Оголённый провод

Лариса сидела на полу в своей комнате, прислонившись спиной к кровати, на которой валялись старые журналы и пара грязных футболок, и смотрела, как Ольга, устроившись напротив перед трюмо с треснувшим зеркалом, красит губы ярко-красной помадой, делая это с таким серьёзным видом, будто оттенок этой помады может решить судьбу всего мира, а не просто добавить несколько очков к её и без того завышенной самооценке в глазах очередного парня, который через неделю забудет её имя и будет приставать к другой. — Ты сегодня какая-то странная, — сказала Ольга, вытягивая губы трубочкой, чтобы помада легла ровнее, и косясь на Ларису через зеркало, в котором отражалась не только она сама, но и вся их маленькая, заставленная старой мебелью комната, где на обоях желтели пятна от времени, а на потолке прямо над кроватью красовалась трещина, похожая на след от молнии, которая когда-то ударила прямо в их дом, но они этого даже не заметили, потому что привыкли к тому, что их жизнь — это одна сплошная трещина, которую невозможно заделать. Ты какая-то задумчивая или грустная, или и то, и другое вместе. Ты чего, книжку грустную прочитала? — Ага, — ответила Лариса, не отрывая взгляда от своих собственных коленей, на которых белели старые шрамы от того, что она когда-то в детстве упала с велосипеда и разбила коленки об асфальт, и эти шрамы, наверное, останутся с ней на всю жизнь, как напоминание о том, что даже самые безобидные вещи могут сделать больно, если подъехать к ним с неправильной стороны. Прочитала и теперь вот думаю. — О чём? — Ольга отложила помаду, повернулась к ней всем телом и уставилась на неё с таким выражением, которое обычно появлялось на её лице, когда она чувствовала, что Лариса что-то скрывает, и собиралась вытрясти из неё правду, даже если для этого ей пришлось бы применить все свои сестринские методы — от уговоров до шантажа, от щипков до обещания рассказать матери о том, что Лариса курит, хотя матери, если честно, было плевать на всё, даже на то, что её дочери бьют в школе лица. — Так, ни о чём, — Лариса пожала плечами и попыталась сделать вид, что её мысли заняты чем-то обыденным, чем-то скучным, чем-то таким, что не стоит ничьих расспросов, но Ольга была её сестрой-близнецом, и они знали друг друга слишком хорошо, чтобы врать без последствий. О школе, об учёбе, о том, что будет дальше. — Врёшь, — отрезала Ольга, и её голос был таким уверенным, таким безапелляционным, что Лариса даже не стала спорить, потому что спорить с Ольгой было бесполезно — всё равно проиграешь, потому что у Ольги был талант видеть правду там, где другие видели только пустоту, и этот талант бесил Ларису с самого детства, но она ничего не могла с ним поделать, как не могла поделать с тем, что у них разный цвет глаз — у Ольги карие, у неё серые, и в этом различии, наверное, и заключалась вся суть их отношений: одна видит мир в ярких красках, другая — в оттенках серого, и ни одна из них не права, и ни одна не виновата. — О чём ты думаешь на самом деле? — спросила Ольга, подавшись вперёд, так что её лицо оказалось совсем близко, и Лариса увидела в её глазах отражение собственного страха — маленького, колючего, похожего на ежа, который свернулся в клубок и не хочет показывать иголки. Это из-за той новенькой, да? Из-за Кашириной? — Нет, — слишком быстро ответила Лариса, и этот ответ прозвучал так фальшиво, так натянуто, что даже стены, казалось, зашептали «врёшь» на разные голоса. С чего ты взяла? — С того, что ты только о ней и говоришь в последнее время, — Ольга откинулась назад и скрестила руки на груди, и её поза была такой же, как у Татьяны, когда та сидела в библиотеке и смотрела на Ларису своими чёрными глазами, и это сходство, это дурацкое, нелепое сходство вдруг кольнуло Ларису где-то под рёбрами, и она не поняла, что это было — боль, обида или что-то другое, чему у неё