Шрамы как карта домой

Двойной стук в дверь, резкий и безразличный, врезался в остатки сна. Мое сердце привычно дрогнуло и забилось чаще, даже спустя полгода. Я не просыпался от этого звука. Я вздрагивал. — Подъем! Шесть часов! — прокричал за дверью молодой голос одного из рассыльных, который тут же приступил к следующим комнатам. Через каждые несколько мерных постукиваний слышался громкий голос, вещающий об одном и том же. Лучи утреннего солнца едва пробивались в крошечное окошко под потолком, выхватывая из полумрака знакомые очертания: сундук, голые стены, дверь и одинокий подсвечник. Я не задувал свечу на ночь, а оставлял ее гореть, стратегически опустошая запасы Восточного крыла. Старшая Пак как-то раз заметила, что я сплю при свете, и язвительно спросила: — Ты что, маленькая девочка, которая боится темноты? Но не запретила. Можно сказать даже разрешила. Пак Чагам не была «тираншей», как ее прозвал тощий, и не мучила никого просто так. Она была как грозовая туча: могла пройти мимо, а могла обрушиться ливнем из крика и наказаний. Лишняя крошка на полу после уборки? Заново драишь пол. Опоздал на раздачу заданий? Урезанный паек на ужин. Все ошибки слуг падали на нее, и она требовала с нас вдвойне, наказания всегда доставались за дело. Междоусобные физические расправы так же не допускались — Пак Чагам следила за этим так же бдительно, как и за качеством уборки. Она не нагружала непосильной работой, каждому давалось то, с чем он справится. Если вдруг кто-то заканчивал все поручения раньше положенного, то мог спокойно отдыхать до ужина. Правда, в этом случае стоит готовиться к тщательной поверке, и если найдется хоть один огрех, то тогда старшая спустит три шкуры, но не оставит попытку обмана незамеченной. Я наконец-то смог разлепить глаза и уставился в невзрачный потолок своей каморки. Было холодно, пар от дыхания серебристой дымкой зависал в воздухе. Лето пришло на смену зиме и весне, жара приятно прогревала тело днем, но утром по-прежнему было морозно. Я потянулся к тумбочке, где на грубо обработанной древесине лежали два самых дорогих моих сокровища: мамин гребень с отломанным зубчиком и Туту. Кролик, благодаря появившейся возможности, регулярно мылся и был уже не землисто-серым, а чуть-чуть светлее. Проведя пальцем по единственному уцелевшему уху, я тихо прошептал: — Доброе утро, — кошка внутри лениво потянулась, отвечая тихим, едва слышным мурлыканьем. Это был наш маленький ритуал, островок спокойствия перед штормом нового дня. Вставать не хотелось, мне катастрофически не хватало сна из-за графика работы, но выбирать не приходилось. Нужно умыться, привести себя в порядок и не опоздать на завтрак. Я скатился с кровати и негромко ахнул, поджав пальцы ног от соприкосновения с ледяным полом. Даже спустя полгода мне все никак не удавалось привыкнуть к этому. Дальнейшие движения были выверены до автоматизма: быстро умыться, расчесать волосы, надеть чистую, выстиранную до жесткости форму, повесить ключ на веревочке на шею. Кролика и гребень во внутренний карман жилетки — я выпросил у старшей Пак одежду на размер больше и теперь мои сокровища не выступали так явно. Гуки учится на своих ошибках. Правда теперь из-за этой маленькой просьбы форма выглядела еще более громоздко и несуразно на мне, хоть за полгода регулярной постной еды и начали исчезать острые выступы костей да щеки чуть округлились. Я все еще выглядел младше своих шестнадцати с половиной лет, но уже не напоминал ходячий скелет. Столовая для прислуги в шесть тридцать утра была похожа на улей: гул голосов, звон посуды, запах овсяной каши и черного хлеба — простая, но сытная еда. Я, как всегда, взял свою порцию и краешком глаза отыскал самый незаметный уголок в конце длинного стола, стараясь двигаться быстро и тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания. Не получилось. — О, смотрите-ка, местное привидение почтило нас своим присутствием. Доброе утро, — раздался знакомый язвительный голосок. За соседним столом с подругами сидела Чхоним, готовая развлекаться. — Уже полгода тут, а все равно жмешься по углам. Чего вчера не пришел в общие купальни, а? Водички боишься или побоялся блох-подружек утопить? Девушки сдержанно хихикнули, явно находя шутку остроумной. Я опустил голову ниже, уставившись в тарелку, и принялся быстро есть, делая вид, что не слышу. Кошка презрительно сощурилась на откровенную насмешку. Даже в самые худшие дни мы поддерживали чистоту, не позволяя себе ходить совсем уж грязными или неумытыми, но и доля правды была в ядовитых словах. Я никогда не посещал купальню