Шрамы как карта домой

Голова раскалывалась. Боль была такой силы, что хотелось забиться в темную тихую комнату и не вылезать оттуда до следующей луны, но у Кан Джунсока не было на это права. Он был управляющим замка Нортлунг, глазами и ушами вожака, неумолимым исполнителем воли графа на этих землях. Его долг — решать проблемы, а не прятаться от них. А проблем сегодня было сверх меры. Поездка в город, которую он всегда ненавидел всеми фибрами своей педантичной души, оказалась особенно изматывающей. Грязь, шум, назойливые взгляды и плотная стена чужих запахов — все это било по чувствительным волчьим рецепторам, перегружая и без того напряженное сознание. Помимо официальных, крайне щепетильных поручений от самого графа, на него обрушился самый настоящий шквал личных просьб. Стая — точнее обитательницы Северного крыла — встретила его утром целой кучей умоляющих глаз и жалостливых голосов. Они окружали его, щебетали, как стайка прекрасных, но надоедливых птиц, каждая из которых так и норовила потянуть за рукав сюртука. — Ах, Кан Джунсок, миленький, — пристроилась сбоку младшая из сестер Юн, буквально вцепившись в него. — В лавке мастера Ли видели такие гребни, с перламутром… Вы же привезете? Один, совсем одиненький? — Управляющий, — властно, не позволяя возразить, вклинилась старшая. — Нам нужны новые ткани и нити. В Весенней охоте нынче участвует слишком много самок, если сегодня все не закупить, то некоторым омегам придется ждать еще одну зиму. — А мне конфет! Самых сладких! Целый мешок! — требовала третья, совсем юная, топая ножкой. Самки. Прекрасные, смертоносные, абсолютно необходимые для стаи и абсолютно невыносимые в своем желании заполучить безделушки из мира людей, к которому они испытывали лютую неприязнь. Отказать им было все равно что пнуть щенка: вполне возможно, но навлекаешь на себя волну вселенской вины и обидных взглядов, способных испортить настроение на весь день. А главный закупщик и умиротворитель стаи Ким Сокджин, с поистине материнским терпением исполняющий все их капризы, был завален делами и в ближайшее время в город точно не собирался. Кан Джунсок, скрипя зубами от нарастающей мигрени, все запоминал, кивал и обещал ничего не забыть, чувствуя себя не управляющим могущественного дома Ким, а нянькой при большой, капризной и очень шумной стаи. Он не мог отказать. Не потому что боялся их — он боялся лишь гнева вожака, — а потому что в глубине души, под слоем усталости и головной боли, трепетно относился к каждой из них. Самки были драгоценностью стаи, ее будущим и самым уязвимым местом. Кан Джунсок исполнит их капризы, даже если эта самая драгоценность сводит его с ума. Мысленно он уже составлял отчет для графа, подсчитывая расходы, проклиная в себе мягкотелость и внутренне надеясь, что хоть один из заказанных им отрезов ткани не будет цвета «увядшей розы», а «того самого, вы знаете», когда карета, выезжая из относительно чистого делового квартала, свернула в зловонные переулки Тяжелой доли. Именно здесь его внимание привлек не шум — который, к слову, здесь скорее был неким специфическим фоном, нежели чем-то из ряда вон выходящим, — а гомонящая толпа и перекошенное от ярости лицо местного булочника, занесшего кулак над чем-то маленьким и грязным. Публичный беспорядок и самоуправство — это то, что его светлость терпеть не мог и карал с особой тщательностью. Закон должен соблюдаться неукоснительно, иначе рухнет все, чего они так старательно добивались на Северных землях. Головная боль, до этого тихая и почти незаметная, ударила с новой силой. Не хватало еще этого. Сейчас придется потратить драгоценные минуты, а то и часы на жалкое разбирательство ситуации, выслушивать ложь и оправдания булочника, ловить всех подстрекателей, которые к этому моменту уже разбегутся или будут заливаться соловьем о своей непричастности… Только одна мысль о бюрократической канители уже вызвала приступ тошноты. Кан Джунсок подавил в себе желание вздохнуть и отдал кучеру резкий приказ остановиться. Проигнорировать беспредел здесь, у всех на виду, все равно что проигнорировать приказ вожака, а этого безупречный управляющий не мог себе позволить ни при каких обстоятельствах. Появление важного человека, да еще и из графской кареты, быстро остудило пыл толпы. Люди расступались, в глазах-бусинках читался раболепный страх перед иссиня-черным цветом и гербом с волками. Булочник, еще секунду назад кричавший на всю улицу, весь съежился, а ярость его сменилась на заискивающее подобострастие. Он залепетал что-то о воре, шпионе и самой лучшей булке, тыча грязным пальцем в кошачью самку и уверяя в самых лучших побуждениях. Очевидная ложь, Кан Джунсок ее чувствовал своим носом сквозь зловоние переулка, но его внимание больше привлекал виновник данного безобразия. Оборотень-котенок. Перепачканный грязью, испуганный до полусмерти, с двумя маленькими, жалко прижатыми к голове ушами. В памяти поверх боли всплыл холодный и четкий приказ графа: «Наши земли — не убежище для слабых, но и не скотобойня для отверженных. Если твой нос учует оборотня в беде и если в его глазах будет хоть искра воли, дай ему шанс. Преданный оборотень для стаи полезней, чем мертвый». О помощи парализованный ужасом котенок не просил, но очевидно нуждался в ней. Оставить этого щенка здесь означало обречь его на верную смерть или рабство, что было также равносильно предательству воли вожака. Решение созрело мгновенно, кристально ясное и единственно верное с точки зрения долга, закона и эффективности. Он пресекает беспорядок здесь и сейчас, не растрачивая силы и время на бесполезное выявление и наказание всей толпы, спасает щенка и выполняет волю графа. И