Шрамы как карта домой

Нежный, заботливый, по-матерински добрый старший Сокджин, чье присутствие всегда несло умиротворение, стоял прямо здесь. Это было настолько неожиданно, что я чуть не поперхнулся постным завтраком. Обитатели Северного крыла всегда обедали отдельно в своем крыле, они никогда не питались с нами, чернью. И уж тем более старшая горничная, приближенная к самому графу. Что он здесь делал? Ответ нашелся сам собой. Его мягкий, спокойный взгляд скользнул по залу и остановился на мне. Нет, этого не может быть, мне показалось. Однако, он определенно шел в мою сторону. Я боялся поверить в это, боялся обжечься ложной надеждой, поэтому просто опустил глаза вниз, чтобы хотя бы не видеть, как выбирают не меня. Однако, легкие и уверенные шаги, вопреки мои ожиданиям, раздавались все ближе. Прямо рядом со мной остановился старший, мягкий аромат чего-то свежего и древесного окутал все пространство, заглушая какофонию из запахов кухни и людей. — Чонгуки? — голос был тихим и мелодичным. — Прости, что отрываю от еды, милый. У нас в крыле сегодня небольшая неразбериха, не хватает рук на подготовку к вечеру. Не мог бы ты помочь нам сегодня? Управляющий Кан будет очень признателен. Почему я? Здесь находились десятки младших слуг куда более опытнее, аккуратнее и лучше меня, но вопрос так и не прозвучал. Я купался в лучах драгоценного внимания, как замерзший котенок под теплым боком матери. Старший Сокджин не мог заменить Туту, но его доброта, даже если это была просто прихоть, на мгновение облегчила боль. — К-конечно, старший! Я не подведу! — он мягко рассмеялся, видя мой энтузиазм. — Я и не сомневаюсь в тебе, милый. Пойдем? — я тут же вскочил и послушно направился следом, чувствуя на себе десятки удивленных, завистливых и злых взглядов. Горничные, к которым меня вели, считались местной элитой. Они не касались мокрых тряпок, не таскали ведра, не выполняли прочую грязную работу. Девушки убирались в кабинете графа, гостевых комнатах или библиотеке, подготавливали бальные залы или обслуживали гостей на вечерах… Их обязанности можно перечислять очень долго, суть оставалась прежней — все хотели попасть туда на службу. Это был невероятный шанс, но старший, казалось, был чем-то обеспокоен. В его запахе сквозили неприятные кислые ноты. И тогда, в тишине одного из переходов, он неожиданно спросил: — Чонгуки, скажи, почему ты считаешь себя самцом? Вопрос прозвучал настолько резко и чуждо, что я от неожиданности споткнулся о собственные ноги. Люди не использовали слова по типу «самец» или «самка», считая их чем-то звериным и потому крайне оскорбительным, можно сказать даже ругательным. Вместо этого у них были свои обозначения: мужчина и женщина. — Я… я просто им являюсь, — сумбурно выпалил, уткнувшись взглядом в спину впереди идущего. — И мама так учила, что я самец. Мальчик. Старший мягко вздохнул, и этот вздох показался мне полным какой-то непонятной озабоченности. К кислому запаху прибавилось что-то, что заставляло замирать в беспокойстве. — Мамы часто ошибаются, милый. Они могут говорить не совсем верные вещи, чтобы защитить или спрятать нас от окружающих людей, — тихо сказал он и тут же мягко перевел тему, заметив мое замешательство. — Ладно, не будем сейчас об этом. Вернемся к главному — весь персонал занят подготовкой к вечеру и не поспевают за графиком. К сожалению, другие обязанности никто не отменял, так что сегодня тебе предстоит помочь с уборкой в кабинете господина. Ничего сложного, просто протрешь пыль и все. От таких слов у меня подкосились ноги. — В кабинете? Господина Кима? — мой голос сорвался на визгливый шепот. — Нет, нет, я не могу! Я все испорчу! Я!.. — Все хорошо, Чонгуки, — старший положил руку мне на плечо, что было довольно утешительно на самом деле. — Ничего страшного, не стоит так паниковать. Ты просто протрешь пыль, слышишь? Там никого нет, господин Ким сейчас на совещании с управляющим. Все будет хорошо, обещаю. Искренние заверения о том, что не произойдет ничего плохого немного притупили приступ паники, но тревожный комок в душе никуда не делся. Пришлось успокаиваться, ведь выбора у меня все равно по факту не было — младшие слуги обязаны исполнять приказы вышестоящих. По пути нам встречались другие горничные, и старший Сокджин, словно в обязательном порядке, обменивался со всеми приветствиями или уточнял про ход выполнения поручений. Каждая такая заминка заставляла мое сердце еще сильнее сжиматься от ревнивой боли. Без Туту одиночество ощущалось в разы острее, а эти девушки крали столь драгоценные крохи чужого внимания. Наконец мы дошли до пункта назначения. Старший Сокджин открыл передо мной дверь, впуская внутрь. И, ох… Что же, графский кабинет оказался именно таким, каким я его себе и представлял изначально — и в то же время совершенно иным. Огромное помещение, залитое солнечным светом, поражало воображение. Казалось, даже воздух здесь отличался от остального воздуха в замке: был более густым и терпким, в нем чувствовался насыщенный запах дорогого виски с табаком и того самого мускуса, что исходил от графа. Или я схожу с ума, или именно этот аромат преследует меня в последние дни, кружа голову. Однако же, какие только глупые мысли не лезут в мою голову. Зачем господину следить за кем-то вроде безродного котенка? Незачем. Я встряхнул головой, отгоняя от себя все дурное. Сосредоточься, Гуки, тебе надо выполнить свою работу. Вдоль стен до потолка вздымались стеллажи, ломящиеся от книг. Массивный дубовый стол, заваленный бумагами, выглядел как алтарь темного божества. Два глубоких кожаных дивана стояли друг напротив друга, а между ними невысокий столик — видимо здесь сидели просители во время личного приема графа. Величественное чучело ястреба стояло с расправленными крыльями и стеклянными, до жути пронзительными мертвыми глазами. Абсолютно все здесь дышало силой и властью. Я оказался не просто в личной комнате высокопоставленного человека, а в логове опасного зверя. — Вот, Чонгуки, — старший указал на тряпку. — Протри все деревянные поверхности: полки, стол, диваны тоже нужно. Я скоро вернусь. И вышел, закрыв за собой дверь, оставляя меня одного в святая святых, где я опасался даже дышать. Зато моя кошка была полностью довольна подобным исходом и издавала глубокое урчание. Ну, хоть кто-то из нас двоих радовался, неприятно было одно — странное поведение собственного зверя. Как бы там ни было, надо постараться как можно лучше выполнить поручение. Разочаровывать старшего не хотелось еще сильнее, чем злить старшую Пак. Взяв тряпку в руки, я принялся за работу, двигаясь медленно и осторожно, чтобы случайно не уронить ничего. К каминной полке подходить не очень-то хотелось — там все еще стояло то жуткое чучело, — но было необходимо. Затем мой взгляд упал на книги. Их было так много. Тысячи, десятки тысяч историй, знаний, слов, запертых в многовековые фолианты. К сожалению, грамотность не относилась к моим достоинствам. Но здесь, в этой тишине, они манили меня. Я немного отошел назад, чтобы охватить взглядом весь масштаб личной библиотеки господина, но спиной наткнулся на нечто мягкое. Испуганно отпрыгнув, я задел хвостом краешек рабочего стола, и несколько листов бумаг, что до этого лежали аккуратной стопкой на самом краю, съехали на пол с мягким шуршащим звуком, рассыпавшись веером. Нет. Нет-нет-нет! Глупый, неуклюжий Гуки! Я рухнул на колени и начал судорожно собирать их, пытаясь вспомнить, в каком порядке они лежали. Листы были исписаны острым каллиграфическим почерком, усеяны странными схемами и формулами. Я все испортил и граф убьет меня. На этот раз точно убьет. Словно в