Оголённый провод

Вечером того же дня Лариса сидела на кровати в своей комнате и смотрела в телефон, хотя на экране уже полчаса не происходило ничего интересного: просто лента с дурацкими картинками и постами одноклассников, которые писали о том, как им всё надоело, но ничего не меняли в своей жизни, потому что менять что-то было страшно, а жаловаться не страшно, жаловаться даже приятно, когда рядом есть кто-то, кто кивнёт и скажет «да, блядь, понимаю». Мать, как обычно, спала на кухне, уронив голову на стол и обняв пустую бутылку, а отец, наверное, был на работе или не был, Лариса не знала и не хотела знать, потому что если бы он был дома, то в квартире пахло бы перегаром и стояла бы та самая тяжёлая, липкая тишина, которая всегда предшествует скандалу. Ольга сидела на полу, поджав ноги, и красила ногти, сначала один, потом другой, и делала это с такой сосредоточенностью, будто от ровно нанесённого слоя лака зависела её дальнейшая жизнь, хотя на самом деле от этого не зависело ничего, просто Ольге нравилось чувствовать себя красивой, даже когда вокруг было всё серо и уныло, даже когда их мать спала лицом в салате, а отец, если и возвращался, то первым делом шёл не обнимать дочерей, а открывать холодильник в поисках чего-нибудь покрепче. — Ты чего такая дерганая? — спросила Ольга, не отрывая взгляда от своих ногтей. — У тебя лицо как у человека, который хочет что-то сказать, но не может. Я права? — Права, — ответила Лариса, откладывая телефон и падая на спину, так что волосы разметались по подушке, а взгляд упёрся в потолок, на котором, прямо над её кроватью, красовалась трещина, похожая на карту неизвестной страны, в которую она никогда не поедет, потому что у неё нет денег, нет желания, да и вообще эта страна — полное говно, как и вся её жизнь. — Я переживаю за неё, дура. За эту идиотку. За Каширину. — Я знаю, — Ольга закрутила колпачок лака и отложила его в сторону, потом повернулась к Ларисе и посмотрела на неё так, как смотрят на человека, который совершил что-то непоправимое, но ты его всё равно любишь, потому что он твой, потому что он часть тебя, потому что без него ты будешь неполной. — Ты за неё переживаешь, она тебя ударила, ты на себя вину взяла, чтобы её не выгнали, и при этом ты говоришь, что она тебе никто. Ты себя-то слышишь? — Слышу, — Лариса закрыла глаза, чтобы не видеть этот дурацкий потолок, эту дурацкую трещину, этот дурацкий мир, который, казалось, специально создал Татьяну, чтобы мучить её. — Но я ничего не могу с собой поделать. Она меня бесит. Она меня бесит так, что я хочу её ударить. Но когда её нет, я почему-то думаю о ней. И когда она рядом, я тоже думаю о ней. Я думаю о ней всё время, Оль. Всё время. Это ненормально. — Это нормально, — Ольга встала, подошла к кровати и села рядом, так близко, что Лариса почувствовала запах её лака — резкий, химический, въедливый, как запах новой жизни, которую они обе хотели бы начать, но не знали как. — Это называется влюблённость, Лар. Ты влюбилась в эту бешеную. И теперь ты страдаешь, потому что она не такая, как ты, потому что она не умеет любить, потому что она, скорее всего, даже не знает такого слова. — Заткнись, — сказала Лариса, но без злости, просто так, чтобы Ольга замолчала, потому что правда была слишком горькой, чтобы её глотать целиком, и Лариса не знала, как её проглотить, не подавившись. — Я не влюблена. Я просто... я просто хочу, чтобы у неё всё было нормально. Чтобы её не выгнали. Чтобы она... не знаю, чтобы она была счастлива, что ли. — А она будет счастлива? — спросила Ольга, и в её голосе не было издевательства, только искреннее любопытство и какая-то странная, почти материнская нежность, которую Лариса замечала в ней только в самые трудные моменты. — Ты думаешь, она вообще умеет быть счастливой? — Не знаю, — Лариса открыла глаза и снова уставилась в потолок, на трещину, которая, казалось, становилась всё больше и больше, как будто собиралась поглотить её целиком, вместе с кроватью, вместе с комнатой, вместе со всей этой дурацкой жизнью. — Но я хочу это узнать. Это плохо? — Не