тогда, наконец, он сможет покинуть этот вонючий, до невозможности шумный город и заняться настоящей работой. Следующие действия были отточены и коротки: отсчитать и кинуть в руки булочника три серебряные монеты — больше, чем стоила булка, но меньше, чем стоило его время. Закон будет соблюден в стенах замка. Беспорядок устранен. Инцидент исчерпан. Кан Джунсок втолкнул дрожащее, невероятно легкое существо в карету и непроизвольно сморщился. Помимо самого щенка внутрь до кучи ворвалась вонь немытого тела, грязи, страха и нищеты. Педантичная, почти болезненная чистота была его слабостью. Прикосновение к засаленной ткани рукава через перчатку вызвало непреодолимое чувство брезгливости. Едва дверца захлопнулась, он снял ее и принялся вытирать руку платком из тончайшего льна, стирая с кожи не самого мальчика, а уличную грязь, что тот нес на себе, и всю оскорбительную нечистоту, прилипшую к нему извне — это была принципиальная разница. Если бы щенок был чист, ничто не осквернило бы его идеальный внешний вид. Затем котенок заговорил. Громко, визгливо и с надрывом, нарушая целебную тишину. Кан Джунсок едва сдержал раздраженный вздох, мигрень напомнила о себе новым витком боли. Еще и крикливый. «…будьте тихим», — поправил он, и это было не столько напутствием для новой прислуги, сколько его искренним, почти отчаянным желанием хоть на минуту уменьшить тот шум, что раскалывал его голову изнутри. Мальчик назвался Чонгуком и заявил, что самец. Кан Джунсок, не меняясь в выражения лица, позволил испытать себе легкое недоумение. Запах от котенка исходил слабый, смешанный с уличной грязью и пережитым страхом, но в его основе однозначно лежала мягкая нота самки. Неопытной, юной, но самки. Так с чего такая уверенность в своих словах? Еще одна странность, еще один гвоздь в гроб и так испорченного дня, но это уже была не его проблема. Его проблемой было доставить Чонгука в замок и сдать с рук на руки. Когда по круге разнесся волчий вой, то его вынужденный попутчик чуть не подорвался и не выпрыгнул из кареты. Кан Джунсок едва сдержал повторный вздох раздражения. Не хватало ему еще беглого котенка вылавливать по всему лесу. Соплеменники не стали бы трогать кошачью самку, тем более незрелую, но лишние проблемы решать не хотелось. Благо щенок сам себя остановил и просто вжался в спинку сиденья, избавив его от ненужной работы. — Волки охраняют территорию, а не охотятся. Мы здесь на законных основаниях — боятся нечего, — произнес он ровным голосом, внутри же с холодной обреченностью отмечая: проблемный, боязливый, глупый. Приходится озвучивать очевидные, элементарные вещи. Предупрежденная патрульными волками стража пропустила экипаж без лишних вопросов. Выходя из кареты, Чонгук пошатнулся и едва не грохнулся на камни мостовой. Управляющий лишь на мгновение задержал на нем взгляд и предпочел сделать вид, что не заметил этой вопиющей неуклюжести, просто чтобы не добавлять щенку унижения и себе — лишней необходимости что-то предпринимать или, не дай боги, утешать. Нерасторопный, слабый, совершенно беспомощный. Сколько же с ним будет возни? Кан Джунсок мог терпеть любые невежества от стаи, капризы самок, бравады юнцов, но не несуразность чужого щенка. И тут наступило долгожданное облегчение. Как солнечный луч в промозглый день вышел Сокджин. Его добрый, невероятно терпеливый и заботливый помощник. Наконец-то можно немного расслабиться. Самки, сопровождающие старшую волчицу, уже сгорали от нетерпения, видя различные пакеты, коробки и свертки. Кан Джунсок коротко доложил о подобранном в городе оборотне и его курьезном заявлении о том, что тот самец. Сокджин удивился, его тонкие ноздри дрогнули, пытаясь уловить и расшифровать запах сквозь городскую вонь, но сам управляющий уже мысленно поставил на этом деле точку. Он выполнил свой долг перед графом, перед законом и перед стаей. Поручение его светлости исполнено, просьбы самок удовлетворены, проблема в городе решена, а щенок доставлен в целости и сохранности в замок. Теперь пускай старшая Пак разбирается со всем остальным. Развернувшись, он направился к главному входу замка, чувствуя, как тяжесть с плеч сваливается вместе с ответственностью за это дрожащее, неуклюжее, дурно пахнущее существо. Впереди его ждал подробный отчет перед графом, кипа документов, которые нужно было разобрать, и тишина собственного кабинета. По крайней мере, головная боль потихоньку начала успокаиваться. Пак Чагам же, очевидно, была не рада такому подарку от слова совсем. Управляющий Кан, чтоб его черти драли, свалил ей на голову очередную проблему в лице нелюдя. Она почувствовала его приближение еще до того, как чертовка Чхоним втолкнула мальчишку в кабинет. Это нечто бессовестно стояло на ее пороге, выставляя напоказ свое уродство: мокрые спутанные волосы, из-под которых нагло выглядывали два мохнатых отростка, и торчащий из-за спины пушистый хвост. Большие глаза испуганно бегали по комнате, словно искали выход отсюда. Худой, тщедушный, весь какой-то несуразный. И это новый работник? Держите ее семеро, она сейчас упадет со смеху. Пак Чагам ненавидела уродства. Вся ее жизнь была борьбой за чистоту, порядок и предсказуемость в этом вонючем замке. Каждый день происходила одна и та же битва: отдраить полы, чтобы они блестели, как начищенные серебро; выбить из прислуги дурные привычки; обеспечить всех пропитанием, чтобы к ужину все были сыты и помалкивали в тряпочку. А тут — живое воплощение хаоса и неправильности. Она вполне ожидаемо приказала скрывать кошачий хвост и прятать звериные уши. Что не было ожидаемо, так это просьба, вылетевшая из уст этого трясущегося создания после того, как, казалось бы, все было