Шрамы как карта домой

Утренний туман цеплялся за грязные стены домов в бедном квартале города, холодный ветер гнал по переулкам Тяжелой доли аромат свежей выпечки. Я прижался спиной к кирпичной стене возле булочной, мой желудок сводило от голода так, что казалось внутренности вот-вот перекрутятся в узел. Три дня только гнилые корки из помойки за трактиром да лужица мутной воды, а тут теплый, душистый, невероятный запах свежего хлеба, льющегося из приоткрытой двери пекарни. Запах жизни. Мама всегда говорила, что воровать нельзя — это привлечет лишнее внимание ко мне, когда меня поймают за руку. Но мама лежала в холодной земле уже десять лет, о брате остались только смутные воспоминания, а прямо сейчас я дрожал от холода и безысходности в вонючем переулке. Здоровенный подмастерье вынес лоток со старыми буханками на улицу и поставил его на стеллаж. Свежая и ароматная выпечка внутри, старая и зачерствевшая — снаружи. Ее продавали за пол цены, но даже так мне было не по карману что-либо на нем. Булочник, толстый краснорожий мужик с закатанными рукавами, что-то громко обсуждал с подвозчиком муки у входной двери, отвлекшись. Просто одна буханка. Всего одна, ничего страшного не случится. Голодные спазмы усилились, сердце забилось как бешеное. Шаг. Еще шаг. Тоненькая ручка с синими прожилками вен, дрожа, потянулась к краю лотка к чуть примятой булочке. Пальцы сжали зачерствевший бок. Я уже повернулся, чтобы бежать… — Ага-а, щенок вонючий! — булочник взревел на всю округу, дергая и сжимая мою руку так, что та неприятно заныла. — Осмелился?! Да прямо под моим носом?! Слюна брызнула прямо мне в лицо. Я зажмурился, пытаясь вырваться, но сила хвата была слишком сильной. Буханка с глухим стуком упала на грязную мостовую. Зверь внутри меня бессильно зашипел. — Отпусти! — хрипло выдохнул, отчаянно упираясь. — Я… я заплачу! Когда-нибудь! — Заплатишь?! — мужчина злобно и громко захохотал. Он резко дернул меня к себе, сбивая с ног. — Ты, уличное отродье, заплатишь сейчас! Кровью, чтоб другим неповадно было! Толпа зевак собралась мгновенно. Ничто не развлекало бедный квартал лучше, чем чужое унижение. Булочник, не отпуская руки, начал избивать меня. Толстый кулак обрушивался беспорядочными ударами то на голову, то на плечи и спину. Я пригнулся, пытаясь защититься, шипя от боли и унижения, что только сильнее раззадорило мужчину. Каждый удар отдавался огненной болью. Старые синяки под толстым слоем рванья горели. Люди стали шептаться кто с безразличными, кто со злорадными лицами. Пошел шепоток среди толпы: «Опять бродяга?», «Вора бьют!», «Добить бы падаль». Булочник, довольный одобрением зевак, схватил меня за шапку, чтобы приподнять и врезать посильнее. Но шапка — старая, вытянутая от времени и пропитанная грязью — соскользнула с головы, оставшись у него в руках. Удары прекратились. Тишина, наступившая после этого, говорила больше, чем самые громкие слова в мире. Отчаяние накрывало волной. Все увидели. Увидели то, что я скрывал с детства. Мама всегда говорила: «Ты мальчик, Гуки, особенный мальчик, поэтому всегда прячь их от чужих глаз». Из-под спутанных грязных волос торчали два небольших, покрытых дымчато-серой шерстью кошачьих уха. Они нервно подрагивали, прижатые к голове от страха. — У-уши! — мерзко завизжала какая-то женщина в толпе. — Нелюдь! — прокричал подвозчик, отшатнувшись от меня, как от падали. — Проклятая помесь! — Продать бы. Говорят, в публичных домах ценятся… — предложил самый предприимчивый. — Выродок! — завопил булочник, его ярость, подпитываемая суеверным страхом, вспыхнула с новой силой. — Ворует! Шпионит, может! Гадина! К его светлости надо отвести! Мужчина занес кулак, намереваясь с еще большей силой ударить, чтобы не было лишнего сопротивления. Я сжался в комок, ожидая оглушительной боли. Отчаяние не допускало даже мысли о побеге, вырваться ведь все равно не смогу — слишком слаб. Да и есть ли смысл бежать? Люди узнали, кто я, а идти мне некуда. В Тяжелой доле с полукровками не церемонились: либо забивали до смерти, либо отдавали в публичные или богатые дома. Булочник, очевидно, хотел выделиться перед графом и продать меня ему. Вот только зачем покупать графу оборотня, да еще и такого хилого, как я, оставалось загадкой. По убогой площади разнесся неторопливый цокот копыт. Удар так и не пришелся. Мужчина замер с занесенным кулаком, а краснокожее лицо мгновенно побледнело. Снова воцарилась тишина, но на этот раз иная — напряженная, полная внезапного раболепия и почитания. Неподалеку остановилась не потертая повозка, а настоящая карета, запряженная парой вороных лошадей. На дверце, выполненной из темного дерева, красовался герб: два переплетенных друг с другом волка. Знак дома Кимов, владык Северных земель. Дверца открылась, и из кареты вышел мужчина в годах, одетый в безупречный костюм из иссиня-черного бархата, поверх которого был легкий зимний плащ. Лицо резкое, аристократичное, с высокими скулами и тонким носом. Кожа бледная, как мрамор. Но глаза… Глаза были самыми запоминающимися: холодные, пронзительно-желтые, как у хищной птицы. Они скользнули по булочнику, подвозчику, скукожившейся толпе, и на мгновение остановились на мне. Взгляд был оценивающим, без тени жалости или гнева. Неизвестный двинулся вперед, с намерением подойти ближе к нам. Кланявшиеся до этого люди разом притихли и шарахнулись от мужчины, как мыши от кота. — Что здесь происходит? — прозвучал тихий и ровный голос без малейшей интонации. Каждое слово было четко поставлено и произнесено, придавая вес всему, что говорилось. — Объясните этот шум. Булочник опешил на секунду, а потом сбивчиво заговорил, согнувшись в три погибели, указывая пальцем на меня: — Ваша милость! Этот… Этот выродок! Нагло ворует хлеб средь бела дня! Я его поймал, хотел было отвести сразу к страже, чтобы другим неповадно было! Должно быть, шпионит еще али порчу наводит на честной народ, ваша милость. Кто их этих полукровок знает, верно? Потому может лучше сразу к его светлости отвести нелюдя, как вы думаете? Неизвестный медленно перевел свой немигающий взгляд на меня. Я не смог выдержать такого давления и опустил глаза вниз. Отчаяние переполняло, теперь булочник казался мне совсем мелким перед этим величием. Казалось, что передо мной стояло само воплощение власти и суда Северных земель. — Он украл буханку хлеба? — Да-да, Ваша милость! Самую лучшую, с пылу с жару! — захлебывался булочник. Взгляд кого-то очень важного изучающе скользнул по мне, подмечая даже самую маленькую деталь. — И вы решили, что лучший способ восстановить справедливость и защитить свои запасы — это избить до полусмерти голодного ребенка на глазах у толпы? — голос человека оставался ровным, но в нем появилось… отвращение? Булочник замялся. Подвозчик потупился. Толпа осуждающе зашепталась. — Я… Я и пальцем его не тронул, ваша милость! Здесь все это подтвердят! Наверняка мальчишка получил тумаков от таких же бродяжек! Важный человек