знаю, — Ольга пожала плечами и легла рядом, так что их плечи почти касались, и Лариса почувствовала тепло её тела — родное, знакомое, успокаивающее, как горячий чай в холодный день. — Может, хорошо. Может, плохо. Но ты всё равно ничего не сделаешь, потому что ты трусиха. Ты боишься признаться ей. Ты боишься, что она тебя пошлёт. Ты боишься, что она тебя ударит. Ты боишься всего. — Я не трусиха, — ответила Лариса, но в её голосе не было уверенности, потому что Ольга была права — она боялась. Боялась Татьяну, боялась свои чувства, боялась того, что будет, если она признается, и того, что будет, если не признается. — Ладно, — Ольга вздохнула и закрыла глаза. — Делай что хочешь. Но если она тебя снова ударит, я ей сама вмажу. Поняла? — Поняла, — улыбнулась Лариса, и эта улыбка вышла кривой, почти болезненной, но искренней, потому что Ольга была единственным человеком, который мог её развеселить даже в самый дерьмовый день. *** На следующий день Лариса пришла в школу пораньше, чтобы поймать Татьяну до уроков. Она ждала её у входа, сидя на лавочке, на которой обычно курили старшеклассники, и чувствовала, как холодный ветер пробирается под её тонкую кофту, заставляя её дрожать и проклинать себя за то, что она не надела куртку. Татьяна появилась через десять минут — злая, сонная, с красными глазами и с сигаретой в зубах. Она даже не посмотрела на Ларису, прошла мимо, как будто та была пустым местом, как будто между ними ничего не было, никакой драки, никакого разговора у кабинета директора, ничего. — Каширина, — окликнула её Лариса, вставая и делая несколько шагов вперёд. — Подожди. — Чего надо? — Татьяна остановилась, но не обернулась, только выпустила дым в серое, низкое небо, которое, казалось, давило на них всей своей тяжестью. — Поговорить надо. — Не о чем. — Есть о чем, — Лариса подошла ближе, встала напротив и посмотрела ей в глаза — чёрные, злые, уставшие, с красными прожилками, как будто Татьяна не спала всю ночь и пила кофе литрами, чтобы не умереть от бессонницы. — Ты как? — Нормально, — ответила Татьяна, и её голос был таким же, как всегда — равнодушным, холодным, как будто ей было плевать на всё, включая саму себя. — Не пизди. — А ты не лезь. — А я полезу, — Лариса почувствовала, как внутри неё поднимается злость, не на Татьяну, а на себя, на эту ситуацию, на то, что она не может просто взять и сказать то, что хочет, потому что боится, потому что не умеет, потому что слова застревают в горле, как кости. — Ты странная, — сказала Татьяна, и в её голосе впервые за всё время появилось что-то, кроме злости, может быть, удивление, может быть, даже интерес. — Ты лезешь ко мне, хотя я тебя ударила. Ты на себя вину взяла, хотя я виновата. Ты переживаешь за меня, хотя я тебе никто. Зачем? — Не знаю, — честно ответила Лариса, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле, как будто хочет выпрыгнуть и убежать, потому что оно устало от этой дурацкой игры, от этих дурацких чувств, от этой дурацкой жизни, в которой нет места ничему хорошему. — Наверное, потому что ты мне не безразлична. Татьяна замерла. Сигарета застыла в её пальцах на полпути к губам. Она смотрела на Ларису так, как смотрит человек, который услышал что-то на непонятном языке и пытается перевести, но не может, потому что у него нет словаря, потому что никто никогда не учил его понимать такие слова. — Ты дура, — наконец сказала она, и её голос дрогнул — всего на секунду, но Лариса услышала эту дрожь и поняла, что попала в точку. — Ты совсем дура, Кравцова. — Может быть, — ответила Лариса, и она не знала, что делать дальше — то ли улыбнуться, то ли заплакать, то ли развернуться и уйти, чтобы никогда больше не видеть эту злую, красивую, бешеную девчонку с разбитыми губами и чёрными глазами, в которых, как ей казалось, она видела отражение своей собственной души. Они стояли у входа в школу, и ветер гонял по асфальту старые листья, а где-то вдалеке сигналила машина, и кто-то кричал, и жизнь шла своим чередом, а для них, казалось, время остановилось — навсегда, навсегда, навсегда. *** После уроков Лариса