Лорд Решето

      Каждый день монахи проводили по восемь церковных служб, и сегодняшний не стал исключением. Отстояв последнюю, называемую повечерием, Фрей отправился было спать, но Амвросий остановил его и поманил в сад.       — Надо поговорить. Пойдём.       Фрей удивился и встревожился. Амвросий нечасто выделял время на то, чтобы побеседовать с ним с глазу на глаз, но, когда это случалось, ничего радостного ждать не стоило.       — Ты уже не мальчик, — начал Амвросий без лишних предисловий. — Большинство братьев, поступивших в монастырь в раннем детстве, стали монахами в шестнадцать—семнадцать лет. Чего ждёшь ты?       — Я не готов.       «Он слышит это который год», — смущённо подумал Фрей.       — Я слышу это который год. Я тоже не готов к смерти, но со своей астмой вряд ли проживу долго. Кто займётся библиотекой, когда Господь отзовёт меня? Пора стать моим полноправным преемником… Фрей.       С какой невозмутимостью Амвросий напомнил о своей недалёкой кончине и как перекосило бедного старика, когда он обратился к Фрею по имени. Наверное, Амвросий согласился бы умереть прямо сейчас, лишь бы не делать этого снова.       — Всё бы ничего, но ты даже не думаешь о постриге, — добавил он.       — Я думаю.       Они остановились подле вишнёвого деревца, и Амвросий задумчиво провёл ладонью по стволу.       — Я думаю, — повторил Фрей.       — Неправда! Ты просто ждёшь, когда мы решим за тебя. Что ж, могу поздравить: дождался. Я потолковал с настоятелем, и мне удалось договориться. Ты примешь постриг в ближайший месяц.       Когда Амвросий говорил с Фреем, тот ощущал, словно в нём натягивается что-то тонкое и хлипкое — вроде струны или тетивы. Сейчас это что-то лопнуло.       — Но, но, отец... Сомневаюсь, что монашество — моё призвание.       — «Лукавый змей всегда блюдёт нашу пяту». Так что это вполне естественно.       — Простите, но кто сказал, что мои сомнения — от Сатаны, а не от Бога? Быть может, Господь не хочет, чтобы меня посвятили в монахи? Быть может, Он видит меня кем-то другим?       — Кем же, по-твоему, Он тебя видит? Ведь ты ничем не интересуешься, ничего не умеешь и не хочешь. Будь благодарен, что я устроил твоё будущее за тебя.       — Почему не интересует? Вот паломничество, например… Да, паломничество, которое организовал Роберт Коротконогий! На мой взгляд, это не только dignum et iustum, но и очень интересно. Что с вами?       Амвросий опёрся на вишню и принялся обмахиваться ладонями.       — Извините, отец. Я не говорю, что тоже хочу в Палестину. Я имею в виду…       — Что ты имеешь в виду? Что. Имеет. В виду. Этот малахольный?       — Что…       — Какое упущение. Какая оплошность, — не унимался Амвросий. — Какая непростительная оплошность с моей стороны — предоставить тебе почти неограниченный доступ в библиотеку! Вот они — последствия чтения всякой ахинеи. А отец настоятель? Во что он превратил аббатство? В постоялый двор! И то во многих гостиницах порядки куда строже. Господи, Ты позволил брату Льву возглавить нашу общину, и я не вправе роптать. — Амвросий перекрестился, и, скорее всего, это был искренний жест раскаяния. — Скажи, ребёнок, вот что, что у тебя в голове? Строки из «Утраты сыновей»? — Тут он передразнил Фрея, имевшего глупость поделиться впечатлениями от старинного стихотворения, которое прочёл за ужином остановившийся в Ковыльнике путешественник: — «Ах, она прямо-таки обо мне!» Где? В каком месте она о тебе? «Жар хвори сына со свету сжил» — о тебе? «Горькое давит горе»… или, вероятно, это — о тебе? Да какое у тебя может быть горе? Одет, обут, накормлен, в буквальном смысле за каменной стеной. И ведь небось воображаешь себя лучше других. Коне-е-ечно. Где уж нам в своём сытом довольстве понять тонкую натуру нашего бесподобного Фрея? Вот он и хочет уйти. Ты слишком хорош для нас, да, юноша? Нормандский герцог и палестинские анахореты — вот люди, достойные тебя.       