решено. Мамин гребень и тряпичный кролик. Ей сейчас не послышалось? Детская игрушка? Он что, издевается? Пак Чагам вперилась в мальчишку взглядом, пытаясь разглядеть в этих огромных глазенках насмешку, но увидела лишь абсолютно серьезность и кое-что еще: тупую щемящую надежду, от которой становилось тошно. Доходяга, на вид лет четырнадцать, от силы пятнадцать. Пак Чагам была не слишком сильна в определении возраста собеседников, ее больше интересовала их работоспособность, а не дата рождения. Нелюдь трясся, но умолял, судорожно комкая пальцами край мешковатой формы. Вообще-то, это не по правилам. Новый работник должен был пахать как ломовая лошадь до гробовой доски, прежде чем заслужить право на увольнительную, но она, скрипя зубами, его отпустила. В конце концов, Пак Чагам не монстр, да и ничего страшного не случится. Пускай съездит, заберет свои пожитки и успокоится. Меньше поводов для нытья и истерик. Очевидно, это была роковая ошибка. Мальчишка не вернулся с экипажем. А эта свора подонков — конюх Минсо, его толстогубый приятель Каджон и ядовитая девчонка Чхоним — свято уверяли, что полукровка сам не явился, а семеро одного не ждут. И глаза у них при этом были честные-честные. Вот только Пак Чагам знала такие честные глаза и ни капли им не верила. Она сама такими смотрела на начальство, когда была моложе и тупее. От Минсо несло дешевым пойлом, от Каджона тем же дешевым пойлом и злорадством, Чхоним же просто лучилась едкой радостью, четвертая девчонка помалкивала в тряпочку. Эти оборванцы принесли ей кучу проблем. Они додумались бросить полукровку, из-за чего тот сбежал-потерялся, и теперь ей придется отчитываться перед управляющим на тему того, куда делся его подарочек. Горячая и густая ярость залила ее изнутри, подпитывая крутой нрав. Всем четверым тут же на месте впаялось наказание: неделю драить нужники и заниматься стиркой всего крыла. Такие работы были более-менее терпимы летом, но зимой превращались в сущий ад. Ничего, в следующий раз оборванцы будут лучше думать. Старшая пасла полукровку весь оставшийся вечер, внутренне надеясь и молясь, что он таки припрется обратно в замок, отряхнется как паршивый щенок и займет свое место в самом темном углу. Но мальчишка не пришел. Так что уже ей пришлось идти на повинную к начальству. То, что было там, она даже вспоминать не хотела. Бесстрастный взгляд, тихий и ровный голос, унизительность всей ситуации в целом — все это подтачивало и без того хлипкие нервы. Пак Чагам вышла от начальства, чувствуя себя старой растоптанной тряпкой, и вся ее былая ярость обратилась в рыхлый пепел под ногами. Ей была просто необходима прогулка, чтобы прийти в себя и успокоиться. Следовало как можно скорее составить план дальнейших действий, чтобы отыскать нелюдя. И вот, когда она только начала обретать душевное равновесие, то сразу же объявился звереныш и все испортил. Пак Чагам никогда много не требовалось, так что взбесилась она быстро. Ей захотелось оттаскать отродье за уши, выбить из него всю дурь, да вот только беда: из сбивчивого испуганного лепета всплыли детали, от которых вся кровь разом схлынула с румяного лица. Мальчишка повстречал двух волчиц. Черную и рыжую. Вся ярость испарилась без следа. Обитатели Северного крыла — люди не простые, а самые настоящие оборотни. Пак Чагам не знала, как так получилось, что у власти оказались нелюди, и ее это особо не заботило. Важнее было то, что среди местного разношерстного сборища водилось категорически мало рыжих волчиц, которые могли себе позволить разгуливать ночью в лесу вместе с черной подружкой. Иными словами, мальчишка умудрился встретить не просто двух самок стаи, а двух старших волчиц. И если Пак Чимин, та самая рыжая бестия, редко показывал нос в других частях замка и в целом не вызывал особого беспокойства, то Ким Сокджин… О, Ким Сокджин был другим. С ним все было сложно. Года два назад этот стервец резко решил стать святошей и принялся окружать всех своей навязчивой заботой. Прислуга, кто бы сомневался в этом, была рада обмануться приторными улыбочками и сладким голоском, но Пак Чагам не проведешь. За этой маской лживой материнской доброты скрывался холодный расчет и бездонная хищная натура, преданная только своей стае и вожаку. Она не знала, что там случилось у них, что тот стал таким, но стервец теперь ей весь мозг выклюет своими вопросами. Святоша, как выяснилось, питал исключительную слабость к сирым и убогим, а подарочек управляющего идеально вписывался в данный типаж. — Проваливай в свою каморку прямо сейчас! Переоденься, умойся и чтобы я тебя до утра не видела! Если твой смрад выйдет за дверь — вышвырну в ров к крысам! Вали отсюда! — ее крик был отчаянной попыткой отгородиться от надвигающейся бури. Она видела, как мальчишка рванул прочь, и впервые за долгие годы почувствовала не просто раздражение от тупости подчиненных, а самую настоящую тревогу. Благо боги, видимо, все-таки иногда благоволили ей. Управляющий Кан, выслушав отчет на следующее утро, почему-то не стал углубляться в ситуацию. Он лишь холодно кивнул, что было крайне нехарактерно для его дотошной натуры, да отпустил ее с миром. Ким Сокджин же, кто бы сомневался, подошел чуть позже и мягким вкрадчивым голоском попросил «позаботиться о новеньком, он же такой ранимый». Звезды сошлись, все обошлось, Пак Чагам была счастлива. Казалось, буря миновала. До тех пор, пока не создалась новая проблема. Оборванец Минсо, обозленный из-за наказания, позарился на тощую задницу задохлика. К нему с удовольствием присоединились Каджон и чертовка Чхоним, которая явно хлебнула где-то отвар для смелых и тупых, решив, что ее статус хорошей работницы позволяет с