бросил холодный, ничего не выражающий взгляд на лжеца, и сделал один бесшумный шаг по направлению ко мне. Я невольно вжался в стену, ожидая худшего, но мужчина только протянул руку в безупречно-белой перчатке. Не помогая подняться, нет. Он схватил меня за запястье и резко дернул вверх, ставя на ноги. Больно. Унизительно. Я пошатнулся, едва удерживая равновесие. — Воровство есть воровство и карается по закону, как и самоуправство. Закон вершит суд, а не разъяренная толпа, — булочник съежился, кто-то из толпы поспешил убраться подальше. — Сумма ущерба? — Д-две серебряные монеты, ваша милость! — выпалил тот, явно завышая цену. Важный человек достал из внутреннего кармана сюртука небольшой кошелек из темной кожи. Движения были точными, идеально выверенными, и на ладонь булочника вскоре упали три серебряные монеты. — За хлеб и за ваше потерянное время. Теперь оборотень принадлежит дому Ким, и закон будет соблюден в стенах замка. А теперь прошу меня простить, но нам пора. Важный человек развернулся, бросив короткое «идем» в мою сторону. Я, ошеломленный, с бешено бьющимся сердцем и все еще не верящий, что меня не волокут в городскую тюрьму, пошел вслед за спасителем, спотыкаясь о неровности дороги. За спиной стояла гробовая тишина, прерываемая лишь моим собственным прерывистым дыханием. Мужчина распахнул дверцу кареты, пропуская вперед. Я всегда думал, что богатые люди обожают пользоваться духами и обрызгать ими все вокруг, однако внутри пахло только дорогой кожей, деревом и чем-то чуть пряным. Как можно быстрее была предпринята попытка залезть в карету, ведь нехорошо заставлять такого человека ждать, но слабые ноги подкосились — сказался результат длительного недоедания и стресса. Спаситель же, не меняясь в выражении лица, схватил меня за грязную руку выше локтя и буквально втолкнул внутрь. Я некрасиво плюхнулся на сидение, растерянно разглядывая интерьер. Роскошь внутри, мягкая обивка, зашторенные окна — все это было невероятно чуждо и завораживающе для уличного оборванца. Мужчина последовал за мной и сам сел напротив, захлопнув дверцу. Карета тронулась с места, тишина внутри была гнетущей. Я искоса поглядывал на важного человека, пытаясь занимать как можно меньше пространства, чтобы не причинять лишних неудобств. Место, где он схватил меня, побаливало, хотя и не так сильно, как после ударов булочника. Рука мужчины оказалась на удивление горячей, вопреки летающей вокруг него ауре отчуждения. Спаситель же не смотрел на меня в ответ. Вместо этого он снял свою белую перчатку с видом величайшего отвращения на лице, будто прикасался к чему-то очень грязному, и убрал во внутренний карман сюртука. Я чуть не сгорел со стыда в этот момент. Я чистый, правда-правда! Кошка внутри заставляла вылизываться хотя бы раз в день! Правда, возможности постирать одежду уже не было, поэтому, вполне вероятно, от меня сейчас очень неприятно несло… Захотелось еще сильнее провалиться сквозь землю. Тонкие, почти женственные пальцы ловко расстегнули маленький серебряный замок на изящном кейсе и вытащили оттуда сложенный в идеальный квадрат белоснежный платок. Мужчина принялся тщательно вытирать свою ладонь: каждый сустав, пространство между пальцами, внутреннюю поверхность. Он тер так, будто хотел стереть кожу. Выражение его лица было непроницаемым, но уголки губ чуть поджаты в брезгливости. Чистая, старательно скрываемая брезгливость. Я бы и не заметил изменений в мимике человека напротив, настолько он мастерски владел собой, но слишком часто встречал подобное у прохожих, когда те замечали меня или других бродяжек. В конце концов, переполняемый благодарностью и жгучим стыдом, я воскликнул, сорвавшись на крик в самом конце: — Г-господин, я… я не хотел. Я просто был очень голоден. Спасибо, что спасли. Я отработаю, честно! Все до последнего медяка! Я… Мужчина же медленно поднял голову, устремив на меня свои желтые глаза. Не сердито, не зло. Скучающе. Как будто он рассматривал нечто крайне глупое и невежественное перед собой. Следующие слова застряли в горле, так и не найдя выход наружу. Наверное, не стоило начинать говорить первым? Может, такие важные господа любят, когда первые начинают диалог они? Я проглотил резко образовавшийся ком в горле и опустил глаза, вперившись в свои стоптанные башмаки, торчащие из-под рваных штанин. Господин тем временем закончил вытирать руку. Он развернул платок и посмотрел на грязное пятно. Тонкие брови чуть сдвинулись — выражение крайнего неудовольствия. Выбросить платок здесь, в карете? Немыслимое нарушение приличий. Сохранить грязный платок? Оскорбление для его статуса. С отвращением, которое я почувствовал физически, он аккуратно сложил оскверненный платок обратно в грязную четвертинку и сунул его во внутренний карман сюртука. Потом мужчина снова посмотрел на меня долгим, испытующим взглядом. Кошка насторожилась, она явно недолюбливала этого человека, но не торопилась шипеть разъяренной фурией, помня о помощи. — Позвольте представиться первым — меня зовут Кан Джунсок, — произнес он наконец, его голос был таким же холодным и четким, как и внешний вид. — Я главный управляющий замка Нортлунг во владениях графа Кима. Могу ли я узнать ваше имя? Кто вы? Откуда? Ко мне впервые обратились уважительно. Несмотря на брезгливость, в его тоне я не услышал презрение, но что мне сказать? Мое прошлое было жалким клубком из голода, потери и страха. Лгать было бессмысленно, господин точно почуял бы ложь за версту. Как? Неважно. Булочнику повезло, что никто из толпы так и не решился выдать его самосуд и свое участие в подстрекательстве. Если буду недоговаривать и юлить, то тогда меня точно вышвырнет обратно на улицу. Обратно в грязь, в голод, к булочнику и толпе, что сейчас радостно разносят вести по Тяжелой доли. Страх быть изгнанным из этого неожиданного, пусть и страшного, убежища пересиливал все. — Чонгук, — затем я вспомнил, как представился господин, нельзя показывать себя еще более невежественным. — М-меня зовут Чонгук. Я из Тяжелой доли. Мама и брат умерли, когда мне было шесть. Меня выгнали из нашей комнаты и с тех пор живу на улице. Скрывался, — я машинально потрогал свои ушки, выглядывающие из-под спутанных волос. — Мама… Она всегда говорила, что я самец, мальчик, чтобы я скрывал их ради безопасности. Я не хотел воровать, просто не мог больше. Меня не берут на легкую работу, а с тяжелым трудом не справляюсь. Я умолк, ожидая реакции. Взгляд господина Кана проследил за движением моей руки, впился в слишком большие для изможденного лица глаза, отметил худобу, проступающую сквозь плотный слой дырявой одежды. — Сколько вам лет, Чонгук? — Шестнадцать исполнилось недавно, — это ведь хороший знак, верно? Меня не стали ругать сразу после рассказа, а спросили всего лишь про возраст. — Вы выглядите сильно младше своих лет, — заявил мужчина без предисловий, как будто подводя итог всему выше сказанному. — В замке освободилось место на должность младшей