даже названия не было. То есть не говоришь, но думаешь. Я же вижу. Ты когда о ком-то думаешь, у тебя лицо становится как у совы — удивлённое и немного тупое. — У меня не тупое лицо, — огрызнулась Лариса, но беззлобно, потому что внутри неё вдруг разлилось что-то тёплое, почти горячее, и она не знала, откуда оно взялось — может, от того, что Ольга была рядом и задавала свои дурацкие вопросы, а может, от того, что в её голове, как заезженная пластинка, крутилось лицо Татьяны с разбитой губой и её хриплый, сорванный голос, который она слышала даже в тишине, даже когда Татьяны не было рядом. — Не тупое, а влюблённое, — поправилась Ольга, и её глаза загорелись тем самым огнём, который появлялся у неё, когда она чувствовала, что напала на след чего-то интересного. Ты влюбилась, да? В неё? В эту бешеную? — Ни в кого я не влюбилась, — Лариса встала, подошла к окну и упёрлась лбом в холодное стекло, за которым уже темнело, и фонари зажигались один за другим, тусклые, жёлтые, похожие на гнилые зубы старого города, который медленно умирал прямо на глазах, а никто не замечал, потому что все были заняты своей собственной смертью. Она просто... я не знаю... она меня бесит. Она меня бесит так, что я хочу её ударить, и одновременно... я не знаю. Я не понимаю, что со мной происходит. — Это и есть влюблённость, дура, — сказала Ольга, подходя к ней и вставая рядом, так что их плечи почти касались, и Лариса почувствовала знакомый запах её духов — дешёвых, приторных, похожих на конфеты, которые они ели в детстве, когда бабушка была ещё жива и иногда присылала им посылки из деревни. Ты злишься на неё, потому что она не такая, как ты, потому что она делает то, на что ты никогда не решишься, потому что она живёт так, как ты хотела бы, но боишься. Это классика. Я вон в прошлом году тоже злилась на одного парня, а потом оказалось, что я хочу с ним целоваться, а не бить его. — Я не хочу с ней целоваться, — выпалила Лариса, и её голос прозвучал так громко, так отчаянно, что Ольга даже отступила на шаг, подняв брови в притворном удивлении. С чего ты взяла? Я просто... я просто не понимаю, почему она меня так зацепила. Почему я не могу выкинуть её из головы. Почему я сегодня на себя вину взяла, чтобы её не наказали, хотя она меня ударила и вообще ведёт себя как последняя скотина. — Ого, — протянула Ольга, и в этом «ого» было столько смысла, сколько обычно не бывает в целых книгах, написанных умными людьми для таких же умных людей, которые любят копаться в собственных чувствах и называть это самоанализом. — Ты на себя вину взяла? За неё? Ты, которая никогда ни за кого не заступается? Ты, которая всегда говорит, что каждый сам за себя? Ты, которая даже меня, свою родную сестру, посылаешь нахуй, когда я лезу не в своё дело? — Заткнись, — сказала Лариса, чувствуя, как её щёки заливаются краской, и это жжение было таким сильным, что ей захотелось залезть под холодный душ и стоять там, пока кожа не покроется мурашками, а мысли не успокоятся и не перестанут метаться, как звери в клетке. — Это другое. Это просто... это просто я решила, что так будет правильно. Она и так крайняя в этой школе. Все её ненавидят. Все её боятся. А я... я не хотела, чтобы её выперли. Вот и всё. — Вот и всё, — передразнила Ольга, и её голос стал таким же, как у Татьяны, когда та передразнивала Ларису в библиотеке — противным, писклявым, полным насмешки и одновременно какой-то странной, почти нежной издевки, от которой хотелось то ли смеяться, то ли плакать, то ли и то, и другое сразу, — Слушай себя, Лар. Ты звучишь как героиня дурацкого романа, которую похитили разбойники и которая не может выбрать, кого любить, благородного рыцаря или главаря этой самой шайки. — Пошла ты нахуй, — беззлобно ответила Лариса, отходя от окна и падая на кровать, с которой тут же слетели какие-то журналы и пара грязных футболок, шлёпнувшись на