря курила в учительской или когда закрывала глаза на драки, в которых участвовали её любимчики. — Прекратите немедленно! — заорала она, и её голос был таким противным, таким визгливым, что даже Татьяна поморщилась. — Каширина, Кравцова, живо к директору! — Пойдём, — сказала Татьяна, обращаясь к Ларисе, и в её голосе не было злости — только какая-то странная, почти усталая покорность, как будто она уже знала, что наказания не избежать, и ей было всё равно, потому что наказание — это просто ещё один день в этой школе, ещё одна запись в этом дурацком журнале, ещё одно пятно на её и без того грязной репутации. Она схватила Ларису за руку и потащила к выходу, не обращая внимания на то, что Лариса спотыкается и едва переставляет ноги, что у неё идёт кровь из разбитой губы, что вся её белая кофта испачкана компотом и грязью, как будто она только что выползла из канализационного люка. В коридоре Татьяна отпустила её, но не ушла. Встала напротив, прислонившись к стене, и закурила, хотя в школе курить было запрещено, и завуч могла выйти в любой момент и застукать их, и тогда будет ещё одно заседание, ещё один выговор, ещё один разговор с этими дурацкими родителями, которые никогда не приходили. — Ты как? — спросила Татьяна, выпуская дым в потолок, и её голос был почти спокойным, как будто ничего не случилось, как будты, они не только что устроили драку в столовой, как будто у Ларисы не текла кровь по подбородку. — Нормально, — ответила Лариса, прижимая к губе рукав, чтобы остановить кровь, и чувствуя, как жжёт в том месте, где Татьяна ударила её по челюсти. — Врёшь, — усмехнулась Татьяна, но её усмешка была не злой — просто констатацией факта, как будто она говорила «сегодня вторник» или «сейчас идёт дождь». — Но держишься хорошо. Я думала, ты заплачешь. — А че мне плакать? — Лариса убрала рукав и посмотрела на кровь — тёмную, почти чёрную в этом тусклом свете. — Ты ударила, я встала. Всё. — Всё, — повторила Татьяна и протянула ей сигарету. — Будешь? — Буду. Она взяла сигарету, затянулась, закашлялась, но не бросила. Курила и смотрела, как дым поднимается вверх, к потолку, где уже давно красовались жёлтые пятна от тысяч выкуренных до них сигарет. — Ещё идти ешь н при к директору, — сказала Татьяна. — Ну и хуй с ним, — ответила Лариса. — Ну и хуй, — согласилась Татьяна. Они стояли в коридоре, курили и смотрели на закрытую дверь библиотеки, за которой было тихо и темно. И никто не знал, что произойдёт завтра, но Лариса знала одно — она больше не будет бояться её. *** Полина, держи продолжение той же главы. Прямой диалог без соплей. Только грязь, только школа, только этот конченый кабинет директора. --- На следующий день в школе было тихо, как перед бурей. Лариса сидела на подоконнике в коридоре, прижимая к разбитой губе холодную ложку, которую дала ей Ольга, и смотрела, как за окном медленно ползёт серое, тяжёлое небо, такое же мутное и безнадёжное, как и её собственное отражение в грязном стекле. Губа распухла и болела, челюсть ныла при каждом движении, а под левым глазом начал проступать фиолетовый синяк, который делал её похожей на боксёра после неудачного боя, только она не была боксёром, она была просто дурой, которая ввязалась в драку с человеком, способным сломать ей челюсть одним ударом. Татьяна стояла у противоположной стены, прислонившись плечом к облупившейся краске, и курила, хотя до звонка оставалось пять минут и в любой момент могла выйти завуч и устроить им ещё один скандал, но ей было насрать — это читалось в её глазах, в её расслабленной позе, в том, как она лениво стряхивала пепел прямо на пол, не беспокоясь о том, что уборщица тётя Зина и так уже махнула на всё рукой и просто не заходила в этот конец коридора, потому что здесь всегда воняло дымом и здесь всегда