в банные дни со всеми, сохранял бдительность, приходил только поздней ночью, чтобы никто не увидел гладкую, безволосую кожу там внизу, где у мальчиков, как мне думалось, должно быть что-то другое. — С тобой говорят, нелюдь! — прокричал толстогубый Каджон, сидевший рядом с тощим Минсо. От неожиданности мне едва удалось удержать ложку в руках, когда как каша чуть не полетела на стол. — Полно тебе, братец, — раздался ещё один знакомый голос. — И так понятно, почему его никогда нет в купальнях. Киса боится и бережет свою попку от меня. Молчи-молчи-молчи. Правило выживания номер один: не реагировать. Я все еще плохо понимал, о чем говорит Минсо, зато зверю внутри не нужно было много для моей защиты. Хриплое шипение вырвалось из самого нутра. — Боюсь-боюсь, — вокруг захихикали. В основном те, кто был рад любой возможности поиздеваться над тем, кто слабее. Другим же было безразлично, не над ними издевались и ладно. Замок, как выяснилось, не сильно отличался в этом плане от бедного квартала. Правда, здешние люди старались больше держать себя в руках, ведь старшая Пак не терпела драк в своем крыле. Однако на грубые слова и тычки она смотрела сквозь пальцы — у нее своих дел по горло, ей не нужны чужие мелкие тряски. Я же научился абстрагироваться, уходить в себя. Мысли о теплой кровати, о Туту, о редких лучах солнца во внутреннем саду, куда меня иногда посылали подметать дорожки, успокаивали и придавали сил. В семь часов мы собрались на построение. Женщина, словно опытный военный, обходила строй слуг, раздавая задания своим хриплым, не терпящим возражений голосом. — Чонгук, на тебе коридоры Восточного крыла, от кухни и до личных комнат. После обеда поможешь в прачечной, нужно развесить белье во внутреннем дворе. Погода сегодня теплая, так что к ужину чтобы все было сухим и убранным. Я молча кивнул. Это была моя обычная работа: бесконечные полы, которые нужно мыть и натирать вручную, тяжелые корзины с мокрым бельем, веревки, до которых едва удавалось дотянуться. Руки больше не дрожали, но на ладонях кожа загрубела, а спина по вечерам ныла тупой болью. Работа стала моим спасением и проклятием одновременно. Она выматывала, но позволяла ни о чем не думать: механические движения, скрип жестких щетин об пол, запах мыльной стружки — все это позволяло забыться. Я научился быть невидимкой, как и велела старшая Пак. Прижимался к стене, заслышав шаги кого-то из старших слуг или, не дай боги, обитателей Северного крыла. Опускал глаза в пол так быстро, что успевал заметить лишь мелькание подолов платьев или края брюк. Управляющего Кана я видел редко. Тот приходил как холодный, идеально выверенный по времени шторм: его приходу предшествовала волна напряженной тишины, а само появление заставляло всех вжиматься в ближайшую мебель в попытке прикинуться частью интерьера. Желтые глаза как-то раз скользнули по мне, скребущему пол, и на мгновение остановились. Чужой взгляд ничуть не изменился с того времени — был все таким же оценивающим и беспристрастным. Управляющего интересовал результат работы, а не исполнитель. Когда идеально начищенные ботинки удалялись, я с облегчением выдыхал. Жаловаться такому человеку на то, что тебя дразнят? Ха-ха, очень смешно, над бедным Гуки посмеются три раза. Гораздо больнее было видеть старшего Сокджина. Тот часто проходил по коридорам, всегда куда-то спешил, но его лицо никогда не теряло доброго выражения. Он иногда останавливался, чтобы улыбнуться младшей прислуге или сказать пару ободряющих слов горничной, иногда находил меня взглядом, в котором на секунду мелькало что-то вроде любопытства, а однажды и вовсе остановился. — Как ты, Чонгуки? Освоился? — спросил он тогда, и его голос прозвучал так исцеляюще, так нежно и заботливо одновременно. Застигнутый врасплох с мокрой тряпкой в руках я покраснел, заморгал и судорожно кивнул, уткнувшись взглядом в свои стоптанные башмаки. — Х-хорошо, старший Сокджин. Все хорошо. Спасибо. Я не смог выдать ничего вразумительного, кроме этого дурацкого, сбивчивого шепота. Старший тогда мягко улыбнулся, кивнул и пошел дальше, а я еще долго стоял, сжимая тряпку и ненавидя себя за свою робость, за свою неспособность просто поднять глаза и сказать: «Меня обижают, помогите». Однако логика, выстроенная за долгие годы выживания, была неумолима: старший добрый, но он добр со всеми; ты не особенный, а один из многих. Требовать что-то свыше уделяемых тебе крох — наглость. Наглых никто не любит, наглые привлекают к себе внимание. Поэтому чем чаще я видел его, тем сильнее отдалялся, прячась в свою раковину, чтобы