пол с глухим, каким-то обречённым звуком, будто они знали, что их никогда не поднимут и не положат на место, потому что в этой комнате вообще никто никогда не наводил порядок, а если и наводил, то это был такой хаос, что лучше бы и не наводил. — Ладно, — Ольга подошла к кровати, присела на край и положила руку Ларисе на плечо, и это прикосновение было таким тёплым, таким родным, что Лариса вдруг почувствовала, как к горлу подступают слёзы — не от боли, не от обиды, а от того, что она не знала, что делать с этим новым, непонятным чувством, которое росло внутри неё, как сорняк, который нельзя вырвать, потому что корни ушли слишком глубоко, и если дёрнуть, то вырвешь всё растение целиком, но вместе с ним и часть себя. Не парься. Влюбишься — пройдёт. Не влюбишься — тоже пройдёт. Главное — не делай глупостей. — Я не влюбляюсь, — упрямо сказала Лариса, закрывая глаза и чувствуя, как Ольга убирает руку и встаёт, и её шаги удаляются к двери, а потом раздаётся её голос — уже более весёлый, более беззаботный, как будто ничего не случилось, как будто они просто обсуждали погоду или новости по телевизору. — Ну-ну, — сказала Ольга, и дверь за ней закрылась, оставив Ларису одну в полутьме, с её мыслями, с её страхами, с её дурацким сердцем, которое колотилось где-то в груди, как бешеное, и никак не хотело успокаиваться, даже когда она прижимала к нему руку и шептала «успокойся, дура, успокойся, это просто пройдёт, это не навсегда, это всего лишь гормоны, всего лишь школа, всего лишь очередная дурацкая драка, которая забудется через неделю». Но она знала, что не забудется. И что это не пройдёт. И что она влипла по самые уши, и вылезать не хотелось, потому что там, внутри этого странного, липкого, такого опасного и такого притягательного чувства, было тепло, а снаружи был только холод, только пустота, только эта бесконечная, серая, как этот город, как эта школа, как её собственная жизнь, зима. *** На следующий день в школе было как обычно — серо, душно, пахло хлоркой и дешёвой тушёнкой из столовой, и все эти запахи смешивались в один тошнотворный коктейль, от которого у Ларисы начинала болеть голова ещё до первого урока. Она сидела на третьей парте у окна, смотрела на грязный двор, где ветер гонял по асфальту старые листья и какой-то мусор, и ждала, когда Татьяна придёт в класс. Но Татьяна не приходила. Прошёл первый урок, потом второй, а её всё не было, и с каждым звонком Лариса чувствовала, как внутри неё разрастается что-то неприятное, липкое, похожее на страх, только страха не было — было беспокойство, глупое, бессмысленное беспокойство, которое заставляло её каждые пять минут смотреть на дверь и дёргать ногой под партой. Ольга заметила её состояние, конечно, заметила, потому что Ольга замечала всё, что касалось Ларисы, даже когда делала вид, что ей плевать. Она толкнула Ларису локтем в бок и прошептала: — Ты чего дёргаешься? У тебя блохи? — Отвали, — ответила Лариса, не глядя на неё, потому что если бы она посмотрела на Ольгу, то увидела бы в её глазах тот самый понимающий, издевательский блеск, который бесил её до чёртиков, и тогда она точно бы не сдержалась и сказала бы что-нибудь грубое, о чём потом пришлось бы жалеть. — Она не придёт, — сказала Ольга, и в её голосе не было злорадства, только спокойная констатация факта, как будто она говорила о погоде или о том, что в столовой снова дают эту дурацкую запеканку, которую никто не ест, но все берут, потому что больше нечего. — Слышала, её опять вызывали к директору. Говорят, хотели исключить. Лариса резко повернулась к ней, и её сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле, как бешеное, как будто она только что пробежала стометровку на физре, хотя она не пробегала и вообще не любила бегать. — Кто хочет исключить? — спросила она, и её голос прозвучал слишком громко, слишком резко, так что пару человек обернулись