ответ на мою панику, дверь кабинета беззвучно открылась, впуская внутрь нового человека. — Ловкость, кажется, не твоя сильная сторона, — прозвучал голос. Низкий, басистый, с легкой хрипотцой голос без малейшего намека на раздражения. Я замер, не в силах пошевелиться, и мог лишь бессильно сжимать в дрожащих пальцах листы бумаги. Запах усилился в сто крат, заполняя собой все вокруг и лишая меня всякой воли. Как там говорила старшая Пак? «Не дыши, не кашляй, не чихай, не думай. Мозги — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить возле него», — кажется как-то так. Вот уж действительно роскошь. Я медленно поднял голову. Граф Ким стоял всего в нескольких шагах от меня, прислонившись к косяку двери. Он был без сюртука, как и в первую нашу встречу, и в точно такой же темной рубашке, расстегнутой на пару пуговиц. Его руки были скрещены на груди, а алые глаза прикованы ко мне. Он смотрел на меня с интересом, как хищник, наблюдающий за забавными потугами добычи, а я мог только смотреть на него в ответ, широко раскрыв глаза. Господин не злился, не кричал, а просто наблюдал за мной. Даже не знаю, что из этого страшней: отсутствие негативной реакции или столь пристальное внимание. Затем он опустил руки и медленно, с некой хищной грацией, подошел ко мне. Каждый его шаг отдавался громоподобным звоном в ушах. Господин наклонился, и его большая, невероятно горячая ладонь легла поверх моей, заставляя разжать пальцы и выпустить помятые листы. Страшно. Если я сейчас ударюсь лбом об пол в низком поклоне, то смогу ли избежать наказания? Возвращаться в город не хотелось, хотелось остаться, но и в пасть к волкам не особо тянуло. — Ну-ну, не рви их, — низкий мужской голос прозвучал прямо над мягким кошачьим ушком, успокаивая. — Они мне еще понадобятся. Господин взял бумаги, а потом обхватил меня за локоть и поднял на ноги с такой невероятно легкостью, словно я ничего не весил, когда как другая его рука сразу же легла на талию, зафиксировав рядом с собой. Прикосновение было твердым, но не грубым. Оно не причиняло боли, как захваты Пак Чагам или Минсо, и было аккуратным, словно господин тщательно контролировал свою силу, чтобы не причинить боль. Было несколько унизительно осознавать такую разницу в нашей силе — если бы я захотел, то не смог бы вырваться из захвата. Мужчина чуть наклонился вперед, обжигая горячим дыханием чувствительную кожу шеи. Я замер, не в силах пошевелиться. Затем он медленно, неторопливо скользнул носом вверх прямо к покрасневшему ушку, глубоко вдыхая. Меня наглым образом обнюхивали, но это было так смущающе, так по-трепетному правильно. Тело, что никогда до этого не знало таких прикосновений, отреагировало само — голова непроизвольно наклонилась вбок, обнажая шею, чтобы подставить ее для этого до безумного ритуалу. Внутри, в самой глубине, что-то теплое и предательское дрогнуло. Что происходит? Зачем господин это делает? Почему я чувствую себя так странно — испуганно и приятно одновременно? Но из моих губ вырвался лишь жалкий, сдавленный шепот, больше похожий на писк: — Г-господин… П-простите, я… Граф отстранился, но его рука по прежнему лежала на моей талии, словно обозначая территорию. — Ты думаешь, я зол? Я сглотнул ком в горле и зажмурился. Меня абсолютно дезориентировало чужое спокойствие в такой ситуации. — Н-нет… Я не знаю. Я не хотел, простите… — Самка должна уметь читать настроение своего альфы, — у меня перехватило дыхание, слово «самка» из этих уст прозвучало так же естественно, как и у старшего Сокджина слово «самец». Оно обожгло, унизило и странным образом возвысило, наделив каким-то новым, более правильным статусом. — Ты не ошибаешься. Я не зол. Граф отпустил меня, и я почувствовал пронзительное чувство утраты. Его прикосновения были пугающими, но в них была какая-то необъяснимая правота. Господин прошел к столу и начал разбирать устроенный мной беспорядок. Я стоял как вкопанный, не зная, что делать. Меня не прогоняли, но и не наказывали, помогли подняться и даже, кажется, похвалили? Дыхание сбилось, я старался дышать как можно глубже, чтобы унять дрожь в коленях. Выходило из рук вон плохо, никак не получалось успокоиться. Что теперь будет? Через некоторое время господин пощадил меня, прерывая неловкую — видимо, только для одного испуганного Гуки — тишину, но от бумаг так и не оторвался: — Тебе понравились книги? Я вздрогнул, будто меня поймали на воровстве. — Вы видели? К-как долго? Мужчина поднял на меня взгляд. Алые глаза были до возмутительного невозмутимо спокойны. Он снова принюхался, совсем по-звериному, и эта аналогия, такая странная и неуместная для применения к людям, вдруг показалась мне единственно верной, но тем не менее все равно ошибочной. Господин — человек. — Самки должны отвечать на вопросы своего альфы, а не задавать их, — сказали терпеливо, словно объясняя какую-то непреложную истину неразумному ребенку. — Повторяю: тебе понравились книги? Кто такие альфы? Почему граф снова называет меня самкой? Вопросы вихрем крутились в голове, но так и остались без ответа. Мне уже сделали замечание один раз, не хотелось бы нарываться еще и на второе. Поэтому я просто опустил голову, чувствуя, как горят щеки. Благо хоть не перед всеми опозорился, как в коридоре. Правда, с другой стороны, опозорился я опять-таки перед господином. Стыдоба. — И-извините, они очень красивые. Я не умею читать, это слишком сложно, так что просто любовался. Извините, еще раз. Господин кивнул, как будто это было именно то, чего он и ожидал услышать, и вернулся к документам. — Садись. Я замер, не веря своим ушам. Сесть? В его кабинете? При нем? На этот невероятно дорогой диван? — Я… я постою, господин! Он не настаивал. Минуты медленно потянулись друг за другом, наполненные лишь шелестом листов бумаги и бешеным стуком сердца. Я украдкой наблюдал за ним, за его профилем — резким, аристократичным, невероятно мужественным, и невольно сравнивал со своими чертами лица: плавными, мягкими, несколько женственными. Господин был сосредоточен, могущественен и прекрасен в своей силе. В конце концов, устав стоять так долго без движения, мои ноги сами подкосились, и я почти бессознательно рухнул на ближайший диван, уткнувшись взглядом в собственные колени. Действительно, стыдоба. Если мне удастся дожить до конца этого дня, не опозорившись еще сильнее, — это будет настоящее чудо. — Вот видишь, — раздался голос, и в нем снова звучала та же странная, почти укоризненная мягкость. — Самки всегда инстинктивно ищут комфорт. Набравшись смелости, я робко возразил: — Я самец, господин. Воздух в кабинете мгновенно изменился. Он не стал более угрожающим — вовсе нет, — но он словно сгустился, потяжелел. Я вздрогнул, чутко реагируя на малейшее изменения. Господин оторвался от бумаг. Глаза, что до этого были спокойными, вспыхнули в раздражении. Лучше бы они и дальше оставались до возмутительного невозмутимыми, только зря жаловался. — Ты ошибаешься, самка, — на последнем слове голос неожиданно по-звериному захрипел. Кажется, я увидел клыки? — Будь ты самцом, в ту ночь тебя бы разорвали, а не проводили до замка. И затем граф снова вернулся к бумагам, словно ничего не произошло, когда как я сидел, парализованный ужасом. Как он узнал? О волчицах, о моем пребывании в лесу? Я ведь никому не рассказывал! Никому, кроме старшей Пак. Значит, она доложила? Но зачем? В голове все перепуталось. Кошка внутри почему-то не разделяла моей паники. Она была спокойна, почти умиротворена, ей было безразлично, что нас поймали. Казалось, в этот момент она была больше озабочена тем, как я выгляжу или веду себя. Прошло еще несколько бесконечно