тусовались те, кому было плевать на правила. Они не разговаривали. Не смотрели друг на друга. Просто ждали, когда их вызовут к директору, и это ожидание было хуже любого наказания, потому что неизвестность давила на плечи тяжёлым грузом, и Лариса не знала, что скажет, когда они войдут в этот кабинет с портретами президентов на стенах и с большим дубовым столом, за которым сидела женщина с вечно усталым лицом и с глазами, которые видели столько дерьма, что их уже ничего не могло удивить. — Кравцова, Каширина, зайдите, — раздался голос из динамика, и этот голос был таким безжизненным, таким механическим, будто его записали на диктофон и теперь просто включали каждый раз, когда нужно было вызвать очередных нарушителей. Они пошли по коридору — Лариса впереди, Татьяна сзади, и шаги их отдавались эхом от стен, создавая ощущение, что они идут не в кабинет директора, а на собственную казнь, только никто не знал, кто здесь палач, а кто жертва, да и какая, нахуй, разница, когда и тем, и другим уже всё равно. Кабинет директора пах пылью, старыми бумагами и дешёвым освежителем, которым здесь пытались перебить запах плесени, но ничего не получалось, и этот запах смешивался с чем-то ещё — с потом, наверное, или со страхом, потому что в этом кабинете всегда пахло страхом, как в больнице перед операцией, когда ты лежишь на каталке и смотришь в белый потолок, а рядом стоят врачи и о чём-то перешёптываются. — Садитесь, — директриса, полная женщина с большими, чуть выпученными глазами и с причёской, которая, наверное, была модной лет двадцать назад, указала на стулья, стоящие напротив её стола, и они сели — Лариса ровно, положив руки на колени, а Татьяна развалилась, как у себя дома, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди. — Что у вас произошло? — спросила директриса, водя пальцем по какому-то листу, на котором, наверное, были написаны их фамилии и список их прегрешений за последний месяц. — Мне доложили, что вы устроили драку в столовой. Каширина, вы первая начали? — Ага, — кивнула Татьяна, даже не пытаясь оправдываться, потому что оправдываться было бесполезно — её всё равно не слушали, а если и слушали, то не верили, потому что у неё было лицо хулиганки, и причёска как у хулиганки, и даже запах от неё был как от хулиганки — дым, злость и дешёвый шампунь. — Почему? — Потому что она меня задела, — Татьяна кивнула в сторону Ларисы, и её голос был таким равнодушным, будто речь шла не о драке, а о том, какую кашу давали сегодня в столовой. — Я разозлилась и ударила. — Кравцова, это правда? — директриса повернулась к Ларисе, и её взгляд был тяжёлым, как свинцовое покрывало, которое накидывают на плечи, когда ты идёшь к зубному и знаешь, что сейчас будет больно. Лариса смотрела на Татьяну. Татьяна смотрела на неё. В глазах Татьяны не было ни мольбы, ни страха, ни надежды — только какая-то странная, почти детская растерянность, как будто она не понимала, почему Лариса ещё не сказала правду, не сдала её, не сделала то, что сделал бы любой нормальный человек на её месте. — Нет, — сказала Лариса. — Это я начала. Татьяна уставилась на неё, как на привидение. Директриса подняла бровь, и на её лице появилось выражение, которое нельзя было назвать ни удивлением, ни недоверием — скорее, какое-то усталое, профессиональное любопытство, как у врача, который видит пациента с редкой болезнью и не знает, лечить его или просто наблюдать. — Что значит — вы начали? — переспросила директриса, и её голос стал жёстче, как стальной прут, которым можно и ударить, и подпереть дверь, и выбить стекло в случае пожара. — А то и значит, — Лариса выпрямилась и посмотрела директрисе прямо в глаза, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле, но голос остаётся ровным, почти спокойным. — Я