не обжигаться ложной надеждой. И только по ночам, прижимаясь лицом к жесткому матрасу, я вспоминал их. Черную и рыжую — волчиц из леса. Интересно, где они сейчас? Наверняка охотятся где-нибудь вместе или находятся со своей парой. Я тоже так хотел: быть с кем-то рядом, быть нужным кому-то, касаться… Слезы обиды сами собой наворачивались на глаза. Почему же тогда я так и не обнял их? Вдруг бы они стали навещать меня, почувствовав мое одиночество и нужду в них? Мой взор постоянно устремлялся в лес, но смелости сделать первый шаг не хватало, да и смысл? Территория большая и найти их невозможно, а другие волки могут не быть столь же благосклонны к дрожащему котенку на снегу. Одиночество быстро стало моим постоянным спутником. Оно пожирало, отравляло, заставляло жаждать любого проявления заботы и тепла. Мой мир окончательно сузился до размеров коридора, кухни, прачечной и невзрачной каморки. Я был совсем один в этом огромном замке и жалел, что узнал, как ощущается доброта старшего, что встретил тех двух потрясающих волчиц, что посмел надеяться на большое. До них было проще, лучше, спокойнее. До них я не знал, что существует что-то кроме выживания. Обед и ужин проходили по схожему сценарию: насмешки, тычки и унизительные прозвища. Чхоним с друзьями упражнялись в остроумии, подавляющее большинство, как и прежде, оставалось безразличным. В этом нельзя было их винить, но так хотелось чтобы кто-нибудь защитил. — Осторожнее проходи, блохастый, — говорила она, когда я нес тяжелую корзину с бельем, раскачиваясь из стороны в сторону. — Убери тут все после себя, с тебя шерсть градом сыпеться. Сезон линьки что ли открыл, а? Я молча кивал и шел дальше, чувствуя, как бьет слабая дрожь от ненависти и беспомощности. Хотелось закричать, что я не линяю, что не могу оставлять после себя шерсть, ведь мне приходилось обвивать хвост вокруг ноги или талии, из-за чего серьезно нарушалась координация. Ненависть к себе усиливалась с каждым днем, однако, были поводы и для гордости: я научился считывать настроение старшей Пак по малейшим признакам. Если она хмура, то лучше не попадаться на глаза вообще, если у нее было относительно хорошее настроение, то можно отсидеться в ее кабинете под предлогом отчета о работе и несколько минут побыть в безопасности. Иногда, очень редко, случались и тихие дни. Когда Минсо с Каджоном были на выезде, а Чхоним отпрашивалась в город, мир становился чуточку лучше и спокойнее. Я мог, развешивая белье во дворе, остановиться на пару минут и подставить лицо жаркому летнему солнцу. Мог украдкой погладить одного из замковых котов, самого жирного и важного — моего любимчика — который позволял мне гладить себя, когда как на других людей шипел. В такие моменты зверь внутри принимался довольно мурлыкать, а я чувствовал подобие покоя. Но всегда, всегда надо мной висела тень Северного крыла. Я ни разу не подошел близко, помня приказ старшей Пак также хорошо, как уроки мамы, но это не означало, что тамошние обитатели собирались избегать меня. Однажды по главному коридору в форме стража прошел высокий мужчина с отсутствующим кончиком уха, от которого так и веяло злобой и гнилью. Все что оставалось мне — это вжаться в стену, затаив дыхание, да молиться богам. Человек прошел мимо, не удостоив ни взглядом, ни поворотом головы, словно перед ним и правда никого не было. Пожалуй, впервые в жизни это было даже хорошо. А еще я слышал вой. Каждую ночь, если быть точнее, но каждый раз разный: то далекий и печальный, то близкий и властный, заставляющий все нутро сжиматься от первобытного страха и странного почтения. Кошка внимательно прислушивалась, будто размышляла над чем-то, а в груди шевелилось непонятное чувство — что-то вроде тоски по чему-то дикому, сильному и свободному. Заслышав вой, я переставал плакать, прижимал печального кролика к груди и просто слушал. Полгода крыши над головой, регулярной еды и чистой одежды — это был рай по сравнению с переулками Тяжелой доли, но внутри было пусто, словно чего-то не хватало. Я был чистым, сытым и несчастным. Всего лишь призрак, бесшумно скользящий по коридорам огромного чужого замка, не находя себе места нигде. Здесь не приходилось волноваться о холоде, голоде или месте для сна. Здесь мне впервые удалось ощутить какого это, когда о тебе заботятся и улыбаются так тепло, словно рады тебя видеть. Здесь же узнал, что неприкаянному нигде полукровке не суждено получить желаемого. Цена за место в замке оказалась непомерно высокой. Дни продолжали сливаться в одно серое утомительное пятно, похожее на мутную воду в моем ведре