Оголённый провод

Всё началось с того, что Татьяна затащила её в туалет на третьем этаже, в тот самый, куда никто не ходил, потому что там вечно было темно, воняло плесенью и унитазы были сломаны ещё с прошлого года, а вахтёрша повесила табличку «не работает» и забила. Лариса шла за ней, не спрашивая, зачем, потому что спрашивать Татьяну было бесполезно, всё равно не ответит, а если и ответит, то так, что лучше бы и не спрашивала. Они зашли внутрь, и Татьяна закрыла дверь на щеколду, которая держалась на честном слове и одном ржавом гвозде. — Ты чё делаешь? — спросила Лариса, прислоняясь к холодной, мокрой стене и чувствуя, как по позвоночнику пробегают мурашки, то ли от холода, то ли от того, что Татьяна стояла слишком близко, а в её глазах горело что-то такое, от чего хотелось бежать, но ноги не слушались. — Заткнись, — сказала Татьяна, и она не ударила её, как сделала бы раньше, и не толкнула, и не обозвала, а просто взяла за лицо своей шершавой, горячей ладонью и поцеловала, грубо, неловко, больно ударившись зубами о её губы, но Лариса не отстранилась, потому что внутри у неё всё взорвалось, как петарда на Новый год, и в ушах зашумело, и перед глазами потемнело, и она вдруг поняла, что ждала этого момента, сама того не осознавая, может быть, всю свою жизнь. Поцелуй был кривым, неумелым, каким-то нелепым, как всё, что делала Татьяна, потому что она не умела целоваться, не умела быть нежной, не умела делать ничего, кроме как бить и защищаться, и сейчас она просто прижималась своими сухими, потрескавшимися губами к губам Ларисы, и это было странно, и это было больно, и это было самым правильным, что случалось в её жизни за последние несколько лет. Лариса не знала, куда деть руки, и сначала просто держала их по швам, как солдат на параде, а потом вдруг обхватила Татьяну за шею, притянула ближе и ответила, не нежно, не аккуратно, а так же грубо и неумело, потому что она тоже не умела целоваться, потому что у неё никогда не было никого, кто научил бы её этому. Татьяна застонала — тихо, сквозь зубы, и этот звук был таким низким, таким хриплым, что у Ларисы подкосились ноги, и она вцепилась в Татьяну ещё сильнее, чувствуя, как та дрожит, как её сердце колотится где-то в груди, как будто она бежала марафон и наконец-то добралась до финиша. — Ты чё творишь, дура? — прошептала Лариса, когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша, и в тусклом свете, который пробивался сквозь грязное окно, лицо Татьяны было красным, растерянным, напуганным, таким, каким Лариса никогда его не видела. — А чё, не нравится? — огрызнулась Татьяна, но в её голосе не было привычной злости, только какая-то странная, почти детская неуверенность, как будто она боялась, что Лариса скажет «нет» и уйдёт, и тогда она останется одна в этом туалете, с этим поцелуем, с этим чувством, которое не знала, как назвать. — Нравится, — честно ответила Лариса, и она сама удивилась тому, как легко эти слова вылетели из её рта, без стеснения, без страха, просто как факт— Но ты могла бы предупредить. — А я не умею предупреждать, — сказала Татьяна и снова поцеловала её, на этот раз медленнее, осторожнее, будто училась, будто пробовала на вкус, и Лариса чувствовала, как её пальцы дрожат на затылке, и как она боится сделать больно, и как ей хочется, чтобы этот момент никогда не кончался. После того дня они стали встречаться в этом туалете почти каждый день — после уроков, на большой перемене, иногда даже на мелких, когда им удавалось улизнуть от учителей и не попасться на глаза завучу, которая вечно бегала по коридорам с блокнотом. Они целовались, прижимаясь к холодным стенам, задыхаясь от запаха сырости и хлорки, и это было их маленьким миром, в котором не