толкнула её первой. Она ответила. Всё. — Зачем вы её толкнули? — Потому что она меня бесила, — Лариса пожала плечами, и это движение вышло таким небрежным, таким похуистическим, что она сама удивилась своей игре. — Я просто не сдержалась. Бывает. Директриса переводила взгляд с одной на другую — с Ларисы на Татьяну, с Татьяны на Ларису, и, наверное, пыталась понять, кто из них врёт, а кто говорит правду, но правда была в том, что врали они обе, и та, и другая, только каждая по-своему. — Я вызову ваших родителей, — сказала директриса, но в её голосе не было угрозы — только усталость и какая-то безнадёжная покорность судьбе, потому что родителей Татьяны всё равно не существовало, а родители Ларисы были пьяны и вряд ли бы пришли, даже если бы их пригласили на чашку чая с самим президентом. — А вы, Кравцова, останетесь после уроков на неделю. Будете мыть полы в столовой. — Согласна, — сказала Лариса. — А я? — спросила Татьяна, и в её голосе впервые за всё время появилась какая-то неуверенность, как будто она не привыкла, чтобы кто-то брал на себя её вину, и не знала, как на это реагировать. — А вы, Каширина, — директриса посмотрела на неё, — будете делать то же самое. И если вы ещё раз подерётесь, я исключу вас обеих. Поняли? — Поняли, — ответили они хором, и это «поняли» прозвучало так фальшиво, так неискренне, что даже портрет президента на стене, казалось, скривился от отвращения. Они вышли из кабинета и пошли по коридору — снова Лариса впереди, снова Татьяна сзади, и снова их шаги отдавались эхом от стен, только теперь это эхо было другим — не таким гулким, не таким пугающим, а каким-то примирительным, что ли, как после драки, когда ты уже не злишься, но ещё не можешь простить, и просто идёшь рядом, чувствуя чужое плечо и чужое дыхание. — Зачем ты это сделала? — спросила Татьяна, когда они завернули за угол и оказались в пустом коридоре, где даже ветер не гулял, потому что окна здесь были заколочены досками ещё с прошлого года, когда кто-то разбил стекло и никто не захотел его менять. — Ты же не виновата. Это я тебя ударила. — А какая разница? — Лариса остановилась и повернулась к ней. — Нас бы всё равно наказали обеих. Ты думаешь, она поверила бы, что ты начала? Ты бы снова была крайней. А я... мне не жалко. Полы мыть — не рак на хуй. Татьяна смотрела на неё, и в её глазах было что-то новое — не злость, не удивление, а что-то другое, более глубокое, как будто она впервые видела Ларису не как соперницу, не как жертву, а как равную, как человека, который может быть с ней на одной стороне. — Ты дура, — сказала Татьяна. — А ты нет? — усмехнулась Лариса. — Я тоже дура, — Татьяна достала сигарету, закурила, выпустила дым в потолок. — Но ты дура особая. Ты могла бы сдать меня, и никто бы тебя не осудил. — А кто сказал, что я не осуждаю себя? — Лариса взяла у неё сигарету, затянулась, закашлялась, но не бросила. — Просто мне показалось, что так будет правильно. — Ничего правильного в этом нет, — Татьяна забрала сигарету и сунула её обратно в рот. — Но спасибо. — За что? — За то, что не сдала. — Не за что. Они стояли в коридоре, курили одну сигарету на двоих и смотрели в окно, где кто-то играл в футбол на разбитой площадке, и кто-то кричал, и кто-то смеялся, и мир за стеклом был таким далёким, таким чужим, что казалось, будто они смотрят не на улицу, а на картинку из чужой жизни, в которой у них никогда не будет места. — Ты сильная, — вдруг сказала Татьяна. — Я слабая, — ответила Лариса. — Сильная, — повторила Татьяна. — Слабая бы сдала. Лариса ничего не сказала. Она просто стояла и курила, и чувствовала, как внутри неё что-то меняется, не в груди, не в голове, а где-то глубже, там, где она не любила копаться, потому что боялась найти там то, что нельзя будет вытащить обратно.