Последние несколько фраз Амвросий произнёс почти ласково. Но, помолчав, грянул:       — Эти сытые обалдуи — твои братья — пригрели и вырастили тебя, такого возвышенного и особенного!       — Но я не…       — Не говоря уж о том, что для некоторых посещение храма Гроба Господня лишь предлог, чтобы грабить византийские деревни по дороге. Может, для тебя тоже?       — Для меня?! — Фрей аж поперхнулся. — По-вашему, это не может быть искренним порывом к Богу?! По-вашему, все люди надменные и корыстные лицемеры?!       — И потом, взгляни на себя, — будто не слыша, гнул своё Амвросий. — Ты действительно веришь, что осилишь такой долгий и опасный путь? Ты же такой…       — Какой? Кто?       — Такой… ну, Фрей.       Амвросий сморщился не то гадливо, не то жалостливо, словно перед ним был размазанный телегой котёнок.       — Отец! — захлебнулся Фрей. — Если у вас не получилось стать вагантом... быть может, потому что вами двигало лишь тщеславие — вы сами это признаёте!.. Если родители-рыбаки оставались безучастны к вам, когда ровесники швыряли в вас рыбьими скелетами и дразнили «рыбой-мечом» за длинный нос… Если ваш сын закончил на виселице… Если… Я понимаю, вам обидно и совестно. И страшно, что я тоже стану плохим. Но почему вы говорите так, точно я уже плохой? Вот! Вы отвернулись! Опять. Вы никогда не слушаете меня. Я не нуждаюсь в ваших упрёках. Не потому что не доверяю вам, а потому что всегда успею упрекнуть себя. Сам! Если бы вы, напротив, ободрили меня... Мне не нравится, как вы дышите. Извините, я не хотел вас задеть.       Он положил руку на плечо Амвросия. Тот резко развернулся и, сорвав её, заорал так, что Фрей отпрянул.       — Не трогай меня!       Амвросий сгорбился и затрясся. Обычно сдержанный и уравновешенный, казалось, он испугался самого себя.       — Ты знаеш-шь: я не терплю этого, — прошипел он. — И мстишь мне.       Фрей в отчаянии замотал головой. Речь Амвросия никогда не отличалась чёткостью: он шепелявил, зажёвывал звуки и тараторил (за что над ним также потешались в юности) — а в следующее мгновение и вовсе зачастил так, что Фрей едва разобрал его слова:       — Вот что. Завтра утром прочтёшь молитвы от неразумия, гордыни и алчности. А вечером вымоешь монастырскую церковь. Совсем ошалел от безделья. Теперь спать.       И они направились в спальню.       «Что я наплёл? Неужели и вправду хотел досадить Амвросию?» — устыдился Фрей, когда добрался до кровати и остановился у высокого узкого окна, закрытого дубовыми ставнями.       — Немедленно ложись! — крикнул Амвросий из дальнего угла, взбивая жидкую соломенную подушку.       Послышались шаги. Это Лев шёл проверять, все ли в кроватях. Фрей встрепенулся, кинулся на постель и притворился, что спит. На ночь монахи не раздевались, и то, что Фрей остался в рясе, не вызвало подозрений.       Когда Лев улёгся сам, Фрей перевернулся на спину и уставился в потолок. Сна не было ни в одном глазу. Ещё бы: за минувший день произошло столько событий, сколько иной раз не происходило за неделю, и нервы Фрея были в край издёрганы.       «Ничего страшного. Всё в порядке. Всё в порядке, — мысленно убаюкивал Фрей свой взбудораженный мозг. — Надо отвлечься. Подумать о чём-нибудь хорошем.       Вот белокаменное ущелье Ронсеваль, где погиб Роланд…       С чего я взял, что оно белокаменное? Неважно.       Вот Смерть. В образе короля-скелета в золочёных одеждах и короне из чертополоха.       Вот я в девять лет. Сижу на горе снега и представляю, что это холм Гластонбери, а сам я король Артур.       Вот Чудная Мышь выносит меня из огня…»       Однако в следующий момент Фрей одёрнул себя. Бессовестный! Мало того, что он расстроил Амвросия сегодня вечером, так ещё и не слушается его. Уж сколько лет кряду Амвросий заклинал его «покончить с этими Роландами и Мышами». «Ты оскорбляешь Бога, — нудил он. — И потом, чем плох монастырь, что ты предпочитаешь ему "свой мир", эту вывернутую пародию на христианский рай?»       «Но ведь это лишь частное мнение, — попытался оправдаться Фрей про себя. — Многие братья думают иначе. Например, настоятель».       Действительно, в отличие от Амвросия, Лев не считал бурное воображение таким уж страшным пороком. И однажды даже посоветовал Фрею представлять Иерусалим на сон грядущий. «Во всяком случае, Священный Город лучше, чем прыгающие друг у друга на хвостах черти. Или не знаю, что у тебя за фантазии, раз брат Амвросий беспокоится».       Фрей часто соглашался со Львом; согласился и тогда. По его мнению, Иерусалим был не только лучше прыгающих друг у друга на хвостах чертей, но и лучше всего в подлунном мире.       Иерусалим, Иерусалим… Чего только не писали о нём древние хронисты! Чего не рассказывали захожие пилигримы! И Фрей, обязанный жизнью безлапой соне-рыбе на человеческих ногах, был бы готов поверить всему. Но загвоздка состояла в том, что свидетельства о Священном Городе нередко противоречили друг другу. Вот почему однажды Фрей спросил Льва, какие из них правдивы, а какие ложны. На что получил такой ответ: «Я не был в Иерусалиме. Сказать не могу. Кроме того, люди не так просты. Многое из того, что они говорят и пишут, нельзя отнести ни к правде, ни ко лжи. Взять, к примеру, иерусалимские реки, якобы текущие мёдом. Вероятно, какие-то минералы просто окрашивают их в медовый цвет. В таком случае мы имеем дело с полуправдой. А, возможно, медовая река — образ Божьей благодати: когда человек стоит в храме Гроба Господня или в Гефсиманском саду, она вливается в его душу и услаждает её. Прямо как поток мёда. Это, любезный мой Фрей, уже аллегория. В юности я тоже много размышлял об Иерусалиме и в конце концов успокоился на том, что он может быть каким угодно. Несомненно одно: это чудесный город в центре Земли».       Самый чудесный на свете город, который Фрей никогда не увидит.       Однако сейчас сознание этого не только огорчило, но и обрадовало его.       Раз Иерусалим может быть каким угодно, значит, Фрей вправе дать волю воображению.       Так он и поступил сейчас.       Он представил что-то вроде громадного мраморного замка с башнями, напоминающими шахматные фигуры. Это был Иерусалим.       Вокруг Иерусалима — красноглинистые холмы, на которых тут и там чернеют корявые безлистые деревья, озарённые лиловым нездешим светом: что-то такое Фрею грезилось во сне.       И улицы города, оглашаемые звоном вечернего колокола. Да, пусть в Иерусалиме будет вечер, ветреный и пасмурный. Фрей не любил ясную погоду.       …и жители Иерусалима. Добродушная толстуха средних лет, вешающая бельё на чугунном балконе, увитом розами. Сгорбленная старая еврейка в чёрном покрывале, стоящая на мостовой и кормящая хлебными крошками — нет, не птиц — бескрылых и двуногих дракончиков величиной не больше скворцов.       Ещё одни гости из снов Фрея.       …и дряхлая смоковница, скрипящая на ветру. Вместо листьев и плодов у неё цветастые веера. Фрей видел такие деревья на страницах иллюстрированного справочника о Китае. Но, может, они растут и в Иерусалиме?       …и свеча на письменном столе в чьём-то тесном и тёмном доме — непременно с белой дверью. И в том же доме, на том же столе, — снятое с дерева брошенное гнездо, в котором лежат жёлуди. Рядом — дубовая чаша с каким-то горячим напитком, из которой поднимается не пар, а крошечные тучи, туманы и вороны. Целый мир в одной волшебной чаше! Из окошка же над столом открывается вид на сад с топиарами. Точно. Пусть эти дом и сад принадлежат Фрею.       