особой изощренностью травить слабаков. Здесь многие были злопамятны, мальчишке просто не повезло в первый же день натолкнуться на одного из них. Вернее, сразу на троих. Остальные оборванцы требовали хлеба и зрелищ, троица винила в своем наказании Чонгука, так что плакса-задохлик стал идеальной мишенью по всем фронтам. Пак Чагам ненавидела вмешиваться в мелкие дрязги работников — у нее своих проблем хватало, пускай сами разбираются, хай не маленькие, но в этот раз она почуяла запах гари. Старшая не стала ждать, когда грянет гром, а сразу приняла превентивные меры: хорошенько оттаскала всех троих за уши, пригвоздив к стене в кладовке, и доходчиво объяснила, что с ними будет, если они тронут нелюдя еще раз. Чхоним это тоже касалось. Хоть та и была прямо-таки образцовым работником, но проблема Пак Чагам была не нужна. Она не собиралась расхлебывать чужое дерьмо с таким начальством под боком. Оборванцы все поняли, плевались ядом, но плаксу больше не трогали. Физически. Старшая выдохнула. Похоже, она все-таки родилась под счастливой звездой, раз и тут ее пронесло. Святоша бегал где-то на периферии и лишь одним глазом поглядывал на полукровку, но, кажется, был удовлетворен, раз больше не предпринимал попыток вмешаться. Пак Чагам молилась о том дне, когда звереныша уже заберут от нее. А в том, что заберут, сомнений никаких не было: в конце концов все нелюди, которые проходили через нее, рано или поздно либо пропадали без следа, либо окончательно переселялись в Северное крыло. Если возвращаться к разговору о полукровке, то тот оказался на удивление неуклюжим, физически слабым, нелюдимым, трусливым и непроходимо глупым — сплошные недостатки. Чонгук все время носился со своим кроликом под жилеткой, ночью не гасил свечи, транжиря их, и вечно отсиживался в ее кабинете под любым предлогом. Будь ее воля, то она бы и вовсе вернула прошлую работницу. Но это было невозможно. Дуреха сама виновата в том, что позарилась на рыбку покрупнее. Его светлость, каким бы праведным человеком не славился в народе, таковым не являлся. И человеческая женщина в женах ему явно была не нужна. Крики бедняжки до сих пор стояли в ушах, а капли крови на белоснежном ковре еле отмылись. Пак Чагам не хватало ее, все же девчушка была умна, но что сделано то сделано. Чонгук, вставший на освободившееся место, по всем критериям оказался хуже предшественницы, и потому старшая ожидала, что возненавидит полукровку всеми фибрами своей души. К собственному изумлению, она стала жалеть его. Ребенок приносил ей уйму неприятностей, но при этом был старателен, послушен и соображал периодически, что уже неплохо. А еще, как оказалось, в звереныше напрочь отсутствовало честолюбие. Чонгук напоминал ей щенка, которого пинали ногой, а тот все равно шел за обидчиком, просто потому что другой жизни не знал, а от хозяина можно иногда получать ласку — надо только чуть-чуть потерпеть. Так бы все и продолжалось, пока однажды отродье не решило принести ей этот оглушительный позор. Мальчишка сидел на полу и издавал невнятные звуки, рыдая над тряпичной дрянью, да и в целом выглядел еще более убого, чем обычно. Опрокинутое рядом ведро и лужа грязной воды давали исчерпывающий ответ на тему того, что здесь происходит. Рядом стоящий господин ситуацию ухудшал многократно. Будучи застигнутой врасплох, ей оставалось только налететь с криками о скорой расправе в тщетной попытке отвести гнев его светлости от себя самой. Мальчишку было жаль, но жизнь ей была дороже. К сожалению, сказанная вскользь фраза о тренировке для щенков не была пустым запугиванием. Всех идиотов, кто осмеливался нарушить покой стаи, граф отдавал своим юнцам-оборотням для забав или охоты. Пак Чагам дурой не была, но она слишком много знала о внутренних делах, чтобы ее можно было просто уволить. Конкретно в ее случае выход из замка предусмотрен только по частям. К тому же она не хотела никуда уходить — ей слишком хорошо платили, и здесь был ее дом, ее царство, как бы вонюче и убого оно ни было. И снова ее пронесло. Словно невидимая рука отвела от нее гнев господина. Он просто приказал убрать беспорядок и отпустил мальчишку. Пак Чагам впервые задалась вопросом, стоя по колено в ледяной воде собственного страха: то ли звереныш был чертовски везуч, то ли боги над ней потешались из раза в раз. В любом случае, видеть его она больше не могла. Однако казалось, что отродье вознамерилось таки добить ее, окончательно лишив сна и отдыха, являясь среди ночи с истерикой про потерянную игрушку. Терпение окончательно лопнуло. Она вышвырнула неблагодарную тварь за дверь, будучи вне себя от чужой наглости. Начальство, как выяснилось позднее, отдыхать также не планировало. Едва она успокоилась, как поступил лаконичный приказ сверху о переводе Чонгука на легкую работу. Старшая с почти безграничной радостью отправила того подметать дворы и помогать старому садовнику. Теперь он ей не мозолил глаза, и это было хорошо. Она могла делать вид, что его не существует. Пока снова не появился святоша и не выдернул плаксу из Восточного крыла, окончательно забрав под свое попечение. Ей бы вздохнуть да платочком помахать вслед, но она носом чуяла неладное. Пак Чагам знала, что святоша — та еще лицемерная скотина, какой бы образ ни примерял на себя. Ким Сокджина волновала только его стая. Он трясся над ней и тамошними самками с щенками как одержимый. С чего вдруг его именно сейчас так потянуло на задохлика? Что он унюхал? Какую угрозу или, наоборот, выгоду? Пак Чагам не знала и знать не хотела. Она устала, а голова начала еще сильнее гудеть от напряжения. Лучшим решением было окончательно откреститься от этого бардака, сделать вид, что все