было места ни дракам, ни слухам, ни школе, ни родителям — только они вдвоём, только эти неловкие, жадные поцелуи и шёпот, который никто не слышал. Но кто-то всё-таки заметил. И этим кем-то оказалась тётя Зина, уборщица, которая мыла туалет на третьем этаже, хотя он был закрыт на ремонт уже несколько месяцев, но она мыла его по привычке, потому что за тридцать лет работы привыкла, что каждый угол в этой школе должен быть чистым, даже если им никто не пользуется. Она вошла, когда они стояли в углу, прижавшись друг к другу, и Лариса не видела её лица, но слышала, как скрипнула дверь, и как швабра упала на кафельный пол с громким, неестественным звуком, от которого они отскочили друг от друга, как ошпаренные, и уставились на тётю Зину, которая стояла в дверях, опираясь на швабру, и смотрела на них с выражением, которое нельзя было назвать ни злостью, ни удивлением, скорее, какой-то старческой, усталой мудростью, как будто она ждала этого момента тридцать лет и наконец дождалась. — Ну, девки, — сказала она, и её голос был спокойным, почти равнодушным, как будто они не целовались в туалете, а просто сидели и читали книжки. — Делать вам больше нечего, да? Весь туалет мне перепачкали. Лариса хотела что-то сказать, оправдаться, объяснить, что они не специально, что они не думали, что кто-то придёт, но слова застряли в горле, и она только смотрела на тётю Зину широко открытыми глазами, чувствуя, как её щёки заливаются краской, а внутри всё сжимается от страха и стыда. — Не бойтесь, — сказала тётя Зина, подходя ближе и опираясь на швабру, как на посох, и в этот момент Лариса заметила, что в её глазах нет осуждения, только усталость, только какая-то странная, почти материнская нежность. — Я не скажу никому. Дело ваше. Молодые — глупые. Я тоже молодой была. Тоже глупости делала. Она помолчала, посмотрела на них, потом покачала головой и усмехнулась — не зло, не насмешливо, а как-то по-доброму, по-бабушкиному, как будто вспомнила что-то из своей молодости, что заставило её сердце биться быстрее даже сейчас, спустя столько лет. — У меня тоже подружка была, — сказала она, и её голос стал тише, как будто она доверяла им свой самый главный секрет. — В молодости. Тоже... ну, вы поняли. Мы тоже целовались, где придётся. Нас тоже чуть не выгнали. Но мы ничего, прожили, она уехала потом. Замуж вышла. А я осталась. Но я не жалею. Потому что это было. Это было, и это было хорошо. А вы... вы не бойтесь. Целуйтесь, пока молодые, потом не до этого будет. Она развернулась и вышла, оставив их одних в туалете, прижимающихся к стене, с красными щеками и дрожащими руками, и Лариса вдруг почувствовала, что смех подступает к горлу, не истерический, не злой, а какой-то дурацкий, нервный, который невозможно было сдержать. Татьяна посмотрела на неё, и в её глазах тоже загорелось что-то весёлое, и они засмеялись, сначала тихо, потом громче, потом уже в голос, и этот смех разносился по пустому туалету, отражаясь от кафельных стен и смешиваясь с запахом хлорки и сырости. — Ебать, — сказала Лариса, вытирая слёзы, — мы правда это только что услышали? — Пиздец, — ответила Татьяна, и её голос был хриплым от смеха и от того, что она только что целовалась с Ларисой, и от того, что их застала старая уборщица, которая когда-то была такой же, как они. Они не знали тогда, что тётя Зина всё-таки расскажет об этом кому-то, не со зла, не из желания навредить, а просто потому, что старые люди любят вспоминать молодость и делиться своими воспоминаниями с другими, даже если эти воспоминания не предназначались для чужих ушей. Она рассказала своей подруге, такой же старой уборщице из соседней школы, та рассказала своей соседке, а соседка работала в школьной столовой, и