Но сейчас он не там, а на кладбище, на лавке с вырезанными на спинке небесными светилами, у могилы какого-то рыцаря вроде Роланда. Фрей не один. С ним деревянный хорёк, похожий на того, которого выстругал Матфей и которым Фрей играл в детстве, а также лягушка: точно такая запрыгнула в монастырскую спальню однажды и её ловили всей братией — вот было веселья. Деревянный хорёк ожил и научился говорить. Дар речи обрела и лягушка. Все трое едят ягоды тёрна, которые Фрей столько лет мечтал попробовать, и беседуют о доблестной кончине рыцаря, похороненного здесь. А колокол продолжает свой напев, задумчивый и странный, как нигде, и, чудится, распространяет не только звук, но и аромат, так сладко тянущий грудь. Однако то пахнет осенняя листва. Фрей подносит ко рту очередную ягоду... и у той самой есть рот. И тонзура. И лицо с длинным острым носом — лицо Амвросия. Ягода превращается в лицо Амвросия.       «Ты глупый ребёнок, — слышит Фрей. — Ни на что не годный задавала. Твоя голова забита всякой чепухой. И ладно бы это была жизнеутверждающая чепуха, а то — мёртвые деревья, чёрные тучи, подозрительные старухи со злобными драконами. Ты…»       Фрей вскочил с постели и едва не топнул ногой от досады. Дожили. Вот уже в мире собственного воображения, в этой «вывернутой пародии на христианский рай», нет спасения от Амвросия и его нравоучений.       — Ты мешаешь, — прошептал Север, чья кровать располагалась слева от Фреевой. Хорошо, что Лев и Амвросий уже спали.       — Хочу помолиться.       Фрей опустился на колени перед крестом над кроватью. «Боже, наставь меня. В чём моё предназначение? Чего я хочу? Как быть? Принять постриг? Уйти? Но куда? Вдруг я совершу непоправимое? Ведь я такой… — Фрей скорчил как можно более отвратительную рожу, словно в попытке выразить поганую сущность собственного имени: — Фрей».       И потом, чем плох монастырь, что ты предпочитаешь ему «свой мир»?       Задумчивость, выточенная на лице деревянного Христа, передалась Фрею, и он снова вспомнил эту фразу. Фрей встал с колен и открыл окно, чтобы подышать воздухом.       Амвросий прав. Его жизнь не так дурна. Несмотря на разногласия с монахами, Фрей любил её. Любил росу на капусте, которую вырастил сам, любил приятную тяжесть в голове после урока геометрии и любил переливы «Глории» в церкви, продуваемой пронзительно-душистым апрельским ветром. И эта любовь не была ни суетной, ни поверхностной. Кажется, порой Фрей даже чувствовал то, что братья называли «благодатью».       Но затем приходило опустошение, и он задавался вопросом: «Зачем?» Зачем он работает? Зачем учится? Зачем молится? К чему, к какому именно итогу, это должно привести?       «Как к чему? К спасению души», — утверждали все.       Неужели он желает иной участи после смерти?       Фрей отстранился от окна и прислушался к себе: не желает. Конечно, не желает! Но ключевое здесь — «после смерти». В следующей жизни.       А в этой? К чему стремиться в этой?       Фрея осенило: вот в чём дело! Он нуждается в цели — чёткой, конкретной.       И тут он подумал о Роберте Коротконогом, этом счастливце, у которого была цель — добраться до Иерусалима; о Роберте Коротконогом — и других счастливцах-паломниках. Чем Фрей хуже них?       Фрей не лгал Амвросию: он не собирался в Палестину и не думал об этом всерьёз. При мысли о том, чтобы примкнуть к нормандскому герцогу, что-то перевернулось в его груди.       Увидеть Иерусалим.       Увидеть башни, подобные шахматным фигурам, и вееролистую смоковницу, и инородный свет.       Послушать дивный колокол, отведать ягод тёрна, подружиться с лягушкой, и с хорьком.       Фрей верил: что-то похожее будет там. Ведь это Иерусалим — «чудесный город в центре Земли».       Фрей стоял у окна и привыкал к новой мысли, пока не убедился, что прав: он должен отправиться в Иерусалим. Должен — и отправится. Даже если Амвросий прав, и ему суждено погибнуть в дороге.       Решение было принято. Фрей бросился на постель, совершенно разбитый, совершенно счастливый, и впервые за двадцать один год заснул с мыслью: день прошёл не зря.