после мытья полов, но в последнее время в привычную рутину вплелось нечто новое — ощущение общего напряжения. Воздух в замке стал гуще, заряженным каким-то немым ожиданием. Я чувствовал это всем своим существом: шерсть на ушках и хвосте поднималась дыбом без причины, а кошка ворочалась в приступе беспокойства. Слуги сбивались в кучки в углах коридоров и о чем-то старательно шептались, но едва я приближался, как они тут же стихали, ожидая моего ухода. Быть невидимкой не так уж плохо, но иногда стена молчания вокруг меня была прочнее каменных стен замка и ранила куда сильнее кулаков булочника. Узнать что-либо было не у кого, да и спросить не посмел бы. Ждать пришлось недолго, однажды все прояснилось на утреннем построении. Обилие людей, зловонный запах и духота помещения морально убивали и без того хлипкие нервы, в следствие чего хотелось поскорее выйти на улицу. Старшая Пак стояла перед нами на этот раз точно ожившей статуей, в глазах которой читалась не столько привычная суровость, сколько крайняя озабоченность и нервозность. Она раздавала задания, и каждое ее слово звучало резко, как удар хлыста. — Чхоним, Западное крыло! Все зеркала и окна вымыть до блеска, чтобы граф видел в них свое отражение, а не твою смутную рожу! Минсо, Каджон — конюшня! Выдраить там даже потолки, чтобы ни один важный нос запаха не почуял! — ее тяжелый взгляд прошелся по шеренге и вперился в меня. Она смотрела долго, пристально, будто оценивала последнюю скотину на рынке, раздумывая, можно ли мне доверить такую работу. — Чонгук, главные коридоры. От парадной лестницы и до дверей Северного крыла. Полы вымыть, ковры скатаешь и постелешь заново, все должно сиять от блеска. Малейшая соринка — и твоя шкура пойдет на тряпки. Внутри все оборвалось и провалилось в глубокую бездну отчаяния. Главные коридоры? Это была привилегия, наказание и несбыточная мечта одновременно. Их всегда мыла Чхоним, она носилась там с таким видом, будто чистила трон для божества, а не полы натирала. Почему я? Ответ пришел немедленно, обрушившись на всех, как глыба льда на голову. Старшая Пак обвела всех взглядом, в котором читалось обещание скорой расправы в случае промаха. — Для тех, чей мозг не варит от ежедневной тупой работы, объявляю! Эта паршивая болезнь, что свалила ползамка, сильно подпортила мне жизнь, а на носу светское мероприятие. Его светлость ожидает важных гостей. Рук не хватает катастрофически. Так что будете вкалывать, как каторжные, и молиться, чтобы вам выпала честь выслужиться, — объявила она и оскалила желтые зубы. — Но запомните: награда за усердие будет отмерена ровно той же мерой, что и расплата за провал. Один косяк, один чих мимо тряпки — и сгниете в сырых подвалах, где даже крысы дохнут со скуки. Вопросы? Разбежались! Вопросов не было. Была только тихая, всепоглощающая паника, что свинцовой тяжестью опустилась в желудок и свела его в тугой, крайне болезненный узел. Словно во сне, я взял ведро, щетку да тряпки — свои жалкие орудия труда — и поплелся на голгофу. Главные коридоры были другими: высоченные сводчатые потолки, украшенные кованными люстрами, на стенах гобелены со сценами охоты, где свирепые волки разрывали жертву, массивные двери, за которыми решались судьбы людей. Даже воздух здесь был другим: в нем не пахло мылом и потом, здесь пахло властью, старым деревом, воском для полировки и чем-то неуловимо-притягательным. Я работал как одержимый, вжимался в холодный камень, стараясь стать его частью, тенью, пятном. Туту мирно посапывал в глубоком кармане пиджака — из-за скрюченного положения форма еще сильнее висела мешком на мне, полностью скрывая кролика, и это было единственным утешением. Страшась оставлять его одного в каморке, где дверной замок вызывал больше сомнений, чем доверия, я брал его с собой. Каджон был здоровым и злопамятным, Минсо мог использовать это и заманить меня в ловушку, чтобы исполнить свои грязные угрозы. К обеду силы закончились: глаза слипались, в висках стучало, спина горела сплошным огненным пятном и пальцы, сведенные судорогой, плохо разгибались. Я пропустил обед, не было ни сил тащиться через ползамка в столовую, ни времени. Мысль о том, что разъяренная старшая оставит меня здесь доделывать работу до утра, заставляла двигаться быстрее сквозь боль и изнеможение. И вот он, последний рубеж. Коридор, упирающийся в ту самую огромную дверь, ведущую в Северное крыло. Прямо на темном дереве был вырезан герб дома Ким — два переплетенных волка. Каждый раз, когда я смотрел на него, то никак не мог понять: они сцепились в вечной борьбе, показывая силу и