горничной, займете ее место. Хотя вы и мужчина, — он чуть подчеркнул последнее слово, в его глазах мелькнуло что-то, чего я не понял. — Но все равно будете исполнять обязанности прислуги: убирать, стирать, выполнять поручения. Строго соблюдать распорядок и правила. Особенно — правила поведения в присутствии графа. Малейшее нарушение, и вы будете немедленно уволены. Вопросы? Я слишком быстро и поспешно кивнул. Работа! Самая настоящая! Крыша над головой! Еда! Пусть горничной, пусть что угодно! — Вопросов нет, господин Кан, я обещаю, что не подведу! — от переполняющих меня эмоций я чуть прикрикнул, но мужчина даже бровью не повел. — Управляющий Кан, — поправил он сдержано. — И первое правило лично для вас: будьте тихим. Энтузиазм похвален, однако граф Ким не любит, когда прислуга шумит. Основные правила: безоговорочное послушание. Никаких вопросов без спроса. Никакого воровства. Никакого приближения к Северному крылу. Никаких разговоров с обитателями Северного крыла, если они не обратятся первыми. Исключение — я. Вы обращаетесь ко мне только тогда, когда возникли какие-либо серьезные осложнения. Вам все ясно, Чонгук? Я сглотнул, покраснев от стыда, и на этот раз ответил не столь энергично: — Да, управляющий Кан. Внезапно из мрачного леса, плотной стеной подступившего к дороге, донесся протяжный жуткий вой. Не один голос — несколько. Целый хор голодных или просто диких глоток. Я вздрогнул, невольно вжавшись в сиденье. Где-то среди темных стволов промелькнуло и исчезло что-то большое и рыжее. Волк? Оборотень? Слухи о лесах на северных землях были мрачными. Мое лицо побледнело, кошачьи ушки прижались к голове, а хвост обвил правую ногу. А что если на нас нападут? Я не мог противостоять даже булочнику, не то что целой стае диких волков! Управляющий, заметив мой страх, произнес без тени утешения, лишь как непреложный факт: — Волки охраняют территорию, а не охотятся. Мы здесь на законных основаниях, боятся нечего, — и произнес это так, будто границы территории были не просто линией на карте, а чем-то нерушимым и тщательно охраняемым от чужаков. Но разве мы не были теми самыми чужаками на территории волчьей стаи? Я не успокоился, но кивнул, стараясь не смотреть в окно. Управляющему Кану наверняка лучше знать, несмотря на мои опасения, он ведь не в первый раз путешествует по этой дороге — единственной дороге, ведущей в замок Нортлунг. Карета ехала все дальше, дорога пошла вверх и лес чуть расступился. На вершине горы, подпирая низкое свинцовое небо острыми шпилями, высился замок. Я ахнул, забыв на мгновение и страх, и голод, и боль. Замок было не сказочным, а скорее грозным, прямо как скульптура оскалившегося волка на малой площади. Невероятно красивое и столь же величественное сооружение. Массивные стены казались неприступными, в мрачных бойницах дрожали отблески факельного пламени. Непокоренная твердыня стоит как страж времен, ее стены дышат силой предков, а камни хранят шепот древних тайн. Перед массивными воротами стояла стража. Городские караульщики казались детьми по сравнению с ними. Это были настоящие воины: высокие, широкоплечие, облаченные в длинный плащ, внутренняя часть которого была покрыта мехом — близилась весна, но мороз не собирался отступать. Капюшоны скрывали лица, превращая их в обезличенные орудия смерти. Их руки были положены на рукояти тяжелых мечей. Они стояли неподвижно, как каменные изваяния, лишь выступающий мех слегка колыхался на холодном ветру. Стражи излучали такую мощь и готовность к убийству, что мне стало физически не по себе. Я никогда не видел ничего подобного. В моем мире были только пьяницы, воришки да изможденные бедняки. Эти люди… Они казались не совсем людьми. Я почувствовал себя букашкой, случайно заползшей в мир гигантов. Мы подъехали ближе. Один из стражников сделал едва заметный жест. Ворота с глухим скрежетом начали подниматься, открывая мощеную дорогу. Воины даже не попытались нас досмотреть, будто это было совсем необязательно, и они с самого начала знали, кто скрывается за пологом повозки. Карета проехала дальше, ворота с грохотом упали обратно вниз, отрезая последнюю связь с внешним миром. Мы поворачивали несколько раз, прежде чем въехать во внутренний двор, где царил строгий порядок. Люди в разной униформе — темно-серой, черной, белой — двигались четко и быстро. Никакой суеты, никаких громких разговоров. Воздух был наполнен горной свежестью и чего-то дикого, едва уловимого. Карета остановилась. Управляющий Кан вышел первым, его осанка осталось безупречной даже после долгой дороги. Я же поспешил выбраться следом, пошатнувшись на ногах после долгой тряски и всех событий. Нога оступилась на высокой подножке, и я едва не рухнул лицом вниз. Управляющий даже не повернул головы. Он продолжал смотреть куда-то вперед, словно предпочитая не замечать чужую оплошность. Двор был огромным, вымощенным тем же гладким камнем, что и стены. Чистота здесь царила практически идеальная: ни одного сугроба, ухоженные деревья с хлопьями снега на ветках, убранные дорожки. Я растерянно озирался, все было таким… таким восхитительно красивым. Мой взгляд метался, не зная за что первым зацепиться. Хотелось подбежать к краю внутреннего двора и увидеть, как выглядел лесной массив сверху, увидеть сам город. Я часто смотрел на этот замок, сидя на ветке старого дерева, и он манил меня как ничто другое на этом свете. В те редкие моменты, когда все мои мысли не занимали поиски еды и ночлега, я мог придаваться фантазиям о нем. На периферии зрения мелькнуло темное пятно — в нашу сторону направлялась девушка. Высокая, статная, с осанкой королевы. На ней было платье того же иссиня-черного бархата, что и у управляющего Кана. Форма была женственной, явно утепленной изнутри мехом, строго покроя, высоким воротником и длинными широкими рукавами с прорезом. Изящная драгоценность скромно украшала прическу, выдавая своим безупречным исполнением высокое положение. У девушки были мягкие черты лица, нежный взгляд, а весь ее облик излучал материнскую заботу и теплоту, словно она была рождена для того, чтобы оберегать других. За ней следовал стражник и две сопровождающие, чьи наряды, хоть и различались, но были выдержаны в едином стиле. Форма явно была сшита с учетом предпочтений каждой девушки, но разве прислуге такое дозволяется? — Управляющий Кан, — девушка остановилась перед ним, слегка склонив голову, улыбнувшись. — Добро пожаловать. — Старший Сокджин, — он кивнул в ответ, его тон чуть смягчился, но лишь чуть. — Случились ли происшествия за время моего отсутствия? Ах, управляющий Кан обратился к этой замечательной доброй девушке «старший Сокджин». Получается она мальчик, как я? Но тогда почему она в платье? Мама говорила, что только девочки носят юбки, и потому всегда запрещала мне их надевать. — Боги благоволили нам, — янтарные глаза скользнули по мне. Я поспешно кивнул, имитируя их приветствие друг другу. На лице человека нет и капли отвращения или неприятия