***

      Но проспал он недолго. Часа через три колокол разбудил монахов к полуночной литургии. И, не успел Фрей продрать глаза, как с ужасом осознал, что, похоже, ему всё-таки не суждено побывать на Святой Земле. Выходит, минувший день был таким же бесполезным, как все предыдущие, но это уже неважно, — главное, что затея с Иерусалимом провалилась.       Вот напасть. И как Фрей не подумал об этом вчера? Подумал обо всём: о каких-то невозможных башнях и дурацких кустах, остриженных в форме курочек и улиток. Но только не о самом элементарном! О том, что дорога до Святой Земли займёт месяцы, если не годы. И, следовательно, о том, на что он станет жить всё это время. Ведь Амвросий прав: Фрей ничего не умеет.       — Ты издеваешься? Живо обувайся — и на службу.       — Да, отец Амвросий.       Нет, кое-что Фрей всё-таки умел: выводить Амвросия из себя.       «И что мне делать с этим единственным навыком, которым я владею в совершенстве?»       Два дня Фрей проломал голову над этим вопросом и, не придя ни к чему толковому, вконец отчаялся.       — Как ты бледен, — заметил Лев третьего дня после главной мессы, за которой следовали работы в саду, кухне и библиотеке.       — Я всегда был бледным, — буркнул Фрей.       — И двигаешься как… К сожалению, люди мало размышляют о развитии науки и будущем вообще. А вот я гляжу на тебя и думаю: может, однажды изобретут деревянных кукол, которые будут ходить сами. Так ты двигаешься. Как деревянная кукла-самоходка.       — Скажите Амвросию, который запрещает мне размахивать руками при ходьбе.       — И всё же с тобой что-то происходит. Ты не заболел?       — Боюсь, что нет.       — Не дерзи, или последую примеру Амвросия и заставлю тебя отдраить ещё и лазарет. Уж не знаю, когда, — наверное, во время сна, раз на полуденном отдыхе ты отбываешь епитимью за спалённую книгу. Так, а что бы поручить тебе сейчас? Чем бы ты хотел заняться?       Фрей пожалел, что нагрубил Льву, который был к нему так снисходителен, даже позволил самому выбрать работу.       — Я бы что-нибудь в саду поделал.       — Ты же пару часов назад, на полуденном отдыхе, там пастернак поливал. Не надоело? Ладно. Ты выполешь сорняки у ворот аббатства. Брат Павлин поможет: наверняка он устал сидеть в привратном домике. Иди. Смотри, какой славный день. Пасмурный и сумрачный, как ты любишь.       — Спасибо, отец настоятель.       Лев похлопал Фрея по плечу.       — Ступай, проветрись.       Церковь возвышалась ярдах в тридцати от ворот, вделанных в западную стену Ковыльника. Фрей побрёл к ним, остановился у крошечного чернокаменного зданьица с покатой крышей, увенчанной флюгером в форме петуха, и заглянул в открытое окно.       — Здравствуйте, брат Павлин. Аббат хочет, чтобы вы помогли мне выполоть сорняки у ворот аббатства. Вы же не откажете?       Из зданьица, которое было не чем иным, как привратным домиком, вышел рябоватый сутулый блондин лет тридцати пяти с ключом на шее. Убрав ключ под рясу, чтобы не мешался, Павлин молча принялся за работу. Самый скрытный и нелюдимый монах в аббатстве, он здоровался лишь с гостями, и то сквозь зубы.       