через два дня вся школа знала, что Татьяна Каширина и Лариса Кравцова целуются в туалете на третьем этаже. *** — Вы слышали про Кравцову и Каширину? — шептались в столовой, и эти шепотки были громче обычных разговоров, потому что сплетни в этой школе любили больше, чем учёбу, больше, чем драки, больше, чем даже бесплатные обеды для малоимущих. — Да они же лесбиянки, я их в туалете видела, — вторили из угла, и Лариса, сидящая за своим столом с подносом, на котором остывала недоеденная каша, чувствовала, как её щёки заливаются краской, а пальцы сжимают вилку так, что костяшки белеют. — Сама ты лесбиянка, — буркнула Ольга, сидящая напротив, и её голос был таким злым, таким резким, что несколько человек обернулись. — Завались, а? Не видишь, человеку и так херово. Но Лариса не слышала ни Ольгу, ни этих шепотков, она слышала только шум в ушах и чувствовала, как внутри неё поднимается волна тошноты, потому что эти слова, эти тупые, грязные слова, которые они бросали ей в спину, были правдой, и эта правда была хуже любой лжи. Татьяна узнала об этом на третьем уроке, когда в класс ворвался какой-то пацан из параллели и, глядя на неё с ухмылкой, сказал: — О, Каширина, а правда, что ты с Кравцовой трахаешься? Говорят, вас в туалете видели. Татьяна даже не посмотрела на него. Она просто встала, подошла и вмазала ему по лицу так, что он отлетел к стене и сполз на пол, держась за разбитый нос, из которого хлестала кровь. Учительница закричала, кто-то побежал за завучем, а Татьяна вернулась на своё место, села и уставилась в окно, как будто ничего не случилось. — Теперь точно выгонят, — сказала Ольга, сидящая сзади, и в её голосе не было злорадства, только усталость, потому что она знала — эта драка будет последней каплей. — Плевать, — ответила Татьяна, не оборачиваясь. Лариса смотрела на неё со своего места и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как будто она сама только что ударила того парня, как будто это её руки были в крови, как будто это её жизнь сейчас летела под откос. Она хотела сказать что-то, подойти, взять за руку, но не могла пошевелиться, потому что все взгляды в классе были прикованы к ним — к ней и к Татьяне, к двум ненормальным, которые посмели быть собой в этом сером, душном, забитом предрассудками мире. Слухи расползались дальше, как масло по горячей сковородке, и к концу дня уже вся школа знала, что Татьяна и Лариса не просто дружат, а встречаются, и что их видели не один раз, и что они делают это в туалете, и что они больные на всю голову, и что их надо выгнать, пока они не развратили всю школу. Учителя делали вид, что ничего не происходит, потому что им было плевать, а если и не плевать, то они боялись связываться с Татьяной, которая могла заехать и им, невзирая на статус и возраст. После уроков Лариса вышла из класса и увидела у своего шкафчика толпу — Светка и её подруги стояли, скрестив руки на груди, и скалились, как стая голодных шакалов, которые наконец-то загнали добычу в угол. — Ну что, — сказала Светка, и её голос был сладким, как сироп, но в этом сиропе плавала горечь и злоба, потому что Светка была из тех, кто ненавидел всех, кто отличался от неё, кто был смелее, честнее, живее. — Расскажешь, как это? Не противно? — Отвали, — сказала Лариса, пытаясь открыть шкафчик, но руки дрожали, и ключ не попадал в замок. — А то что? — Светка шагнула ближе, и её подруги тоже сделали шаг вперёд, окружая Ларису плотным кольцом, из которого не было выхода. — Подружку свою позовёшь? Она уже сегодня одного вырубила. Может, и нас побьёт? А ты сама? Ты вообще драться умеешь, или только под юбкой у Кашириной ползать? — Я сказала — отвали, — повторила Лариса, и её голос дрогнул, потому что она боялась, боялась