стойкость врагам, или это символ единства, означающий процветание и вечную верность паре? В любом случае я находился в нескольких шагах от самого опасного места в замке. Сердце принялось колотиться с такой силой, что его громкий и панический стук отдавался где-то в ушах. Воздух здесь был пропитан множеством запахов, но уловить что-то конкретное не удавалось, все они сливались в один большой и непонятный. Напряжение сковывало все мое тщедушное тельце, но работу никто не отменял, а гневное лицо Пак Чагам маячило перед глазами. Я кое-как откатил тяжелый багровый ковер к краю стены и принялся намывать каменные плиты, заливаясь потом от усердия и усталости. Если выполню работу неидеально, то наказания точно не избежать. Когда старшая находилась в дурном настроении, то пощады от нее ждать не стоило. К концу дня каждый сантиметр моего тела дрожал от напряжения. Я выложился на полную, выжал себя досуха, как ту самую грязную тряпку. Осталось только закатить ковер на место и бежать. Бежать отсюда, подальше от этой давящей двери. Я засучил рукава, вцепился в тяжелый валик и потянул на себя, раскатывая его обратно по полу. Облегченный выдох сорвался с губ, дело было сделано и можно наконец-то отдохнуть. Взяв жестяное ведро, полное грязной воды, я поплелся прочь отсюда, вот только не рассчитал одного — собственную возросшую неуклюжесть от скопившейся усталости, из-за чего споткнулся о свои же ноги, едва удержав равновесие, но мокрая ручка ведра все же умудрилась выскользнуть из ослабевших пальцев. Влажный шлепок от столкновения воды с полом, громкий лязг металла об камень — звуки оказались чересчур громкими в звенящей тишине. Ведро с грохотом покатилось по идеально чистому полу, оставляя за собой широкую грязную дорожку. Вода мгновенно впиталась в дорогой ковер, расползаясь уродливым бурым пятном. И тут же, будто выплюнутый самим моим ужасом, из кармана выпал Туту. Мой бедный, одноухий, самый родной в мире кролик жалко шлепнулся прямо в лужу, замарав грустную мордочку грязной водой. Во мне что-то оборвалось. Громкий, жалобный, по-звериному тонкий визг вырвался из груди. Горячие слезы хлынули ручьем, заливая глаза. — Нет-нет-нет! Только не это! Я рухнул на колени, не чувствуя боли от жесткого удара об пол. Весь мир сузился до этой уродливой лужи, до этого позорного пятна, до мокрого и оскверненного Туту. Я залепетал что-то бессвязное, бормоча извинения в пустой безразличный коридор, в закрытую дверь, в грязного кролика. Схватив ближайшую тряпку, я начал лихорадочно тереть дорогой ковер, лишь больше размазывая грязь, увеличивая пятно и делая еще хуже. В панике даже не услышал, как открылась злосчастная дверь, а скорее почувствовал это. Воздух еще сильнее сгустился, стал более тяжелым и плотным, его буквально распирало от напряжения, как перед ударом молнии. Запах изменился, в нем появилась доминирующая нота: аромат дикого леса, холодного ночного ветра и чего-то невероятно сильного, животного. Это был запах, от которого все подобралось и сжалось изнутри от ужаса. Кто бы там ни был передо мной, это был очень опасный человек. Зверь также подвывал, показывая, что мы не враги. С трудом преодолев оцепенение, я осторожно поднял голову. В проеме двери, заполняя собой его целиком, стоял он — граф Ким, владыка Северных земель. Я видел господина лишь мельком, издалека, только тогда, когда он проходил по коридорам замка. Вблизи же мужчина оказался… впечатляющим. Не просто высоким и статным, а мощным, как вековой дуб. Он выглядел как живое воплощение незыблемой силы, одетый в простые черные брюки и темную рубашку с расстегнутым воротником и закатанными до локтей рукавами, обнажающими жилистые предплечья. Черные, как смоль, волосы, резкое лицо с высоко очерченными скулами и волевым подбородком дополняли образ. Но главное — это глаза, что горели понизительным алым огнем, как у самого могущественного и свирепого волка из маминых страшных сказок. И эти глаза, бездонные и всевидящие, были прикованы ко мне жалкому, плачущему, сидящему в грязной луже существу. Мужчина не двигался, не произносил ни звука. Он просто стоял и смотрел. Тяжелый изучающий взгляд скользнул по моему заплаканному, перекошенному ужасом лицу, по дрожащим, прижатым к голове ушкам, по сгорбленной тщедушной фигурке на полу возле грязной лужи и мокрому кролику среди всего этого хаоса. Потом его ноздри — красивые, четко очерченные — слегка дрогнули и расширились, вбирая воздух, вбирая мой запах. Запах страха, дешевого мыла, слез, пота и чего-то еще, чего я сам в себе не знал и не чувствовал. И кошка внутри на