Около получаса Павлин и Фрей дёргали крапиву и лебеду, пока из-за стены не донеслись топот, галдёж, лошадиное ржание и громыхание повозок, а затем — чьё-то пропитое карканье:       — Эй, тише, сволота! Захлопнитесь все! Ты чего, кольчуга-горизонтально-поперёк? Шлем мой верни!       — А ты отними! — откликнулся второй голос. — Вот сейчас закину за стену…       — Не посмеешь! Обтоптанная обор-р-рвань.       — Отчего б не посметь? Боишься, что придётся идти за шлемом в монастырь и что блеск чьей-нибудь тонзуры испепелит тебя? А я-то думал, ты лишь выглядишь как чёрт.       — Н-не… надо.       — Вернитесь в строй. Оба, — раздался третий голос, немало удивив Фрея созвучием меланхолической мягкости и властной уверенности. — Тьерри, оставь Словострела в покое.       — Только ради вас, милорд.       Фрей ойкнул и отскочил, потому что в этот момент к ногам его грянулся какой-то мятый, ржавый, с приколоченным к нему непонятным обломком казан. Если бы не Тьерри, Фрей ни за что бы не догадался, что этот казан — не что иное, как рыцарский шлем, а непонятный обломок — бывшая носовая пластина.       — Тьерри! — зашипел третий господин.       — Вижу, вы недовольны, милорд. Но, позвольте, вы сами приказали оставить Словострела в покое. А что беспокоило Словострела? Вопрос, действительно ли я брошу шлем за стену. Так вот он. Долгожданный ответ, — рассмеялся Тьерри.       — Подождите, друзья, — Голос третьего господина, и без того вибрирующий, трепетал от еле сдерживаемого бешенства. — Тьерри, вон с моих глаз! В строй! Сию минуту! А ты, Словострел, — не тревожься. И не оправдывай своё прозвище хотя бы здесь, у подножия святой обители. Не «стреляй» своими «горизонтально-поперечными кольчугами». Видишь ворота? Сейчас постучу, объясню, в чём дело, и монахи вернут шлем.       — Какое постучите, вы чё?! В смысле… Про-прошу… не надо, а. Стучаться. Я новый шлем куплю. Ваше Сиятельство. Ну вы ж хоро-оший. Ну мило-о-орд. Ну, ми-ми-милё-ё-ёрд…       Фрея передёрнуло. Не все братья и посетители Ковыльника распевали соловьями, но настолько мерзких интонаций — то трусовато-нахальных, то заискивающих и жеманных — Фрей не слышал ни от кого. Немудрено, что он почти позлорадствовал, когда третий господин бесцеремонно оборвал Словострела:       — На какие средства ты купишь шлем, хотел бы я знать?       — Найду. Я найду. Только не стучите.       — Почему?       Фрей услышал, как всхрапнул чей-то конь и как спешился сначала один, потом второй рыцарь. Затем послышались шаги и беготня.       — Убери руки, Словострел. Что ты себе позволяешь? Дай мне постучать!       — Неудобно ж... ну! Вам, что ль, охота вот это всё разводить? Своего вассала чепухой выставлять. Я про Тьерри, ес чё. Что вы… как этот-то, ну… Сэр Роланд! Не стучите! Нет! Нет! Сэр Рола-а-анд!!       Выходит, третьего господина зовут Роландом? Фрей снова вспомнил любимую поэму.       И, постойте, не тот ли это Роланд, которого упомянул Сильвий?       Едва Фрея посетила эта догадка, в ворота раздался стук, перекрываемый проклятиями, бранью и мольбами Словострела.       — Шлем. Надо отдать, — опомнился Фрей.       Тем временем Павлин уже поворачивал ключ в замочной скважине.       — Сэр Роланд! — крикнул Фрей и, подобрав шлем, бросился к воротам. — Я слышал ваши разговоры. Вот шлем. Здесь. Ого!       