к грязному оборванцу. Наоборот, его взгляд поднялся выше, явно с интересом задерживаясь на моих ушках. Это было странно и одновременно приятно. Впервые на меня смотрели не так, словно видели грязь из-под ногтей, а как на человека. Даже ушки не вызывали у него отторжение и обидное «мерзость». И управляющий Кан тоже хороший! наверняка он вытирал тогда руку не из-за того, что касался меня, а из-за того, что моя одежда была слишком грязной и оставила следы! — Вот только дети сегодня излишне игривы, лекарь Чхве осталась недовольна последствиями их проказ, но ничего серьезного, что стоило бы вашего внимания, — старший указал в мою сторону. — Она заменит прошлую прислугу? — Да, подобрал в городе, когда толпа решила устроить самоуправство за воровство хлеба. Оказался оборотнем. Будет младшей горничной, с основными правилами уже ознакомил. Настаивает, что самец. — Самец?.. — старший Сокджин удивленно посмотрел на меня. Я заметил, как его подбородок поднялся чуть выше, словно пытаясь лучше учуять исходивший от меня запах. Управляющий Кан продолжил говорить, не придавая особого внимания чужой заминке: — Новая договоренность была заключена с торговцем, через две луны после полудня приедут телеги с товарами. Проследи, чтобы все было доставлено. В случае недостачи, если будет упрямиться, отправь ко мне. Покупки из списка находятся в карете. Чонгука передай старшей по Восточному крылу. Пусть проведет инструктаж, — он развернулся, явно считая разговор законченным, и направился к главному входу замка. Девушки поспешили к карете, воодушевленные новостями. Воин двинулся вслед за ним, весело хмыкнув под нос, смотря на них. Старший Сокджин крикнул им вслед, чтобы они не смели открывать чужие покупки. — Следуй за мной, — команда прозвучала просто, но с непререкаемым авторитетом. Я засеменил следом, стараясь не отставать. Мы вошли в замок через боковую дверь. Внутри меня снова поразила контрастность. Широкий коридор с высокими сводчатыми потолками, украшенный гобеленами и тяжелыми люстрами. Я рассматривал интерьер с восхищением. Самые лучшие витрины лавок в бедном квартале меркли по сравнению с этой красотой, но через несколько поворотов роскошь стала угасать. Коридоры стали уже, исчезли гобелены, люстры сменились простыми светильниками. Появились запахи кухни, мыла, простой человеческой жизни. — Где мы? — робко спросил я, ошеломленный переменами. Управляющий Кан говорил, что никаких вопросов, но ведь сейчас же можно, верно? — Ах, точно, ты ведь ничего не знаешь. Это Восточное крыло, частично отведенное для прислуги, — старший ответил без раздражения в голосе, я незаметно выдохнул. — Здесь ты будешь жить. Он остановился перед неприметной дверью и открыл ее. За ней находился небольшой, но чистый предбанник со скамьями, стены и потолок были выложены светлым камнем. После роскошного коридора помещение для прислуги могло показаться кому-то простоватым, для моего же непритязательного вкуса все было идеальным. — Купальни прислуги. Сегодня не банный день, поэтому вода холодная, но тебе все равно необходимо помыться… Жди тут, — старший Сокджин быстро юркнул за дверь, будто вспомнив о чем-то. Я недолго стоял один, вскоре он вернулся. — В купальне находится жаровня, пламя сильное, но не нужно его гасить, хорошо? Просто перед уходом убери все подальше, чтобы ничего не загорелось. Вода не успеет нагреться, так что придется потерпеть. Твою форму, к слову, чуть позже оставят в предбаннике. После мытья выйдешь, у двери будет служанка. Она проводит тебя к старшей по крылу — Пак Чагам. Она подробно все расскажет, покажет твою комнату и выдаст постельное. Ты все запомнил, Чонгуки? Я смущенно кивнул, оглушенный потоком информации, ласковым обращением и заботой. Холодная вода? Неважно! Главное — смыть эту уличную грязь и вонь! — Да, старший Сокджин, спасибо. Он ласково улыбнулся напоследок, а затем ушел. Его шаги быстро затихли в коридоре. Я остался один перед дверью в купальни. Обескураженный, растроганный, растерянный, но с крошечной искоркой надежды внутри. Они дают шанс: работа, крыша, еда. Я не сбегу, буду самым послушным, самым усердным слугой! И может даже найду подругу! Управляющий Кан и старший Сокджин хорошие люди, совсем не такие как булочник и подвозчик, значит и остальные должны быть такими же, верно ведь? Мама говорила, что хорошие люди тянутся к хорошим, а она всегда была права. Я зашел в предбанник слегка подпрыгивающей походкой от переполняющих меня уверенности и нетерпения. Здесь никого не оказалось. Прежде чем раздеться, я на всякий случай заглянул и в купальни. Большое пространство, бочки с водой, по бокам табуретки, мыла и деревянные тазы, в отдалении стояла та самая жаровня. И тут тоже никого нет. Я с облегчением выдохнул и быстро разделся. Холодный воздух неприятно куснул кожу. Чтобы хоть как-то согреться, я принялся растирать собственное тело руками, невольно рассматривая его. И картина была довольна удручающей. Кожа бледная, почти прозрачная от недоедания и жизни в тени. Ребра выпирали, ключицы острые, уродливые синяки — желто-зеленые и свежие багровые от сегодняшнего избиения — покрывали бока, спину и плечи. Мелкие царапины и ссадины по всему телу, грязь под ногтями, которые я грыз от нервов, и ни единого волоска. Ни на груди, ни на ногах, ни в подмышках, ни там внизу — совершенно гладкая кожа. Не выдержав, я поспешно схватил большое грубое полотенце и закутался в него, как в кокон. Мама говорила никому нельзя показывать тело. Даже здесь, в пустой раздевалке, чувство обнаженной уязвимости не пропадало. Мне казалось что вот-вот кто-то зайдет и увидит мою самую постыдную тайну. Наконец я вошел в саму купальню. Холодный кафель под босыми ногами неприятно обжигал, но воздух здесь был теплее. Подойдя к ближайшему крану, я открыл вентиль, и холодная вода хлынула ледяным потоком прямо мне на руку! Старший Сокджин предупреждал, но это все равно было неожиданно, однако деваться некуда. Такая вода — это не самое худшее, что случалось со мной. Я схватил кусок сероватого мыла, неприятно пахнущего щелочью, и начал намываться, торопясь. Мыло ужасно жгло ссадины, когда мои руки принялись за очищение хвоста, то оно и вовсе начало подсыхать и неприятно сушить кожу. Самое ужасное было с головой: мыльная пена попадала в глаза, отчего я сильнее жмурился и ронял все подряд. Слезы текли ручьем. Мне не нравиться мыться, вылизываться намного лучше! Я судорожно начал смывать противное мыло, стараясь быстрее избавиться от боли и опасаясь, что кто-то войдет. Осторожно выглянув в предбанник и убедившись, что там по-прежнему никого нет, я выскочил из купален, дрожа как осиновый лист, и насухо принялся вытираться полотенцем. Кожа горела от холода и трения, светлые волосы висели мокрыми прядями и ниспадали на лицо. Моей рваной одежды нигде не было, вместо этого на скамье лежала чистая форма: рубашка, темно-серая жилетка и такого же цвета брюки. Быстро, почти панически надев все, я