это ее больше не касается. Меньше знаешь — крепче спишь. А она очень хотела выспаться. Хотя бы раз. Ким Сокджин же наблюдал. Он всегда наблюдал. Его роль в стае, его сущность заключалась в этом — чувствовать все, приглядывать за всеми. Именно поэтому он всегда подмечал малейшие изменения в окружающем мире. Воздух во внутреннем дворе замка Нортлунг в тот день был пронзительно чистым, но только ровно до того момента, пока не приехал Кан Джунсок и не привез городскую вонь на подошвах своих ботинок. Стоящие позади него две самки едва сдерживались, чтобы не ринуться к карете и не вытащить оттуда все покупки. Он мягко улыбался, выглядел спокойным, но внутри царил хаос. Его волчица, обычно такая спокойная и рассудительная, сегодня была беспокойна. Ей не нравилась суета, чужая поспешность и новые вещи. Она желала размеренности и возможность обнюхать каждую покупку, чтобы убедиться в их безопасности. — Спокойно, милые. Все получат свое, дайте для начала уважаемому Кану выйти из кареты. Именно в этот момент его нос уловил нечто новое. На фоне всей этой вакханалии едва заметно выделялся слабый, сладковато-кислый запах испуганного щенка. Вернее, котенка, который чуть не грохнулся вниз, вылезая из кареты. Грязный, худощавый, совсем крошечный в этом громоздком рванье. Изможденный, голодный, одинокий. Он же такой маленький, где его стая? Кан Джунсок, как всегда лаконичный в своих отчетах, коротко и по делу произнес: — Подобрал в городе, когда толпа решила устроить самоуправство за воровство хлеба. Оказался оборотнем. Будет младшей горничной, с основными правилами уже ознакомил. Настаивает, что самец. — Самец?.. — Сокджин не смог сдержать легкого удивления. Он чуть повел носом по воздуху, вбирая аромат. Нет, никакой ошибки быть не могло. Под вонью немытого тела, грязной одежды и вязкой кислой ноты от пережитого стресса легко читался сладковато-молочный запах незрелой самки. Волчица внутри насторожилась, приподняв голову. Зверь не испытывал особой нежности — этот детеныш не был частью их стаи, — но и агрессии также не выказывал. Просто наблюдение: несчастный, запуганный, пахнущий бедой щенок. Пока Кан Джунсок отдавал дальнейшие распоряжения, старший принялся изучать новичка краем глаза. Тот неловко кивнул ему, явно пытаясь подражать его манере. Мило. Грязные волосы уродливо свисали слипшимися прядями на лоб, а округлые ушки нервно подрагивали. Что-то в этой картине вызвало у Сокджина странный импульс: желание пригреть, умыть, привести в порядок. Он отогнал его прочь. Не его дело. Его дело — его стая. Поведя Чонгука до купален, Сокджин ощущал, как собственная волчица следит за происходящим с ленивым интересом. Ей не нравилось, что щенок такой грязный, но она одобряла, что его теперь приведут в порядок. Дверь в купальню закрылась, и старший выдохнул. Он сделал, что мог. Тем же вечером, когда буквы в рабочих документах начали расплываться перед глазами, не желая складываться в отдельные слова, в его кабинет без стука ворвался ураган по имени Пак Чимин. — Сокджин! Сидишь тут, как сова на суку! — его голос был громким, полным дикой энергии. Недолго думая, незваный гость уселся на край письменного стола, нарушая все мыслимые и немыслимые границы личного пространства. От него пахло хвойным лесом, свежей кровью и безудержной свободой. — Скоро станешь бледнее своих бумажек, тебя так Намджун однажды не найдет среди всех этих завалов! Пойдем побегаем! Зверь сразу же отозвался на знакомое присутствие одобрительным рычанием. Чимин был своей, родной душой, второй старшей волчице в стае, хоть и совершенно другой. — Чимини, поздно, — попытался возразить Сокджин, но уже чувствовал, как его собственная сущность отзывается на чужой зов. — Время для волка — понятие растяжимое! — он спрыгнул со стола и потянул подругу за руку. — Ну давай же! Тэхену я доложил, Намджун не против, беты предупреждены. Бежим! Сопротивляться было бессмысленно, да и не хотелось. Сокджин позволил Чимину вытащить себя из кабинета и утащить на первый этаж. В специально отведенной комнате для самок они скинули с себя одежду и начали обращаться. Переход был стремительным и болезненно-приятным: кости трещали, перестраиваясь, кожа зудела, покрываясь густой шерстью. Две волчицы ткнулись носами в знак приветствия и, подняв морды, издали протяжный гармоничный вой, оповещая стаю о своем намерении. Они ринулись в лес, в котором носились между вековых елей, играя в догонялки, и кусали друг друга за бока, наслаждаясь силой и свободой. — Смотри не запыхайся, старик! — донесся до Сокджина ехидный голосок. — Лучше следи за тем, куда бежишь, горячая голова, а то в очередной раз в сугроб угодишь. — Эй, это было всего один раз! — возмутился Чимин и погнался за зайцем, но быстро потеряв к нему интерес, вернулся обратно. — Скучно наверное одному, да? Вечно ты в своих бумажках копаешься. — Кто-то же должен поддерживать порядок, пока ты гоняешь зайцев, — парировал беззлобно Сокджин, внутренне умиляясь. Чимин был очаровательной в своей прямолинейности самкой, из-за чего часто воспринимался людьми обычным грубияном. Но ничего, так даже лучше. Пускай только стая и сам Сокджин знают, какой на самом деле волчонок замечательный, а человечков, так и быть, они с управляющим возьмут на себя. — Порядок, порядок… Ты становишься занудой, прямо как этот брюзга Кан! Надо бы тебе чаще выходить на улицу, косточки там разминать, с нами время проводить. Волчицы побежали дальше, споря и играя, пока вдруг острый слух Сокджина не уловил другой звук. Не звериный. Человеческий. Жалобный и прерывистый, полный леденящего душу отчаяния. — Кто-то плачет, слышишь? Словно щенок, которого бросили, — голос Чимина