Фрей, конечно, слышал, что мимо проходит крупное шествие, но никак не ожидал увидеть настолько много самых разных людей: конных и пеших, рыцарей и крестьян, женщин и священников. Что и говорить, целая армия из четырёхсот, если не пятисот, человек протянулась вдоль тропы в нескольких ярдах от монастыря. Но сейчас Фрея занимала не она, а Роланд и Словострел. Двое рыцарей стояли у самого Ковыльника, и, стоило Фрею взглянуть на них, как он тут же понял, кто есть кто.       Словострел был жилистым коротышкой лет пятидесяти с яйцевидным щетинистым лицом, длинным угреватым носом и взъерошенным ёжиком коротких тёмно-русых волос. Глаза Словострела были даже тёмно-карими, а чёрными и тупо, недовольно жмурились. Пожёвывая губами — если бы Фрей писал книгу о Словостреле, то осмелился бы назвать их «дураковато-пухлыми», — тот мял в руке полу светло-серой тряпки, наброшенной на плечи. Судя по покоцанной прямоугольной пряжке, лет двадцать назад эта тряпка была рыцарским плащом.       Если Словострел выглядел не как чёрт, то, определённо, выглядел как кто-то из его знакомых. Иными словами, выражение «чёрт знает кто» описывало этого человека как нельзя лучше.       При взгляде на Роланда первой мыслью Фрея было: это не тёзка Роланда из «Песни о Роланде», а сам древний воин, сошедший с её страниц. Во всяком случае, при виде благородного гостя Фрей осознал, что всегда представлял своего кумира именно так. Мужчиной лет тридцати, высоким и стройным, с гладким бледным лицом и прямыми, ниже ключиц, золотистыми волосами, с тонкими бесцветными губами и крупным, но аккуратным носом, в синей шёлковой тунике и…       «…и лёгком бордовом плаще с оторочкой, расшитой разноцветными вьюнами. И в рубиновом ожерелье. И с серебряными шпорами, — мысленно примечал Фрей всё новые черты пришельца. — А глаза? Наверное, голубые. Да вы издеваетесь! И правда! Бледно-голубые.       Роланд из книги. Настоящий. Вылитый!»       Фрея распирало от восхищения, и было ему и жутко, и смешно.       — Что с тобой, юноша? — спросил Роланд, заметив его смятение.       Щёки Фрея вспыхнули.       — Про… простите, простите! — затараторил он. — Шлем. Вот. Держите.       Фрей протянул шлем Роланду и тут же одёрнул руки.       — Нет. Наверное, правильнее отдать вам, сэр Словомёт. Словострел… Да. Извините. Возьмите.       Но тот не взял.       — Ваш шлем. Вот же он... Берите... ну?       Словострел шмыгнул носом и сощурился, будто прицениваясь на базаре. Раздражённый этим самодовольно-идиотским выражением, а также смрадом пота и перегара, которым разило от Словострела, Фрей едва утерпел, чтобы не свернуть ему нос.       Роланд взял шлем из рук Фрея и надел Словострелу на голову. Тот даже не шелохнулся.       «Вот олух. Прости, Господи! — подумал Фрей. — Удивительно, как Роланд терпит его».       — До чего душно. Наверное, будет гроза, — выдохнул Роланд и, стащив белую, расшитую бисером перчатку, закатил мутные от усталости и дурноты глаза.       Фрей так и обомлел: это было точь-в-точь как в его любимых строках «Песни о Роланде», в которых умирал легендарный рыцарь!

В грехах Роланд покаялся Творцу,

Ему в залог перчатку протянул.