наконец-то мог спокойно осмотреть себя: рубашка великовата, жилетка свисала неприглядной тряпкой, брюки так и вовсе пришлось несколько раз подвернуть. Может и не самый лучший вид, но определенно более опрятный, чем был до этого. Кроме того, хоть мыло и жгло, но я наконец-то ощущал себя полностью чистым. Впервые за очень долгое время, если быть до конца честным. Вот только волосы надо причесать, пока они мокрые, чтобы колтуны лучше… Мамин гребень! И Туту! Я совсем забыл про них! Глупый, очень глупый Гуки! Так обрадовался, что обо всем позабыл! Как мне попасть обратно в город? Может надо попросить кого-то? Но кого? Управляющего или старшего? Первому не хочется снова досаждать, да и боязно, а второго мне не найти… Ах, точно, Пак Чагам. Она старшая по крылу и может мне помочь. Я радостно хихикнул. Все-таки не совсем глупый котенок, а очень даже сообразительный и умненький! Быстро заберу мамин гребень и Туту, их вряд ли кто-то нашел. Выйдя в коридор, я воодушевленно улыбнулся. Горничная в темно-сером платье, очевидно ждавшая здесь какое-то время, окинула меня долгим, оценивающим взглядом. Губы ее чуть поджались при виде моего хвоста, словно она увидела нечто очень неприглядное. — Ты долго. У меня, между прочим, есть дела поважнее тебя, — бросила она резко, не представившись. — Огонь в жаровне, надеюсь, не додумался потушить? Все убрал за собой? — Н-нет, не потушил. И… и убрал за с-собой все, — эта девушка была совсем непохожа на благородного управляющего или заботливого старшего. Вот совсем-совсем не такая же. Зверь внутри зашипел на нее, чувствуя угрозу и враждебность. — Чудно, а теперь за мной, — она развернулась и зашагала по коридору, не оглядываясь. Стало неприятно, колко под сердцем. Еще ничего не успел сделать, а меня уже невзлюбили. Может эта горничная здесь одна такая? Другие будут намного добрее, верно ведь? Я опустил ушки и засеменил следом. Воздух в крыле прислуг пах сыростью, мыльной стружкой и жареным луком, доносившимся из дальних дверей. Мы миновали длинный ряд одинаковых деревянных дверей — каморки слуг, видимо, — свернули за угол и остановились перед дверью покрепче. Девушка не постучала, а просто толкнула ее. Комнатка оказалась маленькой, заставленной полками с бельем, тряпками и банками с густой пастой для чистки. За столом, заваленным пергаментом и книгами учета, сидела женщина. Пак Чагам не была похожа на старшего Сокджина. Там где он был теплым солнечным лучом в иссиня-черном, Пак Чагам была крепко сбитой глыбой в практичном платье из грубого сукна, подпоясанном кожаным ремнем. Ее лицо, изрезанное морщинами, как старая карта заломами, не выражало ни доброты, ни особой злобы. Маленькие, свинцово-черные глаза поднялись на меня. В них не было ни тепла, ни любопытства. Только оценка, словно я был товаром на витрине. — Привела, старшая Пак, — пискляво сказала девушка-проводник, отступая в сторону. — Нелюдь Чонгуком зовется. Кажется, это управляющий притащил с города нового оборванца. — Знаю, — голос Пак Чагам был низким, хрипловатым от многолетних окриков. — Спасибо, Чхоним, можешь иди. Девушка скользнула за дверь, оставив меня наедине с этим каменным изваянием. Пак Чагам медленно встала из-за стола. Она была хоть и невысокого роста, но довольно тучной и широкоплечей — и оттого не менее внушающей страх. Женщина придирчиво обвела меня взглядом, задержалась на ушках, проглядывающих сквозь мокрые пряди, на неестественной худобе, проступающей даже сквозь мешковатую форму, на слишком больших и детских глазах, полных немого опасения. В ее глазах мелькнуло что-то. Не жалость, а скорее холодное понимание абсурдности моего присутствия здесь. И она была права в этом. Если бы управляющий Кан не заметил бы меня, не спас, то отбор на место прислуги я бы точно не прошел. — Подойди ближе. Я сделал робкий шаг вперед, старшая протянула руку, но совсем не для рукопожатия. Толстые пальцы грубо ухватили меня за подбородок, с силой приподняв лицо. От нее пахло щелочью и потом. Она поворачивала мою голову то влево, то вправо, изучая профиль и звериные уши, выступающие над влажными прядями. Кошка не прекращала шипеть, я хотел одновременно разрыдаться и укусить бесцеремонную руку. Пак Чагам фыркнула — звук, похожий на выдох разъяренного быка, — и отпустила мой подбородок, оставив красные отпечатки пальцев. — Худой, слабый, мелкий, да к тому же полукровка. Значит так: ушами не шевелишь, хвост прячешь, как делал до этого. Еще раз увижу его — и лично выдеру из твоей задницы. Здесь не терпят уродства на показ, — старшая не пыталась задеть меня специально, просто таким образом выражала свое отношение ко мне, и от этого становилось еще больше не по себе. — Твое место — это черновая прислуга, запомни. Если будешь лезть куда не следует, то закончишь как твоя предшественница. Твои обязанности: уборка коридоров, служебных помещений. Для уборки снега слишком хилый, но, как только зима пройдет, выйдешь еще и на улицу. Помогаешь на кухне, если понадобится. Вопросы? Мне стало интересно, что случилось с той девушкой, что была до меня, но я лишь отрицательно покачал головой. — Отлично, а теперь слушай внимательно, повторяю один раз. Ты должен быть точным. Подъем в шесть, в дверь стучат дважды один раз. Умылся, привел себя в порядок. Шесть тридцать — завтрак в столовой. Семь — построение у меня, получаешь задание; тринадцать часов — обед; двадцать — ужин; двадцать один — отбой. Опоздал и остался голодным. Работа должна быть сделана к сроку, если не успел, то получаешь наказание и доделываешь ночью. Раз в три дня помывка. Мыться обязательно. Я не потерплю вонючек в моем крыле. Одна вшивая паршивая овца — и всех под нож. Ясно? Я отрывисто кивнул. — Будь невидимкой, для своего же блага. Ты здесь грязь под ногтями. Не смотри в глаза никому выше тебя, не разговаривай без приказа, не задавай вопросов. Делай свое дело и растворяйся. Особенно, возле графа Кима. Не дыши, не кашляй, не чихай, не думай. Мозги — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить возле него. К Северному крылу и близко не подходишь, если кто-то из тамошних проходит мимо тебя — замираешь, уткнувшись носом в ведро, и ждешь, пока пройдут. Ни звука, ни взгляда. Понял? Я собрался с духом, но голос все равно прозвучал пискляво: — Как… как я пойму, что передо мной обитатели из Северного крыла? — Иссиня-черный цвет одежды, некоторые из них одеваются как попало, поэтому все кто выбиваются из общей картины обычно оттуда. Еще вопросы? — М-мои вещи остались в городе. Там мамин гребень и Туту. Мне надо… — Туту? — старшая нахмурилась, морщины на лбу стали глубже. — К-кролик. Тряпичный. Игрушка, — я почувствовал, как горячее пятно стыда снова ползет по шее. Старшая наверняка сейчас костерит меня на чем свет стоит. — Без него я не засыпаю. Никогда. Пожалуйста. Пак Чагам посмотрела на меня так, будто кто-то ей сказал, что спать на мокром полу — идея очень оздоровительная. На лице ее мелькнула какая-то сложная