долгих минут, прежде чем господин наконец-то смог разобрать весь беспорядок. Он откинулся в кресле, положив руку на подлокотник, и уставился на меня ничего не выражающим взглядом. — Подойди. Я тут же подорвался с дивана и подбежал, замирая в двух шагах от стола. Граф все так же пристально смотрел на меня, но на этот раз с легким одобрением. Что происходит? — Хорошая самка, послушная, — по щекам разлился жаркий румянец. Гуки похвалили! — Неуклюжа, но старательна. Последнее хорошо, первое плохо — можешь пораниться. Будь аккуратней. Я отрывисто кивнул. Господин, кажется, остался доволен ответом. Затем он открыл ящик стола, доставая оттуда небольшую шкатулку из темного дерева с серебряной инкрустацией, и протянул ее мне. — Держи. Обойдя стол, я нерешительно взял драгоценность в руки, сильнее сжимая пальцами гладкую поверхность. Вещица оказалась довольно увесистой, хотя совсем таковой не выглядела. — Что мне с ней делать, господин? — прошептал я, сбитый с толку. Шкатулка, бесспорно, была прекрасна, но для безродного котенка абсолютно бесполезна. Господин издал короткий тихий звук, похожий на смешок. Его ладонь легла на мое бедро, а пальцы слегка сжали мягкую плоть. У меня перехватило дыхание, в глазах помутнело от этого простого, но такого интимного жеста. Место соприкосновение наших тел горело огнем. — А что обычно делают со шкатулками, маленькая кошка? — спросил он, и в его голосе прозвучала какая-то неведомая мне доселе интонация: снисходительная и в то же время поощряющая. Голова шла кругом от нашей близости, от его запаха, от тяжести шкатулки в руках, от всей ситуации в целом. — Открывают, господин. — Так открой. Мои пальцы дрожали, когда я нажал на маленькую серебряную защелку. — Ах! — пораженный выдох сорвался с моих губ, глаза мгновенно наполнились предательскими слезами. В шкатулке на мягкой бархатной подушечке лежал Туту. Но это был не тот грязный, порванный, несчастный кролик, которого я потерял. Он был чистым. Не белоснежным, каким я помнил его из самого раннего детства, а скорее цвета выгоревшего холста. Второе ушко было аккуратно, с невероятной тщательностью пришито на место, а наполнитель больше не вылезал клочьями. Все заплатки, что уже отчаянно цеплялись за жизнь, также кто-то обратно закрепил на место. И я узнавал каждый лоскуток — это были те же самые кусочки ткани, что когда-то в прошлом пришивались детскими неумелыми руками. Игрушка не стала новой, кролик по-прежнему оставался старым и потрепанным годами. Однако, теперь он был исцелен. Самую ранимую, детскую часть меня не высмеяли, не уничтожили. Заместо этого ее приняли, защитили и возвратили обратно мне. Обычно всегда печальная улыбка кролика теперь казалась чуть более счастливой. — Туту, прости меня… Прости, что бросил, что потерял! Я не хотел! Громкое надрывное рыдание вырвалось из моей груди. Бережно, как самое дорогое сокровище в мире, я вынул игрушку из шкатулки и прижал ее к своей щеке. Кролик пах мылом, господином и чем-то знакомо-древесным. Кажется, это был запах можжевельника. — С-спасибо… — я захлебывался слезами. — Спасибо, господин! Я… я… — Посмотри на меня, Чонгук, — произнес он тихо. Господин поднял руку и положил другую свою ладонь мне на щеку, большим пальцем осторожно стирая слезы. Ладонь оказалась шершавой, но на удивление нежной. Я зажмурился, пытаясь безуспешно сдержать поток слез, и все же открыл глаза. Передо мной все расплывалось из-за мутной пелены от влаги. — Н-не трогайте, не надо… — Я сам решу, что мне делать с тобой, самка. Или ты другого мнения? — Н-нет, не трогайте, Гуки мокрый, вам будет противно-о-о, — я не мог сам отстраниться от руки, не мог толком воспротивиться чужой воле. Меня так редко касались не с целью сделать больно, но и мысль, что граф вот-вот осознает все и отдернет руку, убивала. Оборотни мерзкие, противные. Прикоснешься к ним и обязательно заболеешь. Сразу же после этих слов послышался недовольный рык: — Перестань нести чушь и посмотри на меня. Ах, как же просто господин отверг саму мысль о том, что прикосновение ко мне может быть чем-то грязным или нечистым. Я теснее прижался щекой к обжигающе горячей руке, продолжая плакать и вдыхать запах Туту, не в силах остановиться. На этот раз у меня получилось разглядеть хоть что-то сквозь пелену слез. — Оказывается, моя самка, ко всему прочему, еще и слишком ранима, слишком чувствительна, — господин не был раздражен или зол, и от этого стало чуточку легче на душе. — Чонгук, ты принимаешь мой подарок? Я исступленно закивал, теснее прижимая к щеке спасенного Туту. Разве мог быть другой ответ? Другой исход? Слова застревали в горле, превращаясь в сдавленные всхлипы. Как же я был благодарен господину в этот момент. Сверху послышался довольный волчий рык, полный глубочайшего удовлетворения. Мой зверь издал ответное урчание, вторя ему. Альфа угодил нам. Он заботится о нас. — Неужели мой подарок настолько обрадовал тебя, что ты все никак не можешь успокоиться? Если тебе так дорога эта игрушка, то тогда не стоит так горько плакать. Я могу подумать, что ты отказываешься от своего решения, — граф поднялся со своего места и в следующий момент произошло то, чего я никак не мог ожидать. Сильные руки притянули меня к крепкой мужской груди, обнимая — одна рука легка на спину, другая на затылок. Тепло его тела, его запах, его сила — все это обрушилось на меня лавиной из чувств и ощущений. Едва ли достающий до его плеча, такой маленький, такой хрупкий на его фоне. Я опустил Туту ниже и зарылся лицом в рубашку господина, прежде чем разреветься с новой силой. Это объятие было ужасно в своем разрушительном влиянии на меня, оно давало ложное чувство безопасности, надежду на то, что безродный котенок может быть еще кому-то нужен. Мерное дыхание, касавшееся моей макушки, сильные руки, не оставлявшие шанса на побег, и твердость мужской груди, так непохожую на мою, — я чувствовал все это и становился зависимым. Слезы постепенно иссякли, оставляя после себя пустоту и щемящее чувство успокоения. Я стоял, согретый за долгие годы, и не решался обнять в ответ. Вдруг покажусь слишком навязчивым? Слишком жадным до ласки? Быть может, если я буду вести себя смиренно, то меня одарят еще один единственный раз? Господин прикасался ко мне и при этом не испытывал отвращения, как многие люди. Жадность и жажда принятия все сильнее прорастали внутри. Мне так много хотелось, но как это получить? Я решился лишь немного, еще теснее прижаться к господину, надеясь, что мне простят столь вопиющую наглость. В ответ, будто почувствовав мою нужду в этом, меня сжали чуть крепче в объятиях. Господин снова вдохнул мой запах, и я почувствовал под щекой слабую вибрацию, исходящую из его груди. Похоже, моя выходка понравилась графу. Какое-то время мы так и стояли молча, прижимаясь друг к другу, но ничего не может длиться вечно. Потеря тепла, когда от меня отстранились, была катастрофической. Мне не понравилось это чувство, поэтому я требовательно захныкал. Куда ушел альфа? Пусть он вернется! Чьи-то ладони легли мне на плечи, выводя из транса. — Я старался, — в алых глазах вспыхнул какой-то новый, хищный огонек. — Разве самка не должна отблагодарить своего альфу? Господин говорил так, как никогда не говорят с прислугой, но мне было все равно. Я был слишком глуп, слишком неопытен, чтобы понимать условности и тонкости общения, так что просто с готовностью закивал, видя перед собой того, кто вернул мне Туту и утешил. — Да, господин! Конечно! Граф выглядел довольным. Он отпустил мои плечи, повернулся к столу и взял аккуратно сложенный сверток ткани, протягивая мне. Я осторожно положил кролика