этих девчонок, боялась их тупых, злых лиц, боялась, что сейчас они начнут её бить, и она не сможет защитить себя, потому что она не Татьяна, она не умеет драться, она умеет только читать книжки и мечтать о том, чтобы оказаться в другом месте, в другой жизни, где нет Светки и её свиты, где нет этих дурацких слухов, где она может просто любить ту, кого хочет, и никто не посмеет ткнуть в неё пальцем. — Ах ты, сука, — Светка замахнулась, но удар не состоялся — чья-то сильная рука схватила её за запястье и сжала так, что Светка взвизгнула. — Тронешь её — убью, — сказала Татьяна, появившаяся из ниоткуда, как чёрт из табакерки, и её голос был таким спокойным, таким ледяным, что даже Светка, которая никогда ничего не боялась, побледнела и попыталась выдернуть руку, но Татьяна держала крепко. — Поняла, мразь? — Отпусти, — прошипела Светка, но в её голосе не было уверенности, потому что Татьяна была сильнее, и они обе это знали. — Слышали меня все, — сказала Татьяна, отпуская Светку и оглядывая толпу, которая собралась вокруг них, и в её глазах горел тот самый огонь, который Лариса видела в ней каждый раз, когда она собиралась драться. — Ещё раз кто-то скажет про нас гадость — я лично приду и выбью вам зубы. Всем. Каждому. Поняли? Толпа молчала. Никто не решился ответить, потому что Татьяна была бешеной, и никто не хотел проверять, насколько сильно она может укусить. — Пойдём, — сказала Татьяна, взяла Ларису за руку и повела по коридору, и Лариса шла за ней, чувствуя, как её пальцы сжимают её ладонь, и как это прикосновение согревает её изнутри, как глоток горячего чая в холодный зимний день. Они вышли на улицу и пошли за школу, к своей лавочке, где их никто не видел и никто не слышал. — Ты как? — спросила Татьяна, садясь рядом и доставая сигареты. — Нормально, — ответила Лариса, но её голос дрожал, и Татьяна это слышала. — Врёшь, — сказала Татьяна, закуривая и выпуская дым в небо. — Но ничего. Прорвёмся. — Они теперь ещё больше трепаться будут, — Лариса посмотрела на неё, и в её глазах стояли слёзы, которые она сдерживала из последних сил. — После того, как ты пригрозила, они ещё больше злиться будут. — А мне насрать, — ответила Татьяна. — Пусть злятся. Главное, что боятся. — А если тебя из-за меня выгонят? — Не выгонят, — Татьяна усмехнулась, но в её усмешке не было уверенности, потому что она и сама не знала, что будет завтра, и через неделю, и через месяц. — А если выгонят — пойду работать. Всё равно учиться я не умею. — А я? — спросила Лариса, и в её голосе прозвучало что-то такое, от чего Татьяна замерла с сигаретой в руке, не донеся её до рта. — А ты... ты будешь учиться. Ты умная. Ты должна учиться. — А без тебя? Татьяна не ответила. Она просто смотрела на Ларису, и в её глазах было что-то такое, что заставило сердце Ларисы сжаться, а потом отпустить, и она поняла — Татьяна не знает, что ответить, потому что она не умеет говорить о таких вещах, о том, что боится потерять, о том, что для неё важно, потому что если она начнёт говорить, то, наверное, не сможет остановиться, и тогда все её стены рухнут, и она останется беззащитной, а быть беззащитной для Татьяны страшнее, чем проиграть в драке. — Ты дура, — наконец сказала Татьяна. — Я знаю, — ответила Лариса. Они сидели на лавочке, пили пиво, курили, и им было плевать на слухи, на Светку, на школу, на будущее. Потому что сейчас они были вместе, и это было важнее всего. Но где-то в школе, в тёмных углах, в столовой, в туалетах, слухи продолжали ползти, как тараканы, которых невозможно вывести, и они уже готовились к тому, что завтра будет новый день, и новые оскорбления, и новые драки, и новые слёзы, и новая боль, которую придётся пережить, чтобы остаться собой.