эмоция, которую я не понял. — Игрушка и гребень, — повторила она, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. — Ладно, через два часа некоторые слуги едут на увольнение в город, повозка будет ждать у Западных ворот. Через них ты попал сюда, если потеряешься, то попроси девочек проводить, скажешь приказ от меня. Опоздаешь и останешься здесь, понял? Игрушку свою прячь, чтобы я ее не видела, иначе в печь кину. Ты здесь слуга, а не дитя в колыбели. Старшая отвернулась, роясь в бумагах на столе. Разговор, очевидно, был окончен. — Запасная форма, — или нет. Женщина ткнула пальцем в груду темно-серой ткани на стуле, поверх одежды лежал ключ. — Комната твоя находится в конце коридора, пятая дверь слева. И помни: даже не думай сбежать. Стражники знают всех здесь, если поймают — отдадут не в тюрьму, а волкам для тренировки щенков. А теперь иди отсюда и не мозоль более глаза. Я поклонился, быстро взял форму с неприметным ключом на ниточке и вышел, как было велено. Конец коридора, пятая дверь слева. Конец коридора, пятая дверь слева. Конец коридора, пятая две… Нашел! Ключ идеально подошел и без проблем повернулся в замочной скважине. Комната оказалась вполне чистой и опрятной, а из мебели были только кровать, лежавшее на ней постельное белье и сундук для вещей. Туда-то я и бросил вещи, а ключ надел на шею, чтобы ни за что не потерять его, ведь старшая Пак или управляющий Кан наверняка будут ругаться или вовсе накажут за это. Ну что же, на очереди кровать! К своему стыду, я точно знал название только одной вещи в комплекте постельного белья — пододеяльник. Как назывались остальные два я не помнил, мама когда-то давно учила меня этому, но после ее смерти я спал всегда на улице; если повезет, то иногда пробирался в чужие подвалы да чердаки. Но если хорошенечко подумать, то наверно точно также по аналогии — наматрасник и нападушник! Какой же Гуки все-таки сообразительный! Радостный смешок снова вырвался из груди, веселая улыбка заиграла на губах. Заправлять кровать, как оказалось, дело нелегкое. Наматрасник издевался надо мной, заставляя бегать вокруг кровати, пододеяльник невзлюбил уже лично я. Хотелось порвать его на лоскутки, может хоть так он нормально вденется?! Уголки одеяла бегали внутри, не желая сотрудничать со мной, ткани было слишком много, руки постоянно путались в ней, а само одеяло перекручивалось по несколько раз внутри! Очень надеюсь, что постельное белье тут не меняют раз в три дня! Но с другой стороны… Я огляделся по сторонам. Теперь у меня есть свой собственный уголок, еда и работа. Пододеяльник не слишком высокая цена за все это. Накинув зимний плащ на плечи, я вышел из комнаты и закрыл ее на ключ. На всякий случай, она ведь не просто так было закрыта. Скорее всего, здесь все так делают, не хотелось бы быть белой вороной в первый же день. Так, теперь надо выйти к Западным воротам, что оказалось совсем не сложно. Я помнил путь, который проделал со старшим Сокджином. На месте встречи меня уже ждала открытая повозка, запряженная парой крепких лошадей. В ней сидели четверо: двое грубоватых и громких мужчин-конюхов и две девушки — та самая Чхоним, что проводила меня к старшей Пак, и еще одна незнакомка. Увидев меня, бугаи громко рассмеялись. — Ого! Да это же наша новая горничная пришла! — крикнул один из них, толстогубый, с обветренным до красноты лицом. — Извините, девочки, не успели мы уехать! — Да ладно тебе, брат, ты глянь на эти звериные отростки! — подхватил второй, тощий, с хищным лицом. — Только представь как было бы здорово трахать его, держа за хвост, а не бедра. Жаль что пацан, так бы точно присунул, — он похотливо облизнулся. Я не понимал, о чем идет речь, но явно о чем-то нехорошем. Только тронь нас и я выцарапаю тебе твои глазенки. Голос собственного зверя впервые раздался в моей голове. Однако, он уже с первых секунд ощущался чем-то родным, нужным и успокаивающим, чем-то, что говорило: «Ты теперь не один, мы вместе». Мне не хотелось садиться к ним, но гребень и Туту были важнее. Чхоним фыркнула, брезгливо отодвигаясь на скамье при моей попытке залезть в повозку. Тощий резко схватил меня за локоть и дернул вверх, кидая на деревянное сиденье, как какую-то вещь. Я больно ударился копчиком, от обиды и боли заслезились глаза. Повозка тронулась с места, выехав за тяжелые ворота замка. Дорога в город пролегала через тот самый мрачный лес, но теперь было неспокойно из-за присутствия людей. С управляющим Каном намного лучше. Я сидел, прижавшись к краю повозки, и старался не смотреть на попутчиков. Их изучающие взгляды ощущались даже сквозь одежду: тяжелые, неприятные, липкие, как паутина. Чхоним что-то прошептала тощему конюху, и тот снова захихикал. Толстогубый тычком локтя в бок заставил меня издать испуганное «мяу». — Эй, котенок! А правда, что полукровки, ну, как кошки? Мурлыкать умеешь? А если за шкирку взять, замрешь? — он грубо потянул за воротник моей рубашки, обнажая шею и верхнюю часть спины под блузой. Я вскрикнул и тут же вырвался, ощущая себя униженным и уязвимым. — Отстаньте от него, — лениво сказала попутчица, но в ее голосе не было защиты, только усталость от тупости друзей. — Засунет тебе когти в глаз — сам виноват будешь. Тощий заржал: — Да он ж слабак! Хлюпик! И смазливей любой бабы! Эй, киса, ты точно мужик? Я сжался в комок, стараясь стать как можно меньше, так и не заметив, в какой момент мы прибыли в город. Конюхи везли нас по хорошему району: красивые домики, опрятно одетые люди, крики торговцев. Повозка остановилась на рыночной площади. — Час на все! — крикнул тощий. — Опоздаете и пешком по лесу обратно пойдете. Я спрыгнул с повозки и не оглядываясь побежал в сторону зловонной площади в бедном квартале. Там рядом находился один еле живой домик, позади которого раскинулся многовековой дуб. Сердце стучало в ушах не только от предвкушения, но и от быстрого бега, мне надо успеть добежать туда и обратно всего за час. Появляться в Тяжелой доли вот так было опасно, но форма прислуги из замка делала меня неприкосновенным. Прохожие косились, отворачивались в отвращении, но подходить не решались. Я аккуратно вскарабкался по дереву вверх до того самого дупла, где хранился мешочек с гребнем и Туту, и запустил руку внутрь. Пальцы почти сразу наткнулись на грязный узелок. Я вытащил его, развязывая дрожащими руками. Внутри лежали мамин резной гребень с отломанным зубчиком и Туту. Тряпичный кролик, когда-то белый, теперь же серо-бурый с оторванным ухом, черными бусинками-глазками и печальной улыбкой. Я прижал его к лицу, вдыхая самый родной запах — запах грязи и старой ткани. Слезы навернулись на глаза, но я быстро вытер их рукавом и сунул игрушку с гребнем во внутренний карман жилетки. Теперь она некрасиво выпирала в одном месте, явно выдавая что там что-то лежит, но я не обратил на это должного внимания. Какая разница? У меня теперь есть все, что было нужно! Я спрыгнул и побежал обратно к площади. Но на площади