обратно в шкатулку, чтобы принять новый подарок. Ткань из иссиня-черного бархата оказалась невероятно мягкой и приятной на ощупь. Я вопросительно посмотрел на господина. — Ты наденешь это. Сейчас же, — только по одной лишь интонации можно было понять, что возражения не принимаются. Я покраснел до корней волос, а сердце бешено заколотилось в груди. — Н-надеть? Прямо… прямо здесь? — я запинался, пытаясь найти слова для отказа. Мне было неловко, стыдно. Раздеться при ком-то? Но так ведь нельзя! А что если он увидит мою грудь? — Ты приняла подарок, — голос господина стал тише, но от этого еще более властным, пробирающим до самых мурашек. — Согласилась отблагодарить. Ты не можешь отступить, самка, твой альфа хочет видеть тебя в этом. Я не осмелился снова возразить, поэтому лишь молча кивнул, чувствуя, как подкашиваются ноги. Меня путало то, как господин называл себя альфой, а меня самкой, как обращался ко мне как к девочке, но в любом случае это не отменяло его правоту. Я согласился на награду, а значит, сейчас нужно было найти хоть какое-то укрытие. Но какое — вопрос отдельный. Ширмы нет, у камина с книжными полками не спрячешься, если выберу диван, то придется стоять либо лицом к графу, либо в профиль — так и так грудку и постыдное местечко видно. И тут мой взгляд зацепился за невысокий столик: там можно было оставить сверток, а самому встать спиной к мужчине. Идеально. Я тут же подошел к нему, чувствуя на себе прожигающий взгляд. Мои пальцы дрожали все то время, пока они тянулись вниз к башмакам и развязывали шнуровку на них. Грязная, убитая временем обувь смотрелась особенно уродливо среди всего этого богатства. Затем настала очередь застежки на брюках. С тихим шуршанием штаны упали на пол, образовав вокруг лодыжек груду грубой ткани. Я перешагнул через них, тяжело дыша. Мне кажется, или в кабинете стало душно? Жилетка с рубашкой, неожиданно, оказались отдельной проблемой. Вредные пуговицы не хотели выскальзывать из петель, грубое сукно болезненно натирало грудь, из-за чего мои движения стали более дерганными. И без того смущающая ситуация переходила в разряд «очередной позор». Наконец ткань сползла с плеч, и мучениям пришел конец. Правда, теперь я стоял почти голым — в одних лишь поношенных трусиках да носках, — и чувствовал на себе прожигающий взгляд. Стало неловко: моя талия была слишком тонкой для мужчины, но и не такой изящной, как у девушек — слишком угловатой. Лопатки выпирали, позвоночник проступал под кожей четкой ниточкой, только мягкий низ живота чуть выпирал спереди. Я взял в руки сверток, рассматривая его, и старался не думать о глазах, что жадно пожирали меня сзади. Подарок, как оказалось, был абсолютно точно женским. — Господин, почему здесь юбка и корсет? — голос дрожал от смущения. Чье-то жаркое дыхание неожиданно опалило мою оголенную спину. — Ах! — прозвучало в тот момент, когда кончики загрубевших пальцев коснулись меня и плавно скользнули от лопаток вниз, остановившись у основания хвоста. Взвизгнув, я инстинктивно выгнул спину, подставляясь под прикосновение. Руки сами отпустили сверток и потянулись вверх, чтобы прикрыть обнаженную грудь. — Потому что юбка подчеркивает изящные изгибы твоего тела, недоступные самцу. Смягчает линию бедер. Открывает взгляду изнанку коленей — невероятно уязвимое и прекрасное место. — Г-господин Ким, постойте, что… — вырвался прерывистый, испуганный шепот. — Тихо, — приказали мягко, и я послушно замолк. Сухие губы коснулись холки в легком поцелуе, а затем сразу прихватили кожу на ней, обозначая и пробуя на вкус. Волна острого желания незамедлительно прокатилась по всему моему телу, оседая где-то внизу тяжким грузом. Голова склонилась вниз, давая лучший доступ для… Чего? Ах, что-то не так. Что-то совершенно точно не так. Альфа выпустил холку из захвата лишь для того, чтобы в следующий момент провести по ней языком и сильнее прихватить зубами. — Мн-гх! — жалобный стон, больше похожий на скулеж, вырвался наружу, а в уголках губ собралась слюна. Мне не нравится! Не нравится! Мне так невероятно стыдно от этой слабости, от этих звуков! Я захныкал, слабо пытаясь вырваться. — П-пожалуйста… хватит… Альфа отпустил меня с тихим вздохом. Место, которое он кусал, теперь требовало ласки. — Настаиваешь, что самец, а отзываешься, как самая нежная самка. Господин отошел и облокотился о стол, продолжая наблюдать за мной. Сгорая от стыда и смущения, я потянулся к одежде. От того, сколько всего было, хотелось то ли плакать, то ли сбежать. Может, и то и другое сразу — не знаю. — Сначала чулки, — голос графа ни капли не изменился. Верно, здесь ведь только Гуки смущенный и издающий непонятные звуки. Сдавленный всхлип снова вырвался наружу. Я послушно взял чулок из тончайшего шелка, поставив ногу на край невысокого столика, и начал натягивать его. Грудь неприятно уперлась в колено, гладкая ткань постоянно сползала вниз, собираясь некрасивыми складками вокруг лодыжки. Мне пришлось склониться ниже, чтобы разгладить их, и вдруг я с пронзительной ясностью осознал всю непристойность своего положения — из-за наклона вперед трусики теперь мягко облегали киску, выставляя ее напоказ. Что, если там, на ластовице, проступила влага? Со стыдливым вскриком я опустился на корточки и уже так, прижав колени к груди, натягивал второй чулок, стараясь сделать все как можно быстрее. Стыдно-стыдно-стыдно! Как же стыдно! Блузка надевалась так же поспешно, как и юбка. Тяжелый бархат мягко скользнул по бедрам, скрывая все самое непристойное. Наконец очередь дошла до корсета — красивого, черного, с тонкой шнуровкой позади. Если не ошибаюсь, его затягивают так сильно, что становится трудно дышать, но при этом талия выглядит более утонченно. Дышать мне нравилось больше, чем ходить в чем-то утягивающем, но господин хотел видеть меня именно в этом. Выдохнув, я надел его и стал завязывать, однако ленты постоянно выскальзывали из дрожащих пальцев, а хвост болезненно реагировал на каждую попытку затянуть потуже. — Проблемы, самка? — раздался позади хриплый голос. — Я… я не могу его завязать. Извините. Господин выпрямился и не спеша подошел ко мне, протягивая шкатулку. — Держи. Я сразу же взял ее в руки и прижал к груди. Граф начал распутывать узлы. Внешне мужчина не производил впечатления человека, способного ловко справиться с таким делом, — скорее уж он казался тем, кто просто разорвет их, — но движения его были на удивление проворными. — Ты всегда так сильно зажимаешь хвост? — спросил он вдруг, голос хоть и оставался спокоен, но в нем определенно звучала укоризненная нота. — Ты можешь повредить позвонки, глупая, так нельзя. — П-простите, господин, — прошептал я, чувствуя, как по спине бежит предательская дрожь. — Я привык его прятать, ведь… — Тихо, перестань оправдываться, когда от тебя этого не требуют. Стой смирно, сейчас все исправим. Одной из своих рук он слегка приподнял корсет, давая понять, что мне нужно наклониться вперед. Я послушно выполнил молчаливый приказ, и в тот же миг другая его рука спустила край юбки чуть ниже, прикасаясь к моему хвосту. Вздрогнув всем телом, я сдавленно простонал. Это было настолько бесцеремонно, что в самую пору было бы начать шипеть разъяренной кошкой на нарушителя. Господин уже прикасался к нему сегодня, но лишь кончиками пальцев, мимолетно. Сейчас же он держал его уверенно, владеюще, ощущая всю его тяжесть и форму. Грубая ладонь обхватывала хвост у самого корня — там, где он соединялся с телом, и там, где было сосредоточено множество нервных окончаний, делающих его невероятно чувствительным. Альфа трогает нас, — прошептала кошка внутри, останавливая меня