и посмотрели на неё с удивлением, потому что Лариса обычно не повышала голос и вообще старалась быть незаметной. — Тише ты, — Ольга шикнула на неё и оглянулась по сторонам, проверяя, не слышит ли кто-нибудь из учителей их разговор. — Директриса. Она сказала, что если Каширина ещё раз подерётся, то вылетит нахуй. А она подралась. Вчера, после уроков. С девчонками из параллели. — С кем? — Лариса схватила Ольгу за рукав и сжала так сильно, что костяшки побелели, и Ольга поморщилась, но руку не выдернула, только посмотрела на Ларису с каким-то новым, незнакомым выражением, в котором смешались удивление и жалость, и ещё что-то, чему Лариса не знала названия. — Да какая разница, с кем? — Ольга пожала плечами и аккуратно освободила свой рукав из её пальцев. — Главное, что теперь она в кабинете сидит, и, наверное, решают, оставлять её в школе или выгонять нахуй. А ты сидишь тут и переживаешь за неё, хотя она тебя вчера ударила. — Я не переживаю, — выпалила Лариса, и этот ответ прозвучал так фальшиво, так натянуто, что даже она сама себе не поверила. — Мне просто интересно. — Конечно, интересно, — усмехнулась Ольга и отвернулась к доске, где учительница что-то писала мелом, размашисто и небрежно, будто ей было плевать, поймут ученики её почерк или нет. — Так я тебе и поверила. Лариса не ответила. Она смотрела в окно, но ничего не видела, потому что перед глазами стояло лицо Татьяны — злое, с разбитой губой, с этими её чёрными глазами, в которых горело что-то такое, от чего хотелось или убежать, или остаться, или ударить в ответ, или обнять, или сделать что-то ещё, более дурацкое, более непоправимое. Она не знала, что с этим делать. Она вообще не знала, что делать со своими чувствами, потому что раньше они были простыми — злость, обида, усталость, а теперь появилось что-то новое, сложное, многослойное, как тот самый пирог, который мать пыталась испечь на её прошлый день рождения и который в итоге сгорел, потому что мать заснула и забыла его выключить. После третьего урока Лариса не выдержала. Она оставила рюкзак Ольге и пошла к кабинету директора, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле, а ладони потеют, как у первоклашки перед доской. Коридор был пустым, только где-то в конце маячила фигура уборщицы, которая мыла пол и что-то бормотала себе под нос, наверное, ругала кого-то из учеников или вспоминала свою молодость, когда всё было лучше и люди были добрее. Дверь в кабинет директора была закрыта, но из-за неё доносились голоса — один низкий, злой, принадлежавший, наверное, самой директрисе, и другой, хриплый, срывающийся, который Лариса узнала бы из тысячи. — Я не буду больше драться, — сказал этот голос, и в нём не было раскаяния, не было сожаления, только усталость, глухая, бесконечная усталость человека, который уже столько раз обещал, что перестанет, что сам перестал верить своим обещаниям. — Я просто... я просто не буду. И всё. — Ты уже сто раз так говорила, — ответила директриса, и её голос был спокойным, даже равнодушным, как будто она слышала эту песню миллион раз и знала, что в конце не будет никакого хэппи-энда, а будет ещё одна драка, ещё одно заявление, ещё одно пустое обещание, которое никто не сдержит. — На этот раз я не могу закрыть глаза. Ты избила троих учениц. Троих, Каширина. Они написали заявление. Их родители требуют, чтобы тебя исключили. Лариса толкнула дверь и вошла, не постучав, не спросив разрешения, просто взяла и вошла, потому что ей было плевать на правила, плевать на этикет, плевать на то, что скажет директриса или кто-то ещё. Она смотрела только на Татьяну, которая сидела на стуле у стены, ссутулившись, сжавшись в комок, как зверь, который загнан в угол и не знает, куда бежать. Её короткие волосы торчали в разные стороны, на лице красовался новый синяк под глазом, а губы были снова разбиты. — Кравцова, вы что здесь