это не зашипела, не съежилась от страха. Она замерла в немом, почти мистическом благоговении. Мы оба чувствовали его титаническую силу, его превосходство над нами. Во мне что-то откликнулось на этот запах, что-то дикое, давно забытое, забитое голодом и страхом. Я попытался хоть что-то сказать, издать хоть какой-то звук, оправдаться. Из пересохшего, сведенного спазмом горла вырвалось лишь сдавленное мяуканье. В этот самый момент в дальнем конце коридора раздался оглушительный топот и истошный крик старшей Пак. — Чонгук! Гнусный, бесполезный ублюдок! Я так и знала! Я сейчас же… — она влетела в коридор, вся багровая от гнева и ярости, но, увидев фигуру в дверях, замерла на месте, словно наткнулась на невидимую стену перед собой. Все напускное величие испарилось в один миг. Лицо женщины стало мертвенно-бледным, глаза округлились от понимания своей и моей ошибки. — В-ваша светлость! Простите, тысячу раз простите! Этот никчемный полукровка, я сейчас же его накажу! Выпорю! И прогоню прочь из замка! Старшая кланялась так низко, что ее голова почти касалась пола, а голос срывался на полувизг-полукрик. В удушающей нас атмосфере что-то снова переменилось. Аура графа, и без того невыносимая, стала еще более давящей. Алые глаза, что до этого внимательно изучали меня, сузились, превратившись в две узкие пылающие гневом щелочки. Во взгляде господина появилась нота недовольства? Холодной тихой ярости? Не против лужи, не против шума, а против чего-то другого. Он медленно, словно нехотя, перевел свой взгляд с моей тщедушной тушки на женщину. Казалось, этот взгляд мог испепелить ее на месте. Граф впервые заговорил своим низким, невероятно бархатным и лишенным всяких эмоций голосом: — Наказания не требуется, он свободен. Уберите беспорядок, — и резким, отрывистым движением подбородка указал на лужу с ведром. Пак Чагам застыла с открытым ртом, не в силах осознать услышанное. Я сам не верил своим ушам. Это какой-то сон? Издевательство? — Но, ваша светлость, полукровка ведь… — Он может уйти, — голос господина нисколько не повысился, наоборот, стал тише и от этого в тысячу раз опаснее, но для меня это прозвучало как долгожданное спасение. Старшая сглотнула, отрывисто кивнула и чуть не сложилось пополам снова. — Х-хорошо, ваша светлость, как прикажите, — она повернулась ко мне, на искаженном лице снова расцвела ярость от переживаемого унижения. Пак Чагам прошипела сквозь стиснутые зубы. — Исчезни, и чтобы я тебя не видела до завтрашнего построения. Ну, чего расселся, вали отсюда! Мне не нужно было повторять дважды. Я вскочил на подкашивающиеся ноги и помчался прочь, не чувствуя под собой опоры. Столь жалкое бегство не укрылось от изучающего взгляда графа, прожигавшего мою спину насквозь. Уже почти добежав до поворота, я услышал голос господина, что обращался к старшей: — Управляющего Кана ко мне, немедленно. Буду у себя в кабинете. — С-сию минуту, ваша светлость! Все будет сделано в кратчайшие сроки! — Пак Чагам могла только послушно кивать, не осмеливаясь повторить свою глупость. Затем послышался глухой хлопок — дверь в Северной крыло закрылась — и почти сразу же следом четкие ритмичные шаги. Не торопливые, как мои, а уверенные и полные силы. Они не удалялись, а казалось преследовали меня. Звук от их тяжести разносился эхом по всему коридору. Господин шел в свой кабинет, но мой воспаленный разум воспринимал это как преследование. От страха и тревоги, не видя ничего перед собой, я бежал по лестницам и коридорам, пока не ввалился в свою каморку. С силой закрыв дверь, я прислонился к ней спиной, стараясь восстановить дыхание. Только сейчас, в относительной безопасности, до меня начало доходить, что произошло. Ужас перед старшей Пак, шок от встречи с графом, его необъяснимое помилование, этот изучающий взгляд… Что это было? Граф смотрел так пронзительно, что казалось, будто он видит саму суть вещей. Господин определенно заметил Туту и мою панику, грязное пятно на ковре и лужу рядом. Он заметил абсолютно все, ничего от него не укрылось, и не отвернулся. Кошка не шипела, она лежала, прижавшись к самому нутру, и мурлыкала. Глухо, прерывисто, испуганно, но мурлыкала. Ей понравилось? Его внимание? Его сила? Или этот запах — сильный запах звериного мускуса — что все еще стоял в носу, смешавшись с запахом грязной воды и собственного ужаса? Почему господин меня пощадил? Заступился перед старшей Пак? Никто и никогда не заступался за меня, кроме мамы. И это было так приятно — чувствовать защиту. Наконец последнее: зачем господин позвал управляющего? Из-за меня и этого беспорядка? Холодный