от неминуемого побега. — Он имеет право. Я зажмурился, чувствуя, как по всему моему телу бегут волны жара, а внизу становится неприлично влажно. Пальцы господина мягко потянули назад, высвобождая хвост от плена одежды, а затем аккуратно скользнули по всей длине. В горле зародился очередной стон, но я успел его подавить. Не понимаю, как можно творить все эти вещи и оставаться абсолютно спокойным? Граф наконец отпустил меня, и теперь мой дымчато-серый хвост оказался на свободе, мягко спадая на бархат юбки. Он больше не был спрятан, не был втиснут и зажат. Он просто был, как часть меня, как часть моего нового облика. Господин вновь взялся за шнуровку, и начал затягивать ее, но не туго, не так, чтобы сдавить и причинить боль ради красоты, а так, чтобы корсет просто облегал талию, служа украшением, а не орудием пытки. Когда же он закончил, то снова положил свои руки прямо мне на талию, притягивая ближе к себе. Хвост непроизвольно обвился вокруг господской ноги, словно стремясь к дополнительному контакту, а внизу, в области чужого паха, в попу упиралось нечто твердое и упругое. Пряжка ремня? Но слишком низко, слишком объемно. — Идеально, — легкий поцелуй в макушку. — Моя прекрасная, маленькая самка теперь одета в наш цвет. Только посмотри, как ты дрожишь, как пахнешь возбуждением. Это сводит моего зверя с ума. Я тяжело дышал, не понимая слов альфы. Все мое существо было сосредоточено на его руках на мне, на его теле за моей спиной, на желании чего-то большего. — Хочешь убежать? — спросил он, и его голос стал завораживающе густым от какого-то скрытого смысла. Я мог только кивнуть, окончательно запутавшись в ощущениях. Сверху послышался смех: низкий, глубокий, по-звериному довольный. — Так беги. И он отпустил. Я рванул с места, не оглядываясь, крепко сжимая в руках шкатулку с кроликом. Длинная юбка хлестала сзади по ногам, а чужой голос преследовал меня по всему коридору. Я бежал, не разбирая дороги, не думая ни о чем, кроме как о потребности спрятаться в укромном месте, пока буквально не врезался в кого-то. — Простите! Тысячу раз простите! — залепетал, даже не глядя, кому помешал, и попытался промчаться дальше. — Чонгуки? Стой! — голос был знакомым и крайне удивленным. Я замер, как вкопанный, и медленно обернулся. Передо мной стоял старший Сокджин, его обычно доброе лицо сейчас было крайне озадаченным. — Куда ты так мчишься, милый? За тобой будто свора волков гонится, что случилось? Ты же должен был быть в кабинете его светлости. Взгляд старшего скользнул по моему новому платью, по невероятно дорогой шкатулке в руках. Он нахмурился, сжав губы в тонкую линию. Он сердится? Думает, что я вор? Ведь управляющий Кан привел меня в замок именно после той истории у булочной. Сейчас старший начнет ругаться, а после вышвырнет неблагодарного слугу из замка. — Э-это мне дал господин! — я сбивчиво заговорил, стремясь как можно скорее оправдаться. — Я не украл! Честно! Там нет ничего ценного, только Туту! Пожалуйста, не прогоняйте меня! Старший сделал глубокий вдох, а затем быстрый выдох. Сразу после этого лицо напротив внезапно разгладилось, взгляд снова стал теплым, почти материнским. — Ах, Чонгуки, я ни капельки не сержусь на тебя, — он произнес это тихо, его пальцы легонько коснулись моей щеки. — И уж тем более никогда не выгнал бы из-за кролика в шкатулке. Я выдохнул, ощутив, как дрожь во всем теле понемногу стихает. — Правда? — Правда, — он кивнул и неожиданно взял меня за локоть, настойчиво ведя вслед за собой. — Пойдем, твоя помощь потребуется в другом месте. Горничные как раз готовят главный зал к вечернему приему. — Главный зал? Но я же никогда до этого… Старший перебил меня, не став дослушивать. Его походка была нервной, он явно был на взводе и куда-то спешил, но все же тратил свое драгоценное время, провожая и успокаивая меня. — Ничего сложного там нет: расставишь посуду, салфетки, расстелешь скатерти. Девочки дадут тебе несложную работу, не переживай. Просто смотри, как другие делают, и повторяй. — А… а господин? Он не будет против? — это же такая ответственность. Любой недочет на званном вечере может очернить его имидж. Что это за граф такой, который не может уследить за собственной прислугой? Как, в таком случае, ему доверять управление целыми землями? Старший на мгновение замялся, мрачная тень снова пробежала по его лицу. — Его светлость уже сообщил, что твоя помощь в кабинете более не требуется и нужна в другом месте. Все в порядке, милый. Эти слова должны были успокоить меня, но почему-то заставили только сильнее занервничать. Мы же только что расстались, когда господин успел? Как? Жаль, что такие вопросы нельзя задавать высокопоставленным слугам. Старший Сокджин и я свернули за угол и вышли в главный зал. Здесь царило оживление: несколько горничных в черной форме двигали фуршетные столы к стенам, протирали бокалы, расставляли странные многоэтажные тарелки и серебряные подсвечники. Воздух гудел от сдержанных разговоров и звона хрусталя. При нашем появлении несколько пар глаз устремились на нас. Взгляды были не враждебными, не брезгливыми, как у прислуги в моем крыле, а почтительными. Одна из горничных помладше даже сделала книксен. Старший что-то тихо сказал высокой и статной на вид девушке, та кивнула, бросив быстрый взгляд в мою сторону. Затем он ласково погладил меня по голове и пообещал скоро вернуться. Я проводил его встревоженным взглядом, мне не хотелось оставаться одному в этом месте среди толпы незнакомцев. — Госпожа, — та самая горничная обратилась ко мне, и я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Госпожа? — Не могли бы вы помочь расставить цветочные композиции? Аккуратно, строго по центральной линии столов. Она указала на ряд красивых букетов в вазах. Я кивнул, слишком ошеломленный, чтобы говорить, а потом до меня дошло. Обитатели Северного крыла не были просто слугами на особом счету, как я раньше думал. Они вообще не были слугами в привычном понимании, а большая часть из них так и вовсе жила обособлено от остальных людей в замке. Они скорее были кем-то вроде стаи: закрытые, сплоченные, агрессивные к чужакам и готовые защищать своих. Стражники были холодны и беспристрастны ко всем, но как только из-за угла выходила любая девушка в иссиня-черном, то те сразу оттаивали. И моя новая форма, похоже, сильно запутывала слуг в замке, выдавая меня за того, кем я не являюсь на самом деле. Потому горничная обратилась ко мне с такой почтительной осторожностью, дала самую простую и чистую работу — чтобы не оскорбить, не перейти невидимую грань. Обитатели Северного крыла были неприкосновенны и вели себя отстранено со всеми, и только старший Сокджин являлся исключением из этого правила. Я молча подошел к вазе, собираясь ее взять, но остановился — в моих руках по-прежнему находилась шкатулка с Туту. Куда бы ее положить? Она не должны быть на виду и не должна никому мешаться, так что дальний угол в конце зала как нельзя лучше подойдет для этой роли. После того как я спрятал свое сокровище от посторонних глаз, то неожиданно вспомнил о забытом гребне в кармане жилетки. Растяпа Гуки! Идиот! Ничему не учишься! В приступе неуверенности и злости на самого себя я потянулся к звериным ушкам на голове, пытаясь успокоиться. Вернуться? Снова войти в то логово? Память услужливо подкинула воспоминания: сильные руки на талии, зубы, сжимающие холку, влажный звук поцелуя и мои собственные жалкие звуки. Я чувствовал, как по щекам расползается румянец стыда, а между ног все предательски пульсирует. Господин видел меня обнаженным. Видел мою спину, мою беспомощность. И теперь где-то там лежал последний