сидела на подоконнике в коридоре и листала учебник по литературе, хотя в голове не держалось ни одной строчки из «Преступления и наказания», потому что все мысли были заняты Татьяной, её злым лицом, её хриплым голосом, её словами «ты мне не безразлична», которые Лариса ляпнула сама, не подумав, а теперь не знала, как жить дальше с этим признанием, которое висело между ними, как туча перед грозой. Ольга ушла домой ещё на прошлом уроке, потому что у неё разболелась голова, или потому что она просто хотела оставить Ларису одну, чтобы та наконец разобралась со своими чувствами, а может, потому что у неё и правда болела голова, Лариса не знала и не хотела знать, потому что если бы Ольга была рядом, она бы снова начала задавать свои дурацкие вопросы, на которые у Ларисы не было ответов. В коридоре было пусто и тихо — только где-то внизу гремели швабры, и тётя Зина, наверное, в сотый раз за день мыла пол, который всё равно оставался грязным, потому что в этой школе мыть полы было бесполезно, как бесполезно было пытаться выучить Татьяну читать книги или заставить Ларису не думать о ней. Дверь на лестницу открылась, и Лариса услышала знакомые шаги: тяжёлые, шаркающие, как будто человек нёс на плечах весь мир и этот мир был сделан из бетона, и каждый шаг давался с трудом, но она всё равно шла, потому что остановиться было страшнее, чем упасть. Татьяна вышла из-за угла, и Лариса увидела, что в руках у неё две бутылки пива — дешёвого, в пластике, которое продают в ларьке у школы, и от этого пива пахнет чем-то кислым и противным, но все пьют, потому что оно дешёвое и потому что больше нечего. Она остановилась в двух шагах от Ларисы, посмотрела на неё своими чёрными глазами, и на её лице не было ни злости, ни усмешки — только какая-то странная, почти детская неуверенность, как будто она сама не понимала, зачем пришла и что собирается делать. — Ну, — сказала она, и её голос был хриплым, срывающимся, как будто она долго молчала и разучилась говорить. — Пойдём типа... там посидим, что ли. Лариса смотрела на неё и не верила своим глазам. Татьяна Каширина, которая била людей за то, что они смотрели не в ту сторону, которая посылала нахуй учителей и завучей, которая никогда ни перед кем не извинялась и никогда ничего не предлагала, стояла перед ней с двумя бутылками дешёвого пива и предлагала «посидеть». — Ты чё, серьёзно? — спросила Лариса, спрыгивая с подоконника и чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле, как бешеное, как будто она только что пробежала стометровку. — А чё, нет? — Татьяна пожала плечами и сунула руки в карманы толстовки, и её пальцы, наверное, сжимали эти бутылки, потому что пластик зашуршал. — Если не хочешь, так и скажи. Я пойду. — Нет, — слишком быстро ответила Лариса, и этот ответ прозвучал так отчаянно, что ей стало стыдно, потому что она не хотела, чтобы Татьяна видела, как ей на самом деле хочется пойти с ней, куда угодно, хоть на эту дурацкую лавочку, хоть на крышу, хоть в подвал, где пахнет плесенью и мочой. — Я хочу, пойдём. Татьяна кивнула и развернулась, и Лариса пошла за ней, чувствуя, как её сердце постепенно возвращается на место, но не успокаивается, а продолжает биться в каком-то странном, новом ритме, которого она раньше не знала и который, наверное, называется «надежда» или что-то в этом роде. Они вышли на улицу и свернули за школу, где стояла старая, облезлая лавочка, на которой обычно сидели курильщики и прогульщики, и с которой открывался вид на пустырь, заросший бурьяном, и на серое, низкое небо, которое, казалось, давило на землю всей своей тяжестью. Татьяна села на лавочку и поставила бутылки между ними, потом достала сигареты, закурила, и дым медленно поплыл вверх, смешиваясь с холодным воздухом, в котором пахло приближающейся зимой. Лариса села рядом, но не слишком близко, оставив между ними небольшое расстояние, которое, наверное, должно было означать, что они просто знакомые, просто одноклассницы, просто две девчонки, которым нечем заняться после уроков, и ничего больше. — Держи, — Татьяна протянула ей одну бутылку, и Лариса