ужас вновь сковал внутренности. Что со мной теперь сделают? Вышвырнут? Отдадут Минсо и Каджону? Или что-то другое? Что-то, чего моя сущность так одновременно боялась и жаждала? Вопросы, как ураган, крутились в голове, не находя ответа, и лишь сильнее запугивали. Я сделал глубокий прерывистый вдох, пытаясь успокоиться, и инстинктивно прижал к груди Туту, чтобы почувствовать хоть каплю утешения. Но мои руки обняли пустоту. Липкая волна паники, гораздо более сильная, чем все предыдущие, накатила на меня. Я похлопал себя по карманам пиджака, по груди, по бокам — бессмысленно, кролика там не было. Где Туту? Я обернулся, дико озираясь по всей своей убогой комнате, словно так он мог появиться здесь. Но он не появился. Вывод напрашивался очень простой: я забыл его, оставил прямо там, на полу, в той самой луже, рядом с этим ужасным пятном. Мир рухнул. Вся моя бравада, все мое желание выжить, вся стойкость, что копилась все эти месяцы — все рассыпалось в прах. Потерять Туту… это было все равно что потерять последнюю частичку мамы, связывающую меня с тем временем, когда я был хоть кем-то любим. Не в силах устоять на ногах, я медленно сполз по двери на пол. Слезы, на этот раз тихие и безнадежные, беззвучно потекли по щекам, капая на грубые деревянные доски пола. Отчаяние и горе полностью охватили меня. Спасаясь, беспризорный котенок бросил то единственное, что было у него по-настоящему дорогое. Предал. Надо вернуться за Туту, но я знал, что не смогу. Вернуться туда сейчас? Подвергнуться снова тому взгляду? Столкнуться с Пак Чагам, которая наверняка еще возится в том коридоре с тряпкой и ведром в руках, с ее яростью, которая теперь никем не сдерживалась? Это было равносильно самоубийству. Или… или Туту там вообще уже нет. Старшая могла подобрать его, убирая беспорядок, и с отвращением швырнуть в мусорную кучу, как и обещала. Или, что еще хуже, его поднял граф Ким. Такая простая догадка заставила еще сильнее содрогнуться от нового витка ужаса. Его пальцы — эти длинные, наверняка очень сильные пальцы — возьмут Туту и поднесут к лицу, чтобы он смог почувствовать мой запах, запах моих слез, моей слабости. Что господин сделает после этого? Выбросит? Сожжет? Сохранит, как доказательство моей никчемности? Я обхватил голову руками, пытаясь загнать обратно кошмарные образы туда, откуда они вылезли. Теперь в кромешной тьме крохотной комнаты одиночество ощущалось намного острее, более ясно. Без игрушечного кролика я чувствовал себя никем — просто пустая оболочка, дрожащая от страха и холода. Нельзя все это оставлять просто так. Нельзя. Даже если меня за это убьют, даже если выбросят на растерзание волкам. Под покровом ночи, когда замок затих, погрузившись в глубокий сон, я выскользнул из своей комнаты и направился в сторону злополучного коридора, замирая при каждом постороннем шорохе. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его эхо разносится по всему спящему крылу. Я добрался до того самого проклятого места. Лужи уже не было, да и ковер был другой: такой же алый, такой же дорогой и новый, но уже без моего позорного пятна и кролика. Опустившись на колени, я судорожно принялся водить ладонями по полу, заглядывая в каждый угол и самую крохотную щель. Благодаря своей звериной сущности темнота была моим другом, но это все равно никак не помогло — игрушки и здесь не было. Где он? Куда они дели моего Туту? Значит осталась только старшая Пак. Она же говорила, что если увидит его, то бросит в печь. И, боги, как же она была зла на меня! Бездумно повинуясь слепому порыву, я рванул прочь от дверей Северного крыла по направлению к ее комнате. Стук в дверь. Сначала робкий, едва слышимый, затем все сильнее и отчаяннее, пока костяшки пальцев не заныли от боли. Дверь со скрипом отворилась. Пак Чагам стояла на пороге, вся заспанная и в потертой ночной рубахе с растрепанными волосами. Увидев меня, лицо ее исказилось в гримасе лютой ненависти. — Ты?! — голос прозвучал хрипло и зло. — Вошь двуногая! Ты еще и будить меня вздумал? Совсем страх потерял?! — Т-Туту… — пролепетал я, срываясь на визгливый шепот. — Простите, старшая Пак, м-может, его кто подобрал, п-принес вам… Может, он у вас? О-отдайте, пожалуйста, я все что угодно!.. Она не дала мне договорить. — У меня?! И ты решился разбудить меня из-за этой вонючей тряпки?! — старшая взревела так, что я отшатнулся. Она смотрела на меня, и ее глаза постепенно наполнялись не просто гневом, а каким-то настоящим, неподдельным бешенством. — А теперь слушай меня внимательно, тупой ты выродок. Я была к тебе терпелива, даже