кусочек мамы, вторая половинка моего прошлого, которую нельзя было так просто оставить и забыть. Собрав остатки храбрости, я подошел к той самой знакомой горничной, стараясь придать себе побольше уверенности, чтобы звучать как старший Сокджин или управляющий Кан, но когда я открыл рот, то голос предательски дрогнул и сорвался на фальцет: — М-мне нужно отлучиться, срочно! По очень важному поручению! Я скоро вернусь, обещаю! Горничная посмотрела на меня с легким недоумением. Обитатели Северного крыла не отчитывались перед слугами — они приказывали. — Хорошо, госпожа… Я слишком резко кивнул и развернулся, побежав обратно по коридорам, больше не в силах выдержать этот позор. Сердце бешено колотилось от неизвестности, от странного предвкушения. Кошка внутри подталкивала вперед, мурлыча от нетерпения. Я уже почти добежал до знакомой двери, как вдруг из-за нее донеслись приглушенные голоса. Мгновенно замедлив шаг, я насторожился. Это был голос старшего Сокджина, но не мягкий и добрый, а гневный и взволнованный. — …несдержанность! В самый неподходящий момент! О чем ты только думал?! Он же… он же еще совсем ребенок! Напуганный, одинокий щенок! У него же даже еще!.. Гневная речь резко оборвалась и в кабинете наступила тишина. В следующее мгновение из-за двери раздался низкий, властный голос графа, от которого шерстка встала дыбом: — Зайди, самка. Я знаю, что ты там. Сердце ухнуло вниз. Как он узнал? Я покраснел до кончиков ушей и робко приоткрыл дверь, заглядывая внутрь. — П-простите, я не подслушивал! Не шпионил! П-правда! В пылу оправданий я сделал шаг вперед и оказался на пороге кабинета. Воздух внутри как будто стал более густым, насыщенным. Комнату по-прежнему пронизывал запах, исходящий от господина, но теперь к нему добавился удушающе кислый аромат можжевельник и чего-то еще. Чего-то терпкого, солоноватого и горького. Я непроизвольно втянул его носом, стараясь лучше понять чего именно, но только почувствовал еще большую влажность там, внизу. Господин сидел в своем кресле, откинувшись на спинку, со слегка растрепанными волосами, а на резком, аристократичном лице застыло выражение глубокого хищного удовлетворения. Выразительные алые глаза были прикованы ко мне. — Чонгук! Что ты слышал? — старший стоял весь бледный посреди комнаты, с небольшим румянцем на щеках и испуганным взглядом — прямо как преступник, пойманный на месте преступления. Странная ассоциация. — Ничего! Ну, может быть т-только то, что вы говорили о несдержанности и щенках? — пролепетал я, чувствуя себя полным идиотом. — А, это… Неважно. Не обращай внимания, — старший облегченно выдохнул, расслаблено опуская плечи вниз. Именно в этот момент в наш небольшой диалог вмешался граф. Он сидел с видом полного довольства сытого зверя, развалившись в своем кресле. — Ты почувствовала мой зов, самка? — голос был низким, немного хриплым от сдерживаемого напряжения. — Или что-то забыла? Вопрос застал меня врасплох. Зов? Какой зов? Я ничего не чувствовал, кроме смеси запахов и дикого смущения. — Мамин гребень… Я его забыл, он должен быть на столике… — вопреки моим словам на нем ничего не было: ни гребня, ни моей старой одежды. — Конечно за гребнем, — господин медленно кивнул, в его глазах мелькнула тень чего-то похожего на легкое разочарование вперемешку с пониманием. — От невинной самки другого я и не ждал. Затем он поднялся из-за стола с той же хищной грацией и подошел ко мне, неся в руках гребень. Запах чего-то незнакомого, но такого притягательного, стал ярче. Кошка взбесилась, умоляя встать на колени и показать, какие мы хорошие. — В следующий раз, — произнес он тихо, голос стал бархатным, обволакивающим и опасным. — Постарайся забыть здесь что-нибудь более ценное. Я растерянно смотрел на господина, не понимая. Что может быть ценнее маминого гребня? — Ц-ценное? — переспросил я, как глупый попугай. В ответ мужчина коротко, почти небрежно ткнул меня двумя пальцами точно в то место, где находилась кромка трусиков под многослойной юбкой. — Именно, — господин наконец положил гребень мне в дрожащую ладонь и сжал ее своими пальцами. — А теперь иди. Кажется, Джин дал тебе поручение помочь горничным в главном зале. Не хорошо заставлять других ждать, Гуки. Сжав в потной ладони гребень, я развернулся и выбежал из кабинета. Местечко между ног пульсировало и горело, запах господина заполнял все вокруг, а в голове была лишь одна мысль — Гуки. Мне понравилось, как звучит ласковая форма моего имени из его уст. Кошка внутри мурлыкала, довольно и громко, сгорая от любопытства и предвкушения от того, что же такое ценное мы должны забыть в следующий раз. Вернувшись в главный зал, я с головой ушел в работу, пытаясь заглушить странное смятение внутри. Расстановка букетов давалась легко, а вот с сервировкой возникли сложности. Я не знал всех этих хитростей, всех этих тонкостей в соседстве тарелок и закусок. К счастью, одна из горничных помогала мне, заодно объясняя, что «тарелка с канапе и тарелка с тарталетками не должны соседствовать». Вскоре к нам присоединился старший Сокджин. Даже сейчас он был больше похож на себя из кабинета, нежели на себя привычного — его обычно доброе лицо стало строгим и сосредоточенным, а солнечная улыбка так и не вернулась, оставив после себя лишь тонкую линию сжатых губ. Он не кричал, как Пак Чагам, но приказы раздавал громко, даже слишком, а взгляд выискивал малейшие недочеты. Он метался разъяренной фурией между кухней и залом, но под его руководством все работало как один отлаженный механизм. В таком напряженном быстром темпе время пролетело до позднего вечера. Наконец старший хлопнул в ладоши, и в зале воцарилась неестественная тишина. — Отлично поработали. Горничные идут на переодевание, через тридцать минут всем быть на местах с подносами. Девушки тут же бросились врассыпную, времени осталось мало. Я же, сделав несколько неуверенных шагов, подошел к старшему, все еще боясь попасть под горячую руку, хотя мне единственному за всю подготовку к балу повезло не получить ни одного взбешенного взгляда. — Старший Сокджин? Я все закончил. Он обернулся. Увидев меня, его хмурое лицо мгновенно преобразилось, расплывшись в той самой теплой солнечной улыбке. Нервное напряжение, что до этого момента сковывало меня, начало понемногу таять. Мои губы растянулись в ответной робкой улыбке. — А, Чонгуки, ты молодец. Хорошо справился для первого раза, но отдыхать пока рано, милый, — он положил руку мне на плечо и повел за собой, не дав опомниться. — Пойдем найдем для тебя занятие поспокойнее, ты сегодня и так перенервничал. Мы прошли в винную комнату, где среди бесчисленных стеллажей с бутылками нас уже ждал мужчина. Он был не стар, но и не молод, с хитрой лисьей ухмылкой в уголках глаз и быстрыми внимательными глазами, которые, казалось, видели все и сразу. — Чонгук, это наш главный виночерпий, Хан Суёль, сегодня ты помогаешь ему, — представил старший, легко подталкивая меня вперед. — Суёль, это Чонгук. Он у нас новенький, так что присмотри за ним, хорошо? Мужчина оценивающе посмотрел на меня, взглядом скользя по форме Северного крыла, но так ничего и не сказал, лишь только кивнул в ответ. — Да-да, можете не переживать, дражайшая госпожа, я присмотрю за котенком. — Смотри у меня, Суёль, иначе отправлю Чонгука к повару Чха. — Тц-ц-ц, к этому зазнайке? И чему он там научит? Как бутерброды стругать? У меня-то явно получше будет! — он широко улыбнулся, явно довольный собой. Старший только вздохнул да покачал головой, прежде чем уйти. — Ну что, котенок, готов постигать высокое искусство подачи благородных напитков благородным рылам? — голос его был