потерял все свое озорство, став обеспокоенным. — Здесь не должно быть щенков, особенно ночью. Это небезопасно, — откликнулся Сокджин, его волчий нюх уловил знакомый сладковатый аромат. — Значит, человеческий детеныш потерялся, — проворчал Чимин, но уже разворачивался в сторону звука. Его волчья натура, при всей ее нелюбви к людям, не позволяла пройти мимо. — Это не просто ребенок. Пойдем быстрее, похоже он рядом с оврагами. Если упадет, то не выберется, — обеспокоенно бросил Сокджин, уже пускаясь в галоп. Лапы сами несли тело вперед к источнику звука и запаха. Они с Чимином быстро добежали до потерявшегося детеныша, но тот их не заметил. Бледный, весь в царапинах, на щеках виднелись дорожки слез, уши прижаты к голове, пальцы сжимают тряпичную игрушку. Жалкое, несчастное существо. — Сокджи-и-ин, — тихий голосок младшего был полон нетерпеливого ожидания. — Он же совсем близко. Почему мы просто стоим? Щеночек пахнет страхом и слезами, надо успокоить. И он такой маленький, меньше меня даже… — Терпение, дорогой, страх может заставить его убежать или сделать что-то глупое. Мы не должны напугать его еще сильнее. — Но он замерз! И плачет! — Чимин начал канючить, он всегда руководствовался сердцем, а не головой, в отличие от подруги. Непосредственность рыжей волчицы была одновременно и ее силой, и ее слабостью. — Мы можем просто подойти и лизнуть его в нос! Он поймет, что мы друзья! Сокджин чуть слышно фыркнул, и пар от его горячего дыхания заклубился в холодном воздухе. — Чонгук не щенок из нашей стаи, Чимин. Он из мира людей, а они сложно устроены… Их детеныши пугаются волков, которые вдруг начинают их облизывать. Затем он сделал первый шаг на поляну, выходя из лесной чащи. Котенок наверняка испугается их, поэтому Сокджин не будет торопиться. Сзади послышался хруст сломанной ветки — Чимин вывалился вслед за ним. Волчонок склонил голову набок, активно виляя хвостом. — Смотри, и вовсе он не пытается убежать от нас! Значит, не боится! И ты только глянь, какие у него симпатичные ушки! И хвостик! Правда, он весь взъерошенный… Но зато какой длинный! И толстый! У нас таких оборотней еще нету в стае. Может заберем себе, а? — Чимин, прекрати, ты его пугаешь! — но было уже поздно, детеныш только еще больше испугался, сильнее прижимаясь к дереву. Благо хоть не попытался сбежать, уже хорошо. — П-пожалуйста… — голосок котенка опустился до хриплого шепот. — Не ешьте меня… — Не ешьте? — передразнил Чимин, свято уверенный, что его понимают. В конце концов, как оборотень оборотня может не понять? Еще и Сокджин глупости какие-то несет про «испугается». Можно было сразу подойти к щеночку, как он и предлагал в самом начале, и лизнуть его. Джин слишком много думает и мало делает, поэтому Чимин решил все взять в свои аккуратные красивенькие клычки и подойти к детенышу, частично закрывая того от промозглого ветра. — Мы что, похожи на тех, кто ест котят? Мы же не одичалые с окраин. Черная волчица встала с другой стороны. Чонгук вздрогнул всем телом, и слезы покатились по красным щечкам с еще большей силой. Сердце неожиданно сжалось от жалости к одинокому щенку, и он мягко, почти невесомо, ткнул горячим влажным носом тому в бок. — В ту сторону, — Сокджин начал догадываться, что Чонгук не мог услышать его так, как слышал Чимин, но язык тела, тон, интонация — все это должно было помочь донести смысл. Как странно, он в первый раз сталкивается с подобным. Котенок сумел трижды удивить его за эти сутки. — Давай же, — рыжая волчица активно завиляла хвостом, подгоняя к нужным действиям. — Иди уже! Мы отведем тебя обратно! К огромному облегчению Сокджина, Чонгук не попытался убежать. Задрожав еще сильнее, он сделал неуверенный шаг вперед, затем другой. Чимин шел позади, прикрывая тыл и следя, чтобы тот не свернул не туда. Волчица внутри была довольна. Детеныш оказался послушным, умным и доверчивым — так и должны вести себя хорошие щенки. Младший же всю дорогу не умолкал, тараторя без остановки: — Он такой тихий. Интересно, он умеет мурлыкать? Смотри, как щеночек прижимает к груди какую-то тряпку. Это его игрушка? Ах, какая жалость, она похожа на промокшую курицу! Спорим, Пак Чагам точно скажет что-нибудь язвительное? А зануда Кан начнет свою лекцию о чистоте и внешнем виде… Сокджин слушал его вполуха, лишь изредка одергивая, когда комментарии становились слишком бесцеремонными, но в основном просто вел потерянного детеныша обратно в замок. В таком темпе они и довели Чонгука до замка. Стражи, завидя их, лишь почтительно склонили головы. Он издал короткое отрывистое ворчание, объясняя ситуацию. Один из сородичей кивнул и отдал приказ об открытии ворот. Чонгук пробормотал что-то похожее на «спасибо» и рванул внутрь, постоянно оглядываясь на них. Воспитанный щенок. Сокджину он нравился все больше. Они дождались, когда котенок пройдет стражу, и лишь тогда развернулись, скрываясь в лесной чаще. Ночная прогулка еще не была окончена, но в сердце Сокджина прочно засели тревога и зарождающаяся нежность. На следующий день он выловил для разговора Пак Чагам. — Позаботьтесь о нем. Чонгуки очень ранимый, понимаете? — котенок не был членом стаи, не являлся кем-то важным среди прислуги, не был его подчиненным, так что у Сокджина попросту не было особых причин заступаться за него, но что-то не давало ему бездушно пройти мимо. И он догадывался, что именно. Пак Чагам лишь вежливо улыбнулась в ответ, скрывая свое раздражения. Эта женщина определенно ненавидела его. В принципе, он не винил ее за такое отношение к себе. Пока она остается полезной и сохраняет свой профессионализм, то все в порядке. Сокджин давно научился разделять своих и чужих. Пак Чагам и