добра: закрывала глаза на твои огрехи, многое разрешала, давала работу по силам. Но все, чем ты мне отплатил за мою доброту — не непрекращающимися проблемами, позором перед его светлостью и непроходимой наглостью! Так что проваливай отсюда к чертовой матери, пока я тебя не прибила на месте, бесстыдная тварь! Гнев ее был столь неконтролируемым, столь искренним и праведным, что мне стало ясно — она не врет. Пак Чагам никогда не врала, в ее положении это теряло всякий смысл, и это было хуже всего. Значит, Туту исчез бесследно. Неделя, что последовала за ночным визитом к старшей и окончательной потерей кролика, прошла в тягучем ожидании чего-то. Еда стала безвкусной, сон еще больше не приносил отдыха, а насмешки троицы неразлучников отскакивали от глухой стены апатии, в которую я погрузился. Самым странным за эти дни оказалось отсутствие наказания, что должно было последовать после ночного визита и позора перед господином. Старшая хоть и ненавидела меня, но даже и не думала трогать — поведение довольно пугающее с учетом ее взрывного характера. Зато это предоставляло необходимую передышку. Однако самое необъяснимое началось после. Мои ежедневные обязанности изменились. Вместо того, чтобы заставлять драить полы, таскать тяжелые корзины или чистить нужники, мне все чаще поручали подметать дорожки во внутреннем саду — идеальная работа, пахнущей цветами и травами, а не щелочью и мылом. А еще в моей жизни появился новый человек — старый садовник. Добрый, молчаливый старичок с морщинистым, как печеное яблочко, лицом и теплыми глазами. Он никогда не кричал и не замахивался, если я делал что-то не так, а лишь показывал молча, как правильно, и иногда угощал фруктами. Старшая на утренних построениях теперь кивала ему каждый раз, когда тот приходил, чтобы забрать меня. При этом она делала это с таким видом, будто отдает не меня, а какую-то обузу, от которой сама рада избавиться. Пожалуй, для нее я действительно стал нежеланной обузой. Неразлучники, конечно же, заметили мое «особое» положение, что открывало новый простор для их воображения. Колкие и ядовитые насмешки стали еще более избирательны в своей жестокости. — Смотри-ка, кошечка на солнышке греется, — шипела Чхоним, проходя мимо меня в саду. — Хвостиком виляет, надеется, что его в господские покои возьмут. Мечтать не вредно, выродок, вредно не мечтать. Минсо же все чаще осмеливался подходить ближе, источая запах гнили и дешевой выпивки. — Скоро, киса, скоро эта карга про тебя совсем забудет, ты уже потерял ее расположение, — шипел он мне прямо в лицо гадкие слова, пальцами впиваясь в плечо так, что потом оставались синяки. — И я тогда с тобой вдоволь поиграю. По-настоящему. Сделаю из тебя настоящую девочку, раз ты так стараешься угодить всем. Я все еще не понимал, что значит Минсоково «сделаю из тебя настоящую девочку», «трахну» и другие слова. Мама этому не учила, а что в замке, что в городе, мне приходилось жить обособлено ото всех, но от тона его голоса пробирала нервная дрожь. Кошка внутри обычно шипела и выгибала спину на такие выходки, перехватывая контроль, но в последнее время и она вела себя странно. Зверь будто успокоился, перестал постоянно быть настороже, расслабился и теперь уделял до странного много внимания нашей внешности: заставлял более тщательно умываться, аккуратнее заправлять убогую форму, распутывать каждый маломальский колтун на голове и хвосте. Он будто готовил к чему-то, будто чувствовал, что прямая угроза миновала, и переключился на что-то более важное. На что? Я не понимал, но тоска по Туту росла все сильнее. А еще во мне постоянно росло это странное, крайне давящее ощущение, будто за мной наблюдают. Не злорадные или безразличные взгляды слуг, а что-то более тяжелое и неумолимое, как сгустившийся воздух перед грозой. И запах… Иногда мне чудился едва уловимый шлейф из смеси дикого леса и звериного мускуса. Он появлялся на секунду и тут же исчезал, оставляя после себя лишь смутное беспокойство и учащенное сердцебиение. Каждый раз я ловил себя на том, что втягиваю его носом, ища источник. Так продолжалось довольно долго. Я сходил с ума от тоски по кролику, колючие насмешки и угрозы кошка стала игнорировать, будто они больше не имели значения, а незримое присутствие кого-то рядом ощущалось все явственнее. Мне удавалось держаться только благодаря сломанному гребню в кармане и тихим солнечным часам в саду со старым садовником. Я был так поглощен своим горем и новой реальностью, что совсем ничего не замечал вокруг. Пока в один из дней в столовую для прислуги не вошел старший Сокджин.