ждала беда. Конюхи стояли у повозки, потягивая дешевое пиво из глиняных кружек. Приметив меня, они оба ушло улыбнулись. — А вот и наша киса! С добычей! Ну-ка, покажи, что там у тебя в карманах раздуло? Уж не крысу ли поймал по пути? — Нет! Мои вещи! — я попытался отбиться, но тощий был сильнее и выше. Он грубо схватил мои руки, выкручивая их, а толстогубый расстегивал жилетку с целью достать спрятанные сокровища. Я кричал от боли и унижения, но никто не собирался мне помогать. Разве так можно поступать с людьми? Что я им сделал? — Ага! Вот оно! — конюх выдернул Туту, держа его за уцелевшее ухо, как трофей. Грязный, потрепанный кролик болтался в воздухе. — Ого! Да он еще и одноухий! Аха-ха-ха! — Отдай! — я взвизгнул, дергаясь вперед. Плечи горели огнем, ноги бессильно скользили по мостовой обратно назад, у меня не получалось вырваться из железной хватки тощего. Слезы горечи и бессилия хлынули из глаз. — Он мой! Не твой! Отдай! — Он мой! — передразнил толстогубый и кивнул своему товарищу. Тот резко толкнул меня вперед, отпуская. Я рухнул вниз, ударившись лбом о камень. Брюки и рубашка мгновенно промокли, зимний плащ частично скрыл мое хрупкое тело от любопытных глаз. — Плачет! Смотри-ка, плачет из-за игрушки! Тебе сколько лет-то, а? Кошка пришла в ярость. Она бросилась вперед на толстогубого, вцепляясь тому в руку. Клыки впились в мягкую плоть, его омерзительная кровь полилась прямо на язык, заливая глотку теплой жидкостью. Послышался женский визг. Мерзкий конюх отбросил Туту в сторону, и игрушка шлепнулась в сугроб. Он замахнулся, чтобы ударить меня кулаком в лицо, но кошка была быстрее. Она выпустила ладонь из захвата и отпрыгнула от него. Я протянул руку и поднял кролика с сугроба, прижимая его к своей груди и скрывая от всего мира под плащом. — Ублюдок! — конюх взревел, его ноздри отвратительно раздувались от гнева. Он сделал шаг ко мне, но кошка оскалила клыки и предупреждающе зашипела, хлестая хвостом из стороны в сторону. Еще шаг — и вырву мясо из тебя. Тощий положил руки на плечо товарища. — Не здесь, Каджон, проблем с управляющим не оберемся позже. Девочки, поехали! Бешеного кота оставляем здесь! Зверь внутри крайне внимательно следил за ними, не упуская ни одной детали: вот они забираются в повозку, тощий садится у поводий, другой мерзкий конюх не спускал с меня рассерженного взгляда, служанки не смотрели на меня, повозка тронулась с места. Я опустил голову вниз и стиснул кролика так, что пальцы побелели. Десятки любопытных, осуждающих взглядов горожан, видевших всю сцену, было обращено на меня. Запах грязи, конского навоза и собственного унижения стоял комом в горле. Но Туту и поломанный гребень, чудом не выпавший из жилетки, были со мной. Все надежды на то, что в замке жили хорошие люди, рухнули в одночасье Я встал с колен и поплелся обратно к каменным стенам среди серых туч. Каждый шаг отдавался болью в разбитых коленях и разодранной до клочков душе. Замок, мрачный и неумолимый, ждал меня впереди. Ворота его теперь казались пастью голодного зверя, но иного пути не было. Повозка давно скрылась в клубах дорожной пыли, оставив меня одного посреди враждебного города. Я возвращался пешком через тот страшный лес, где воют волки и мелькают рыжие шкуры. Желудок сжался в тугой, болезненный узел голода и страха. Примерно на середине пути послеполуденное солнце безжалостно начало клониться к закату. Воздух, пропитанный хвойным ароматом и запахом звериного мускуса, потяжелел. Мое дыхание сорвалось, сделалось хриплым и рваным, в горле першило от холода и слез. Знакомая тропинка, по которой мы ехали утром, расползалась через сотню шагов на две отчетливые колеи. Я не знал путь. Куда мне идти? Слева дорога ведет куда-то в сторону от замка, справа почти напрямую к нему. Я рванул вправо, выбирая более очевидный для себя маршрут. Сперва тропа была ясной: широкая, утоптанная повозками, но лес все больше сгущался, а воздух становился холоднее. Солнце, пробивавшееся сквозь плотный полог ветвей, отбрасывало длинные искаженные тени, похожие на скрюченные пальцы старухи. Тропа начала предательски ветвиться. Снова. Сперва развилка была понятной: левая дорога шире, правая уже. Карета не проехала бы по узкой тропинке, поэтому я выбрал левую. Но через сотню шагов дорога снова раздвоилась. Потом еще. И еще. Ботинки давно промокли от снега, ткань брюк цеплялась за голые ветки кустов. Пытаясь их отцепить друг от друга, я вновь и вновь ранил нежную кожу рук. Холод пронизывал насквозь, мой плащ уже не спасал от стужи, зубы клацали друг о друга, а слезы, застывшие на щеках, щипали кожу. Я не туда зашел! Липкая паника начала сжимать горло. Я побежал наугад, пытаясь вернуться назад, сердце колотилось как бешеное в груди, отдаваясь глухим ударом в висках. Деревья смыкались вокруг, их стволы казались древними великанами, которые насмехались над моим потугами выбраться из смертельной ловушки. Пробивающиеся сквозь густую хвою кровавые отблески заката создавали жуткое зрелище, словно предвещая неминуемую гибель. Послышался лай далекой собаки. Или это… вой? Нет, не может быть, мне точно показалось! Я свернул на едва заметную тропинку, надеясь, что она выведет к правильной дороге. Вместо этого она привела меня в чащу, где ветки, как костлявые руки, царапали лицо, рвали плащ, цеплялись за уши. Я отмахивался как мог одной рукой, другой же прижимал замерзшего Туту к груди. Время текло неумолимо. Минуты? Часы? Солнце скрылось полностью, и лес погрузился в сизые сумерки. Холод пробирал до костей, мышцы ног горели от усталости, забытый в панике желудок заныл в пустом спазме. Я остановился, прислонившись к мшистому стволу дерева, дрожь нещадно содрагала все тело. Воздух с трудом входил в легкие, как будто грудь сдавили раскаленным железным обручем. Я заблудился и умру здесь — леденящее душу осознание пробилось сквозь панику. Образ мамы, ее любящих касаний, сменились страшными картинами: волчьи клыки, рвущие горло, холод земли, затягивающей в промерзлое нутро леса. Я сжал кролика так сильно, что пальцы свела новая судорога. — Н-нет… — мой голос сорвался в хриплый крик мольбы. — П-помогите! Кто-нибудь! Пожалуйста! Ответом был лишь шелест листьев и нарастающий гул в ушах от собственного страха. — Пожалуйста! Хоть кто-нибудь! Прошу! — я зарыдал от отчаяния, боли и страха, изредка подвывая и всхлипывая. — Я не хочу здесь умирать… И тогда я услышал их. Не вой. Глухое ритмичное похрустывание снега слева и справа, тяжелое влажное сопение, как у разгоряченных псов. Тело замерло, сердце выстукивало бешеный ритм, готовое вырваться в любой момент из груди. Я сильнее прижался к дереву спиной, пальцы впились в мох, ногти гнулись и ломались под давлением. Из густой сизой пелены вышли двое существ. Сперва показались глаза. В полумраке они зловеще горели среди деревьев: у одной янтарным, почти золотым пламенем, у другой — с ореховым отливом. Затем обрисовались огромные силуэты. Не собаки — волки. Чудовищного размера, с густой, лоснящейся шерстью волчицы. Одна угольно-черная, как сама ночь. Густая шерсть отливала синевой, янтарные глаза буравили меня, не мигая, полные бездонной мудрости. Она не пыталась напасть, просто внимательно смотрела на меня, будто решала, что делать с нерадивым котенком. Рыже-черная шерсть украшала спину и пышный хвост второго зверя, в то время как белоснежный мех изящно обрамлял грудку. Темно-карие глаза с ореховым отливом сияли энергией и весельем. Волчица негромко тявкнула и наклонила голову вбок, активно виляя хвостом. Я застыл, не в силах ни крикнуть, ни пошевелиться. Кровь отхлынула от лица, ноги стали ватными, дрожащие колени подкашивались, тело грозилось вот-вот рухнуть вниз. Черная волчица сделала плавный шаг вперед. Ее пасть чуть приоткрылась, обнажив верхушки длинных желтоватых клыков. Из горла вырвался низкий вибрирующий рык — не угроза, она что-то говорила второй волчице. Та фыркнула, пар от ее дыхания заклубился в холодном воздухе, а затем она двинулась в мою сторону. Зверь подошел настолько близко ко мне, что я мог бы почувствовать легкое прикосновение шерсти на руке и исходивший от нее запах: свежая кровь и нечто неуловимое. — П-пожалуйста, — прошептал я, вздрогнув всем телом, слезы снова хлынули градом. — Не ешьте меня… Черная волчица подошла справа и ткнула влажным носом прямо в бок, аккурат под ребра, заставляя сделать шаг. Потом еще один рык, чуть громче. Кажется, она пыталась направить меня.? — В ту сторону? — волчица еще раз ткнула носом мягко, но настойчиво, подталкивая к движению. Потом развернулась и пошла неторопливой рысью вглубь леса. Рыжая шла чуть позади, следя, чтобы я не свернул не туда. Они определенно вели меня куда-то, а я послушно следовал за ними. Каждый шаг давался с трудом. Ноги подкашивались от усталости, в то время как их мощные лапы почти бесшумно ступали по снежному покрову. Этот звериный молчаливый конвой больше не внушал ужас, скорее давал надежду на спасение. Я не знал, сколько времени прошло, но в какой-то момент лес начал редеть, а впереди блеснули огни замка. Стражи в иссиня-черных доспехах стояли как статуи возле ворот, их лица, помимо капюшонов, теперь скрывала ночная тьма. От неожиданности, я замер у кромки леса, ожидая окрика, нападения, летящей стрелы с оборонительной стены, хоть что-то, но ничего из этого не происходило. Волчицы остановились по бокам от меня, не боясь близости людей. Один из стражников кивнул черной, как давней знакомой. Она что-то проворчала на своем волчьем языке, а затем подтолкнула меня вперед. Воины разом шагнули в сторону, расчищая путь, и ворота открылись. Мне дали безмолвное разрешение пройти. — Спасибо, — я обернулся к волчицам, мне так хотелось их обнять, но будут ли им приятны мои касания? Так и не решившись что-то сделать, я направился к замку. Волчицы не последовали за мной, они остались стоять у кромки леса, сливаясь с окружающим миром. И только их светящиеся глаза еще секунду пылали во тьме, как огонь на углях, прежде чем погаснуть. Во внутренний двор, словно только и поджидая меня, выплыла фигура старшей Пак. Она шла медленно, тяжело ступая по камням, ее лицо было темнее грозовой тучи. Глаза-бусинки впились в меня с такой силой, что я физически отшатнулся. — Ты! — ее рев разорвал ночную тишину. — Гнусный, тупой полукровка! Ты должен был вернуться пять часов назад! Где ты был?! Я запнулся, пытаясь выдавить слова из пересохшего горла: — Я… я заблу… заблудился. В лесу дороги все п-похожи. Я… — Ах, заблудился! Бедненький! Да еще и!.. — Пак Чагам на секунду остановилась только для того, чтобы продолжить с новой силой. — Ты, двуногая вошь, осмелился соваться в лес?! Да я тебя сейчас выпорю до кровавого месива! Сразу после того, как узнаю, как ты сюда проник! Отвечай! Она рванулась ко мне, ее жилистая рука сжала воротник рубашки, приподнимая. Я вжал голову в плечи и зажмурился, ожидая боли. — С-стража! Они м-меня пропустили! Хотя… хотя не должны были! Волчица им что-то сказала! Это звучало как полный бред, но рука Пак Чагам отпустила меня. Она медленно выпрямилась, ее свинцовые глаза сверлили меня с еще большей силой. — Волчица? — крикливый голос старшей стал тише, но в десятки раз опаснее. — Что за волчица, щенок? Рассказывай с самого начала, живо. — Их б-было две: одна черная и дру-другая рыжая. Они нашли и п-проводили меня! Та черная, она взвыла, прямо перед воротами и стража пропустила меня! Женщина стояла неподвижно. Ее лицо потеряло всякий цвет, став серым. Губы сжались в тонкую белую полоску. В глазах бушевала буря из страха, ярости и неверия. — Проваливай, — старшая ткнула толстым пальцем в сторону арки. — В свою каморку прямо сейчас. Переоденься, умойся и чтобы я тебя до утра не видела! Если твой смрад выйдет за дверь — вышвырну в ров к крысам! Вали отсюда! Я рванул от нее, не чувствуя ног. Грязные ботинки оставляли мокрые, вонючие следы на каменном полу Восточного крыла. Дыша как загнанный зверь, я ввалился внутрь комнаты и сразу начал срывать с себя одежду: зимний плащ, жилетка с рубашкой, порванные брюки и мокрую обувь с носками. Вещи были разбросаны по полу в ужасном беспорядке. Бедный, весь заплатанный Туту лежал на полу среди всего этого тряпья. Такой же грязный, сырой и несчастный, как и его хозяин. Я снова зарыдал, тихо и безнадежно, судорожно всхлипывая, и опустился на корточки в центре крошечной каморки. Слезы и сопли текли ручьями, смешиваясь с грязью на лице, капая на голую грудь. Я поднял Туту и прижал его к себе, вдыхая знакомый запах и чувствуя себя бесконечно виноватым. — Прости… Прости, Туту… — хрипел я сквозь рыдания. В порыве эмоций кинул на пол то единственное, что осталось у меня. Глупый, неблагодарный котенок. Сидя на корточках, абсолютно обнаженный, я судорожно обнимал грязного кролика и продолжал просить у него прощения. Колени горели огнем от содранной кожи, лоб пульсировал тупой болью, мышцы всего тела ныли и дрожали. В голове проносились обрывки пережитого ужаса: оскал тощего, жирные пальцы другого конюха, темный лес, крики старшей и ее взгляд немого ужаса при упоминании волчиц. Почему она испугалась их? Кто они? И тут, сквозь толщу стен, сквозь собственную дрожь и шум в ушах, до меня донесся вой. Далекий, но невероятно четкий. Долгий, низкий, резонирующий и пробуждающий саму глубину моей сути. Зверь заворочался внутри и тихо заурчал, я почувствовал его эфемерную ласку. Вой постепенно стих, оставив после себя только эхо воспоминаний. Больше не хотелось плакать, хотелось прижаться к тем двум волчицам, крепко сжать их в объятиях, почувствовать тепло волчьей шерсти. Почему я не решился их обнять? Почему был таким трусливым? Нерешительным? Зверь тихо мурлыкнул, продолжая успокаивать меня. Я вскарабкался на кровать, укрывшись с головой пуховым одеялом. Засыпая, я прижимал мокрого кролика к себе. Вдалеке снова раздался вой, но на этот раз более тяжелый, грубый — другой, но до странного успокаивающий.