делаете? — директриса подняла на неё усталые глаза, и Лариса увидела, что за столом, кроме неё, сидит ещё какой-то мужчина — наверное, из отдела образования или из полиции, потому что он был в форме и смотрел на неё так же равнодушно, как смотрят на надоевшую муху, которая жужжит над ухом и не даёт сосредоточиться. — Я пришла сказать, что это я начала ту драку, — сказала Лариса, и её голос прозвучал ровно, почти спокойно, хотя внутри всё дрожало, как желе, которое поставили на вибростол. — Татьяна просто защищалась. Если кого-то и исключать, то меня. — Что? — Татьяна подняла голову и уставилась на неё, и в её глазах мелькнуло что-то, чего Лариса никогда там не видела — не злость, не удивление, а что-то похожее на страх, только страха не было, было что-то другое, более глубокое, более болезненное, похожее на отчаяние. — Ты чё, дура? Какая ещё драка? Ты там не была. — А ты откуда знаешь? — Лариса повернулась к ней и посмотрела прямо в глаза, чувствуя, как внутри неё поднимается волна злости — не на Татьяну, а на себя, на эту ситуацию, на то, что она вообще ввязалась в это дерьмо, хотя могла просто сидеть на уроке и делать вид, что ей всё равно. — Меня там не было, но я могла быть. Я могла прийти и начать. Я тебя ненавижу. Я давно хотела тебя ударить. Так что это я виновата. — Кравцова, прекратите нести чушь, — директриса встала и упёрлась руками в стол, и её лицо стало красным, почти багровым, как у человека, который вот-вот лопнет от злости. — Вы не были в той драке. Ваши одноклассники подтвердили, что вы ушли домой сразу после уроков. Не надо врать. Лариса открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но Татьяна вскочила со стула и схватила её за руку, сжав так сильно, что Лариса почувствовала боль, но не дёрнулась, только посмотрела на Татьяну, на её злое, растерянное, испуганное лицо. — Заткнись, — прошипела Татьяна, и её голос был таким низким, таким хриплым, что Лариса едва расслышала слова. — Не лезь не в своё дело. Иди нахуй. Я сама разберусь. — Ты не разберёшься, — ответила Лариса, выдёргивая руку и делая шаг назад. — Тебя выгонят. А тебе некуда идти. Ты сама говорила. Татьяна замерла. В её глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, что Лариса запомнила её слова, может быть, благодарность, которую она не умела выражать, а может быть, что-то ещё, чему у неё не было названия. — Выйдите обе, — сказала директриса, садясь обратно на стул и потирая виски, как будто у неё болела голова, и этот жест был таким усталым, таким привычным, что Лариса вдруг поняла — директриса уже давно сдалась, уже давно плюнула на эту школу, на этих учеников, на эту жизнь, и просто доживает свои последние годы до пенсии, чтобы уйти и никогда не вспоминать о том, что здесь было. Они вышли в коридор, и Татьяна сразу же прижалась к стене, достала сигареты, закурила, даже не оглядываясь по сторонам. — Ты идиотка, — сказала она, выпуская дым в потолок, и её голос был таким же, как всегда — злым, хриплым, полным презрения ко всему миру, включая, наверное, и саму себя. — Нахуй ты лезешь? Тебя это не касается. — А я и не лезу, — ответила Лариса, прислоняясь к стене напротив и скрещивая руки на груди. — Я просто не хочу, чтобы тебя выгнали. Вот и всё. — С чего вдруг? — Татьяна усмехнулась, но усмешка вышла какой-то кривой, невесёлой, и в её глазах снова мелькнуло то странное, незнакомое выражение, которое Лариса уже видела в кабинете. — Не знаю, — Лариса пожала плечами и отвела взгляд, потому что смотреть в глаза Татьяне было выше её сил — слишком много там было всего, слишком много вопросов без ответов, слишком много чувств, которым она не знала названий. — Просто не хочу. Они стояли в пустом коридоре, курили одну сигарету на двоих, и никто из них не говорил ни слова, потому что все слова уже были сказаны, а те, что остались, были слишком страшными, чтобы произносить их вслух.