вся ее человеческая прислуга были чужими. Он не питал к ним ненависти, как многие в стае, но и особой любви тоже. Он также понимал людей, их культуру, их страхи и мировоззрение — в конце концов, ему постоянно приходилось с ними контактировать. Два года назад произошла трагедия, которая навсегда изменил его и вывернула душу наизнанку. С тех пор ни одно событие в стае не проходило без его личного вездесущего участия. Он душил всех своей заботой, лез куда не просят, медленно сходил с ума, пока не вмешался Тэхен с Намджуном. Альфы смогли частично перенаправить навязчивую опеку омеги на людей. От этого выиграли все: стая вздохнула с облегчением, Сокджин нашел выход своей энергии, прислуга стала ему доверять, а Кан Джунсок смог немного разгрузиться. Так что да, Ким Сокджину определенно было наплевать на все Восточное крыло вместе взятое и на тамошних обитателей в целом. Все что его по-настоящему интересовало — благополучие каждого члена стаи. К сожалению или к счастью, но люди хорошо выполняли свои задачи, что значительно облегчало жизнь. А еще, как оказалось, счастливая и доверчивая прислуга с радостью выдавала подозрительных личностей. Так что Сокджин намеренно отстранился от Чонгука после этого. Его миссия была выполнена, Пак Чагам предупреждена, что немного успокоило его тревожную волчицу, хоть и не до конца. Он был завален делами, но все равно периодически ловил котенка в замковых коридорах и спрашивал, как у того дела. Тот никогда не жаловался, немного поправился на постной еде Восточного крыла, был излишне стеснителен, запекшейся кровью от него не разило — в конечном итоге все это успешно усыпило бдительность Сокджина. Ему нужно было заботиться о своей стае, а не носиться с чужим щенком, как бы сильно ни тянуло к обратному. Он специально отгораживался, чтобы не сорваться, чтобы не позволить всепоглощающей тревоге снова захлестнуть его. И из-за этого он пропустил все тревожные звоночки. Изможденный вид котенка, травля и издевательства от прислуги, которая хорошо наловчилась скрывать неблагоприятные для себя факты. Так бы все и продолжалось, если бы однажды Тэхен не вошел в его кабинет с какой-то тряпкой в руках. Сокджин тогда поднял заплывший взгляд от бесконечных документов, вопросительно смотря на гостя. — Почини, — просто сказал альфа, кладя на стол серо-коричневый комок грязной ткани. Это оказался до боли знакомый кролик. Милая, жалкая игрушка Чонгуки, от которой теперь несло помоями за версту. Что делает игрушка котенка у вожака? Он тогда только кивнул в ответ, решив не тратить время на расспросы, и сразу приступил к работе. Детеныши не должны оставаться без игрушек. Сокджин чинил Туту с той же тщательностью, с какой вел финансовые отчеты замка. Аккуратно отстирал грязь, подобрал нитки в тон, сшил и идеально ровно пришил оторванное ухо, укрепил старые, наверняка милые сердцу Чонгуки, заплатки. Омега чувствовал на игрушке запах щенка: слезы, страх и та самая молочная сладость. В душе с новой силой защемила тоска. Вернув кролика Тэхену, он заметил странную задумчивость в родных глазах. Через некоторое время до него дошел слух, что «нелюдь был переведен на легкую работу». Сокджин ни на секунду не поверил, что Пак Чагам внезапно подобрела к оборотням, тем более что из котенка и правда работник вышел неважный, хоть и старательный. В тот же день он выпытал у альфы правду. Тот был хоть и немногословен, но суть уловить смог: «Самка заинтересовала». Внутри все возликовало. Если Тэхен проявил интерес, значит, Чонгук может быть принят в стаю! Тогда он, как старшая волчица, получит полное право опекать и защищать щенка. Омега обрадовался, как ребенок, и на радостях выпросил разрешение забрать котенка под свое крыло под благовидным предлогом помощи на балу. К чести Сокджина, они и правда катастрофически не успевали, так что дополнительные руки не помешали бы. Тэхен, казалось, был доволен неожиданной просьбой и дал добро. На следующее утро старший пришел в столовую слуг. Увидев Чонгука, радость тут же померкла. Котенок выглядел совсем не так, каким он видел его за эти последние полгода. Несчастный, затравленный и совсем один — так не должны выглядеть щенки, это неправильно. Разговор в коридоре заставил еще сильнее обеспокоиться. — Я… я просто им являюсь. И мама так учила, что я самец. Мальчик. Чужие слова ударили как обухом по голове. Чонгук действительно верит в свои слова, глубоко и искренне. Это была не просто детская забава заигравшегося щенка в альфу, а фундаментальное непонимание собственной сути, что было уже проблемой. Очень большой проблемой. Самка, отрицающая свою природу? Это могло привести к ужасным последствиям: к внутреннему расколу, к боли, к конфликтам с сородичами — и это было лишь началом длинного списка! Скоро внутренний зверь Чонгука проснется, если уже не проснулся, и потребует свое. Не говоря уже о том, что Тэхеново «самка заинтересовала» было явным преуменьшением ситуации. Альфа их стаи красноречием не обладал, был довольно скуп на слова, да и зачастую действовал напролом. Сокджин тут же попытался поговорить на эту тему с младшим, но поспешил сменить тему, увидев лишь полное непонимание в чужих глазах. Зернышко сомнений было посеяно, что уже являлось своеобразным успехом. Нельзя быть излишне жадным и требовать большего — этот ценный урок всей стае пришлось усвоить давным-давно. Так что омега просто продолжил вести Чонгука в кабинет альфы. Пусть Тэхен посмотрит, какой щенок старательный, какой хороший. Пусть окончательно утвердится в своем решении. Когда же Сокджин возвращался обратно в кабинет, то на него по пути налетел котенок. Дорогая, тяжелая ткань платья элегантно облегала хрупкую