веселым и полон озорства. — Н-не котенок… — поправил я еле слышно, но Хан Суёль все равно умудрился расслышать невнятный шепот. — А кто же тогда, если не котенок? — он заинтересованно посмотрел на меня в ожидании чего-то крайне забавного. — Я Чонгук, п-пожалуйста, не зовите меня так… — Хан Суёль рассмеялся. — Уговорил, большой котенок. А теперь слушай внимательно, мой юный прислужник. Сегодня у нас несколько видов вин. Вот это… — он указал на почти разлитые бакалы с темно-рубиновой, почти черной жидкостью, — …красное сухое, оно крепкое, что прямо «ух»! Даже не пробуй совать свой нос в бутылку, а то под столом валяться будешь! — мужчина снова рассмеялся, находя свою шутку смешной. Мне же показалось это странным. Как от запаха вина можно опьянеть? Глупости какие-то, но я запомнил. Так, на всякий случай. Потом обязательно надо будет расспросить старшего Сокджина на этот счет. — Вот это золотистое — медовое вино. Скажу по секрету: благородные дамы в чепчиках его обожают, — Хан Суёль останавливался на каждом виде вина на сегодняшнем вечере, обязательно вставляя какие-нибудь комментарии от себя и смеясь над ними. — И наконец жемчужина моей коллекции! — он бережно, почти с нежностью коснулся узкого горлышка бутылки. — Розовое игристое, идеально для тостов! Правда во… — мужчина запнулся, будто поняв, что сейчас сболтает лишнего, — …о-о-осторг мой не разделяют, господин Ким терпеть его не может. Очевидно, в вине он явно не разбирается. Все понял? Я уверенно кивнул. Благодаря шуткам и странным каламбурам, у меня получилось запомнить все с первого раза, а еще Хан Суёль так ни разу и не кинул ни единого плохого взгляда в мою сторону, когда как в Восточном крыле я только их и ловил. На секунду образовался ком в горле. Почему все люди из Северного крыла такие хорошие? — Вот и славненько! Твоя задача на этот вечер: стоять здесь, смотреть на меня в оба глаза, симпатично махать ресничками и подавать нужную бутыль, когда я скажу. И никакой самодеятельности! Вино, к твоему сведению, дама капризная, ее нельзя трясти, нагревать, грубо с ней обращаться, только нежно, аккуратно касаться. Работа казалась простой, но от ответственности слегка подташнивало, ладошки от нервов совсем стали влажными. А что если я перепутаю что-нибудь? Хан Суёль не выглядит злым, наоборот, он очень дружелюбен, хоть и вводит меня в ступор своими каламбурами — такой человек вряд ли будет слишком сильно кричать. Вскоре начался бал. Это стало ясно по нарастающему, подобно прибою, гулу голосов сверху, музыке и горничным, которые стали сновать туда-сюда, забирая подготовленные заранее подносы. Когда Хан Суёль просил то или иное вино, я внимательно его слушал, искал и подавал нужную бутылку, каждый раз радуясь внутри, когда ее принимали. Значит, я не ошибся с выбором! Гуки молодец! В один из таких моментов Хан Суёль, взяв очередной хрустальный бокал, вдруг скривился и поднес его к свету лампы. — Ну вот, опять! Развод! Прямо по центру! Они что, их языками моют? — он сунул бокал мне в руки. — Беги на кухню, котенок, и передай главному зазнайке Чха, что если они и дальше будут присылать нам такой грязный хрусталь, то я лично натравлю на них Кана! Мои глаза округлились от ужаса. Так неформально и угрожающе говорить об управляющем? Словно тот цепной пес, который лает по приказу! Но делать нечего, я взял бокал, как доказательство чьей-то оплошности, и направился в сторону кухни. Пробегая по узким полутемным коридорам для прислуги, я замедлил шаг у боковой арки и заворожено замер, совсем позабыв о поручении. Главный зал сиял, как драгоценный камень. Тысячи огней в хрустальных люстрах отражались в позолоте и полированном паркете, создавая ослепительное марево. Дамы в пышных платьях, похожие на экзотических бабочек, кружились в танце с кавалерами в строгих, идеально сидящих фраках. Это был другой мир — мир красоты, изящества, легкомысленного веселья и отточенных манер. Мир, в котором мне не было места. Я никогда не видел ничего подобного, и от этой красоты перехватывало дыхание. Мой взгляд упал на графа. Он стоял в стороне от танцующих, беседуя с каким-то важным на вид седовласым мужчиной. Господин был одет в безупречный черный костюм, идеально подчеркивающий статную фигуру. Он улыбался, но это была не та мягкая открытая улыбка, что я видел у старшего Сокджина. Это был холодный, расчетливый, почти ленивый оскал хищника, абсолютно уверенного в своем положении и власти. Граф медленно обвел взглядом весь главный зал, толпу кружащихся пар и… остановил его на мне. Время словно замерло, и только мельтешащие тут и там люди напоминали о продолжающемся ходе часов. Алые глаза, что до этого были сосредоточены на собеседнике, теперь встретились с моими. Взгляд был тяжелым, пронизывающим насквозь, будто физически ощутимым прикосновением. Господин знает, что я здесь, и дал мне это понять. Он задержался на мне на несколько томительных, бесконечно долгих секунд, изучая мою реакцию, мой испуг, мое смущение, мой восторг перед этой красотой, а затем так же медленно, с насмешливой, почти ласковой небрежностью, отвел глаза, будто ничего и не произошло, вернувшись к беседе. Возобновившаяся тяжесть внизу живота, в том самом месте, не давала мне покоя, но упорно игнорировалась. Я отпрянул от арки, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Сердце бешено колотилось, щеки пылали огнем, а в горле пересохло. Это было… интимно. Слишком интимно для случайной встречи через переполненный зал. Господин словно почувствовал мой взгляд и начал искать меня намеренно. Я провел рукой по пылающим щекам и поспешил дальше, стараясь не думать ни о чем. Кухня же встретила меня оглушительной стеной из звуков и запахов: жар от огня, грохот кастрюль, шипение масла и смешанный запах разнообразной еды. Я отыскал главного повара — огромного мужчину с багровым от криков лицом — и, запинаясь, передал послание от виночерпия. На мои слова лишь презрительно фыркнули и выхватили злополучный бокал из рук, обнаруживая на свету тот самый еле заметный развод. — А, так он еще и придирается! — рявкнул он, но в его глазах не было ни капли злобы, лишь азарт давней игры и дружеского соперничества. — Передай старому прохвосту Суёлю, чтобы не квакал, как лягушка на болоте! Мои поварята моют посуду, а не целуют ее! А если он еще раз пришлет сюда своего щенка с таким поручением, то я лично отправлю его в котломойку! И скажи еще, что суп сегодня — просто объедение, пусть попробует, может тогда кислотность в желудке поутихнет и желчь перестанет брызгать! Я кивнул, оглушенный этим шквалом слов, и поспешил ретироваться, чувствуя на себе радостные взгляды других слуг — сегодня они явно одержали вверх в каком-то давнем соревновании между главным поваром и виночерпием. Странные. Угрожают друг другу управляющим Каном и котломойками, но делают это без настоящей злобы, скорее с какой-то грубоватой любовью. В городе я знал и ощущал на себе настоящую гложущую ненависть, здесь же это скорее напоминало ритуал, дружеские перепалки, странный способ общения. Я уже почти подходил к той самой узкой арке, что вела в главный зал, когда из-за угла вывалился пьяный мужчина. Он шел неровной, покачивающейся походкой. Мутный наглый взгляд скользнул по мне, зацепившись за кошачьи уши и длинный хвост. — Ого-го! — гость сипло икнул и широко расставил руки, преграждая мне дорогу. — Что это у нас тут? Кошечка заблудилась? Я таких полукровок, как ты, еще не видывал. Ты помесь кого будешь? — он снова икнул, ушло улыбаясь. — Хотя какая разница, верно? Я попытался проскочить мимо, но он резко, с силой схватил меня за руку выше локтя, и сердце рухнуло