взяла её, чувствуя, как холодный пластик обжигает пальцы, потому что пиво было ледяным, наверное, его только что достали из холодильника в том самом ларьке, где продавец, вечно сонный мужик с синяками под глазами, смотрел на всех одинаково равнодушно и никогда не спрашивал паспорт. — Спасибо, — сказала Лариса, открыла бутылку и сделала глоток, и пиво было горьким и противным, но она не поморщилась, потому что не хотела выглядеть слабой в глазах Татьяны. — Закусывать нечем, — сказала Татьяна, тоже отпивая из своей бутылки, и это движение было таким обыденным, таким простым, как будто они делали это каждый день — сидели на лавочке, пили пиво и разговаривали ни о чём. — Но я не жадная. Могли бы и чипсы взять, но я забыла. — И чё, — ответила Лариса, чувствуя, как внутри неё разливается тепло, не от пива, конечно, потому что от этого пойла могло согреться только горло, а от того, что Татьяна сидела рядом, и они разговаривали, и это не было ссорой, не было дракой, не было выяснением отношений. — А чё, — повторила Татьяна, и они посмотрели друг на друга, и Лариса вдруг поняла, что Татьяна улыбается, как будто она забыла на секунду, что она злая, и просто стала обычной девчонкой, которой хочется пить пиво на лавочке и смотреть на серое небо. — Ты чего улыбаешься? — спросила Лариса, и её голос дрогнул, потому что эта улыбка была такой неожиданной, такой красивой, такой неправильной, что у неё перехватило дыхание. — А чего мне, плакать? — ответила Татьяна, и её улыбка стала шире. — Наверное, — сказала Лариса, отворачиваясь и делая ещё один глоток пива, потому что смотреть на Татьяну было выше её сил, слишком много там было всего, слишком много чувств, слишком много вопросов, слишком много ответов, которые она не была готова услышать. — Слушай, — сказала Татьяна, и её голос стал серьёзным, почти жёстким, как будто она собиралась сказать что-то важное, и боялась, и не знала, как начать. — Ты вчера... ты вчера сказала, что я тебе там нравлюсь, тыры-пыры... Это правда? Лариса замерла. Бутылка застыла в её руках на полпути к губам. Она не знала, что ответить, потому что правда была слишком страшной, чтобы произносить её вслух, и слишком очевидной, чтобы врать. — Правда, — сказала она, смотря прямо перед собой, на пустырь, на бурьян, на серое небо, которое, казалось, ждало её ответа вместе с Татьяной. — Зачем? — спросила Татьяна, и в её голосе не было злости, не было насмешки, только искреннее, детское непонимание, как будто она не знала, что с этим делать, и надеялась, что Лариса объяснит ей, как объясняют маленьким детям, почему небо голубое, а трава зелёная. — Не знаю, — ответила Лариса, и она действительно не знала, не могла объяснить, не могла найти слов, которые бы передали то, что она чувствовала. — Просто нравишься, как человек. Даже несмотря на то, что ты конченная. Ты мне нравишься и я не могу с этим ничего поделать. — Я не конченная, — сказала Татьяна, и в её голосе появилась привычная злость, но она быстро угасла, потому что, наверное, поняла, что сейчас не время для злости. — Я просто такая. И если тебе это не нравится, то... то нечего было лезть! — А мне нравится, — выпалила Лариса, и этот ответ прозвучал так громко, так отчаянно, что Татьяна даже отодвинулась немного, подняв брови. — Чё? — Мне нравится, что ты такая, — повторила Лариса, уже тише, чувствуя, как её щёки заливаются краской, и надеясь, что в сумерках Татьяна не заметит этого. Татьяна молчала. Она смотрела на Ларису, и в её глазах было что-то такое, чего Лариса никогда раньше не видела — не злость, не удивление, а что-то похожее на благодарность, только благодарность была слишком нежным словом для Татьяны, слишком мягким, слишком правильным. — Ты дура, — наконец сказала она, и её голос дрожал, и Лариса поняла, что Татьяна, наверное, сейчас тоже краснеет, просто в темноте этого не видно. — Я знаю, — ответила Лариса, и они снова замолчали, и пиво было горьким, и ветер дул в лицо, и где-то далеко лаяла собака, и жизнь, казалось, остановилась на этой лавочке, на этом пустыре, под этим серым небом, навсегда.