      — Готов поспорить, ты знаешь, что Его Светлость герцог Роберт Коротконогий объявил паломничество в Иерусалим, — произнёс Роланд. — Так вот мы — паломники. Часть этих людей — мои вассалы и слуги, часть просто присоединилась по дороге. Сам же я — граф Глостершира, Роланд Люнксдоре. Вероятно, ты слышал и обо мне.       — О да! Слышал. Вы предводитель английских паломников. Я прав?       — Прав. А ты послушник, верно? Макушка не выбрита — значит, послушник… Как тебя зовут?       — Да, я послушник. Зовут Фреем.       Стоило ему ответить, как Роланд шумно выдохнул и отшатнулся, словно поразился чему-то. Глаза его округлились, однако взгляд остался отстранённым и пустым. Фрею стало не по себе. Разве люди смотрят так, когда удивляются?       — Как твоё имя? Повтори!       — Фрей. Что с вами, сэр? Да, моё имя Фрей. И что с того?       Роланд медленно развернулся к Словострелу и приоткрыл рот не то от изумления, не то с намерением что-то сказать.       — Отвяжитесь от меня! — взвизгнул Словострел уронил голову на грудь.       Да что с ними такое? С ними обоими?       — Что ж, прощай, Фрей. Нам пора. Пойдём, Словострел, — выдавил Роланд и пихнул вассала в бок. — Не забудь поблагодарить за шлем.       Словострел нахохлился, но, к счастью, от необходимости разбавить поток ругани хоть одним вежливым словом его избавило ещё одно достойное Иерусалима чудо — вышедший из шеренги каплевидный щит. Однако Фрея потрясло не только наличие у этого щита человеческих ног и человеческой же способности к передвижению. Удивительное животное было изображено на его зелёном фоне. Жёлтая химера, пучеглазая помесь волка, кошки и кабана: купная голова, продолговатая клыкастая пасть, острые уши, длинный хвост, поджарое вытянутое тело и толстые лапы с грубыми, как копыта, пальцами. Но и это было не всё. В груди существа зияла зарешечённая чёрная дыра. И довершала картину надпись снизу — «Лорд Решето».       — Люди интересуются, долго вы там? — пропыхтел щит.       — Да оставь ты мой щит, Жеан. Уже год как мой оруженосец, а всё не выучишь, что, кому и зачем, — рассердился Роланд. — Вот куда ты его приволок? И как только не навернулся? Ничего ж перед собой не видишь.       Разумеется, Фрей уже давно смекнул, что щит не ходил сам по себе. Его нёс крепкий смуглый подросток в короткой коричневой тунике. Фрей увидел Жеана, когда тот положил щит Роланда на землю.       — Так это вы! Всего лишь вы! — воскликнул Фрей, пользуясь недолгой заминкой. — Вы Лорд Решето!       — Да. Всего лишь я. Всего лишь граф Глостершира.       — Простите. Я не имел в виду ничего такого. Можно узнать?       — Жеан, передай мои извинения за задержку. И скажи, что я скоро, — велел Роланд.       Жеан подхватил щит и вприпрыжку побежал к пилигримам.       — Ты тоже можешь идти, Словострел.       Слвострел сплюнул и поковылял к своей задрипанной гнедой лошадёнке: она паслась неподалёку от ворот Ковыльника на пару с холёным пегим жеребцом Роланда.       — Ты хотел о чём-то спросить, — напомнил Роланд Фрею, когда Словострел удалился.       — Вы спешите.       — Вот и не тяни.       — Право, не стоит того. Ступайте, господин.       — Я требую. Говори.       — О вашем щите. Я хотел спросить о вашем щите. Это самая необычная вещь, какую я когда-либо видел. Кроме, может быть...       Фрей прикусил язык. Упоминать о какой-то неказистой и глупенькой Мышке после грозной кабановолкокошки было даже непристойно.       — Что ж. Охотно просвещу тебя на этот счёт. Дело в том, что моё родовое прозвище означает «Золотая Рысь». Так вот зверь на моём щите — как раз она. Золотая рысь. Это моя гербовая эмблема. Что до надписи, «Лорд Решето» — тоже моё прозвище, только личное. И оно там вместо девиза. Ну, и поскольку я не только Золотая Рысь, но и Лорд Решето, моя рысь тоже не только рысь, но и, собственно говоря, решето. Знаешь, последние годы всё больше рыцарей заказывает щиты с гербовыми эмблемами и личными девизами.       — Вот как? Очень любопытно.       — Что-нибудь ещё?       — Нет.       — Тогда... счастливо, Фрей. Приятно было познакомиться... и пообщаться. И Роланд направился к своему коню. Бесшумной, крадущейся походкой рыси.       Сердце Фрея ёкнуло. Сейчас Роланд уйдёт так же внезапно и случайно, как объявился. Имея счастье не только познакомиться с таинственным Лордом Решето, но и увидеть в нём героя своего детства, Фрей понял, что не может допустить этого. Он бросился вслед и воскликнул:       — Сэр! Возьмите меня с собой!