вниз. Толстые, такие омерзительные пальцы впились в кожу, причиняя боль. — Куда же ты, красотка? — он тяжко выдохнул свой жуткий перегар прямо на меня. — Давай-ка ты составишь компанию. В юбочке да с хвостиком… Интересно, какие звуки ты издашь, если его намотать на кулак? — Отпустите! — вырвалось у меня, голос сорвался на визгливый писк. Я попытался вырваться, но хватка мужчины была железной, даже несмотря на литры выпитого алкоголя. — Я… я прислуга! Мне нужно идти! Меня ждут! — Как раз мне и прислужишь, — гость похабно усмехнулся, и другая его рука потянулась к моей юбке. Внутри все сжалось от первобытного ужаса. Я замер, парализованный страхом, не зная, что сделать первым делом: разрыдаться или потерять сознание. Кошка предупреждающе зашипела, готовая защищать нас. — Господин, кажется, вы заблудились. Бальный зал находится в другой стороне, — из теней коридора раздался до боли знакомый голос. Это был старший Сокджин. Его лицо было абсолютно бесстрастным, но глаза горели разгневанным янтарем. Он сжал запястье нахала так сильно, что тот ахнул от неожиданности и боли, отпуская мою руку. Старший тут же завел меня за спину, полностью закрывая своим телом, словно волчица, защищающая своего детеныша. — А-а, госпожа Ким… — пробормотал пьяница, пытаясь сосредоточить на нем мутный взгляд. — Я же просто, и-ик! Нашел диковинку, поиграть хотел… — Вам несомненно показалось, господин, — голос старшего казался дружелюбным, но в нем не было и капли тепла, лишь обжигающая холодная вежливость. — Это всего лишь новый слуга и он уже ушел. Позвольте проводить вас обратно к высшему обществу. Там как раз подают тот самый коньяк, что вы так хвалили. Вы ведь не хотите его пропустить? Проводить? Старший хочет оставить меня одного? Нет-нет-нет! Дрожа, я вцепился пальцами в дорогую ткань его платья, ища защиты. Старший Сокджин, словно почувствовав мою панику, сделал шаг назад, сильнее прижимаясь ко мне. Он был невысок, но в тот момент казался исполином. — О-о-о! Не стоит, госпожа Ким! Негоже дамам провожать джентльмена. Прошу меня простить, — пьяница покачнулся и побрел обратно в сторону зала. Старший проводил его взглядом, и только когда тот скрылся из виду, расслабил плечи. Осанка же осталась прямой, словно он был готов в любой момент броситься в бой. С встревоженным выражением лица Сокджин обернулся и осторожно поднял мое лицо руками, тщательно осматривая. — Чонгуки? Все в порядке, милый? Он не успел тебя обидеть? Скажи честно. Судорожно сглотнув комок в горле, я молча покачал головой, не в силах вымолвить и слова. Слезы наконец выступили на глазах, застилая зрение. Старший тут же обнял меня, приговаривая: — Тш-ш-ш, не плачь, я же уже здесь с тобой, — тепло чужого тела, искренняя забота, крепкие объятия сделали свое дело, и вскоре я перестал плакать, только расстроено шмыгал заложенным носом. — Что ты вообще здесь делаешь? Где Суёль? Почему он тебя одного отпустил? Я, запинаясь и сглатывая слезы, объяснил про бокал и данное мне поручение. Старший вздохнул, пытаясь подавить растущее внутри раздражение. Он выпустил меня из объятий и, сразу же достав из кармана белоснежный льняной платок, начал тщательно вытирать им свою руку — ту самую, к которой он прикасался к запястью пьяного гостя, — с выражением глубочайшей брезгливости и отвращения на лице. Вытирая каждый палец, каждый сустав и пространство между пальцами, Сокджин будто стремился стереть с себя память о том мерзком человеке, что причинил мне боль. И в этом он так разительно отличался от управляющего, который очищал собственную руку после контакта со мной. Разница в поведении двух людей по отношению ко мне была оглушительной и до мурашек приятной. Я стал своим среди чужих. Так что нет ничего удивительного в том, что когда платок был убран, то мной овладело непреодолимое желание взяться за руки. Старший тогда лишь удивленно посмотрел на наши переплетенные пальцы, а потом ответил мне, сильнее сжав свою ладонь. Приятно. — Пойдем, — сказал он тихо, а голос его вернул свою привычную мягкость, хоть и был теперь до безумия усталым. — Я отведу тебя обратно, чтобы больше никто не пристал. В таком положении мы так и дошли до винной комнаты, рука об руку. Войдя туда, Сокджин сразу же нашел взглядом Хан Суёля, обрушившись на него ругательствами: — Хан Суёль! — мужчина аж вздрогнул, выпрямившись по струнке смирно. — Это что за безобразие? Гонять необученного щенка по всему замку одного, да еще и в такое время, когда пьяные гости шляются где попало? Ты с ума сошел? Я же поручил тебе такое простое задание — приглядывать за одним-единственным детенышем! А ты даже его не выполнил! Хан Суёль, обычно такой бойкий и веселый, теперь неловко потупился перед старшей горничной, словно провинившийся котенок перед мамой-кошкой. — Виноват, главная, не подумал. Честно, не подумал. — Думай лучше в следующий раз, пожалуйста! — старший бросил на него последний предупреждающий взгляд, полный такой ярости, что я сам невольно съежился. Затем он повернулся ко мне, ободряюще улыбнулся, будто говоря: «Мой гнев не был направлен на тебя», — и вышел. — Пу-пу-пу, дражайшая госпожа сегодня на взводе… Ну ладно, подай-ка во-о-он ту бутылочку и заодно расскажи, что там у тебя приключилось, — я поспешил выполнить просьбу. Бал близился к завершению, гости разъезжались, и наша работа подошла к концу. Мы с Хан Суёлем молча убирали оставшиеся бутылки в деревянные ящики, чтобы позднее отнести их в погреб, как вдруг дверь неожиданно скрипнула и на пороге появился управляющий Кан, держа в своих безупречно белых перчатках небольшую фарфоровую пиалу. Он молча, не говоря ни слова, протянул ее мне. Жуткие желтые глаза внимательно скользнули по мне, по моей дрожащей руке, что неуверенно приняла пиалу. Затем он так же молча кивнул на прощание и бесшумно развернулся, исчезая во мраке. Я стоял в ошеломлении, не зная, как поступить с неожиданным сюрпризом. Внутри лежало нечто белое, невероятно воздушное и похожее на застывшее молочное облако, усыпанное красными ягодами малины и золотистой нитью меда. От десерта исходил нежный, едва уловимый ванильный аромат. — Ну что уставился, как баран на ежа? — фыркнул мужчина. — Ешь, малявка, видно же, что тебе. — Мне?.. — Ну не мне же, в конце концов, старому греховоднику, Кан Джунсок притащил десерт. Я тут сам все доделаю, ешь давай. Я осторожно, словно боясь опрокинуть эту красоту на пол, устроился на пустой винной бочке и поднес ложку ко рту. Это было что-то восхитительное, что-то, что никогда не должно было добраться до меня. Легкая кислинка малины, сладость меда, воздушность десерта, тающая как первый снег на языке (взбитые сливки или белок), — все это сводило с ума. Я закрыл глаза, смакуя каждый микроскопический кусочек блюда, ощущая, как последние остатки напряжения и страха уходят прочь. — Нравится? — за мной наблюдали, прислонившись к барной стойке. — О-очень, — протянул я, чувствуя, как сильно губы вымазаны в сладком креме. Язычок тут же прошелся по ним, слизывая вкусные остатки. — Какие же вы все все-таки сладкоежки… — произнес Хан Суёль со знанием дела, возвращаясь к работе. Я не понял до конца его слов, но смущенно улыбнулся. Мне и правда понравился десерт. Несмотря на безликое и тоскливое начало, день закончился приятной сладостью на языке и бурей новых, непонятных чувств. Где-то глубоко в душе теплилась крошечная искорка надежды: возможно, не все в этом замке было так уж страшно. Кошка внутри довольно мурлыкала, вылизывая лапку, а я сидел на бочке с пустой пиалой в руках и чувствовал, как по щекам разливается румянец, пока внутри все трепещет от сладкого смятения.