фигуру, делая ее еще более уязвимой и соблазнительной. Щенок был взъерошен, напуган и растерян, а еще от него так ярко, так вызывающе пахло возбуждением и метками Тэхена. Сокджин не знал, радостно вилять хвостом или начать кусаться. Чонгук будет в стае! Но Тэхен… Тэхен торопит события. Слишком рано. Слишком внезапно. Самка еще слишком слаба, напугана, не готова принять свою природу, не то что стать такой важной частью стаи. Ритуал ухаживания? Сейчас? Чонгуки принялся что-то испуганно лепетать про шкатулку с кроликом, и Сокджин, стиснув зубы, заставил себя успокоиться. Он повел омегу в главный зал, передав на попечение горничным — там щенок будет в безопасности. А сам… Самому ему нужно было поговорить с вожаком. Немедленно. Он ворвался в кабинет Тэхена без стука. Вопиющее неуважение к главному, но Сокджину не до этого. Он и его волчица рассержены, все чего они хотят в данный момент — откусить голову одному конкретному волку. Воздух внутри комнаты был густым, тяжелым и насыщенным. Запах возбуждения Чонгука смешивался с гораздо более мощным и доминирующим запахом альфы. — Ты серьезно, Тэхен?! — голос сорвался, потеряв привычную мягкость. — Это… это… это просто вопиющая несдержанность! В самый неподходящий момент! О чем ты только думал?! Он же… он же еще совсем ребенок! Напуганный, одинокий щенок! У него же даже еще!.. Он хотел кричать, рвать и метать, выплеснуть всю свою ярость и страх за детеныша, но его остановил тяжелый взгляд вожака и его тихий, полный уверенности приказ: — Зайди, самка. Я знаю, что ты там. Сокджин замер, наблюдая, как Тэхен играет с Чонгуки, как метит повторно своим запахом, своими словами, своими прикосновениями. Видел, как тот тает под этим напором, обескураженный, напуганный и покорный. Его зверь недовольно ворчал внутри, по-прежнему не зная, что делать: радоваться или скалить клыки. После ухода котенка напряжение немного спало. Чонгук не пытался сбежать, он принимал внимание альфы, хоть наверняка и не понимал его, но разговор с Тэхеном был неизбежен. Вожак прошел обратно и в упор посмотрел на старшую волчицу, спиной упираясь в дубовый стол позади. Ну что же, как того пожелает альфа. Омега с превеликим удовольствием все ему выскажет. — О чем ты думал, Тэхен? — Я думал о своей самке, Джин. Разве это не очевидно? — альфа поднял бровь, не понимая, к чему задавать такие провокационные вопросы? — Он же совсем еще юный! — Сокджин сделал шаг вперед, сжав кулаки. — Разве ты не видишь его дрожащие руки? Не слышишь сердце, что вот-вот вырвется из груди? Ты чуть не довел его до истерики! — Он откликается, — с убийственной простотой парировал Тэхен и с нарастающим раздражением потянулся к стакану с виски. Движения его при этом сохранили плавность и таили в себе скрытую силу. — Зверь Чонгука признает меня, а его тело отзывается на мой зов. Он плакал не от страха, а от переизбытка. Самка неопытна и просто не знает, как с этим справляться. — От переизбытка говоришь? — Сокджин шипел не хуже гадюки. — Ты подавляешь его! Ты видишь робость и невинность там, где паника и страх! Ты ведешь себя так, будто Чонгук с рождения рос среди нас, но он не из стаи, Тэхен! Он вырос среди людей! Для них твои «ухаживания» — это агрессия, нарушение всех личных границ! — И что с того? Чонгук оборотень, а не человек. Не путай понятия, Джин, ты слишком много общаешься с людьми, — альфа сделал глоток алкоголя. — Все на самом деле просто: он самка, я самец. Он не отшатнулся, не зашипел в ответ, а принял подарок, дал разрешение на дальнейшие ухаживания. Его тело откликнулось на меня, подставило холку, а влажность между ног — лишнее подтверждение правильности моих действий. Что тебе не нравится? — Все! — омега в ярости ударил кулаком по обивке дивана. — У него еще даже не было первой течки! Без нее, по нашим же законам, он считается незрелым! Щенком! И ухаживать за ним запрещено! Тут Тэхен наконец отреагировал по-настоящему. Он поставил стакан обратно на стол и выпрямился во весь свой немалый рост. — Запрещено для других, — каждое слово было отточено, словно клинок перед боем. — Не для вожака. Не для его альф, и ты это знаешь не хуже Чимина. Я не нарушаю закон, а пользуюсь своим правом. Ухаживаю, помечаю свою будущую самку, чтобы другие даже не думали к ней подойти. Чтобы к моменту течки, в ее памяти был только мой запах, мои прикосновения и моя воля. Это правильно. Это естественно. — Естественно для дикого зверя, для нас! — в голосе Сокджина зазвенела отчаянная мольба. — Но он не дикий! Его сломают твои «естественные» методы! Ему нужна не доминантная хватка, ему нужна ласка! Терпение! Объяснения! Чонгуки хрупкий, как человеческий детеныш! Тэхен рыкнул на Сокджина, предупреждая. Альфа уже порядочно подустал от этого разговора со старшей волчицей. При чем здесь люди и их детеныши, если Чонгук оборотень? Сокджин снова начал сходить с ума и все путать? Необходимо сказать Намджуну, чтобы он больше времени уделял своей самке. Пожалуй, осмотр у лекаря Чхве также не повредит. — Ты хочешь, чтобы я, вожак северной стаи, играл в сложные человеческие игры с оборотнем? Я показываю омеге свою силу, способность сберечь его и наше потомство, проявляю заботу. Я вернул ему игрушку, подарил одежду, чтобы подчеркнуть новый статус, утешил его, когда он плакал, пометил своим запахом, давая защиту. Я не собираюсь менять ритуал ухаживания за самкой. Мы делаем, а не говорим, Сокджин, если ты забыл. — Да при чем тут это?! Если ты положишь к его ногам кровавую тушу оленя, то он испугается! Ему нужно… Не знаю, готовое мясо на тарелке! Похвала! Поглаживание по волосам, а не покусывание холки, в конце концов! Как ты не можешь этого понять?! Тэхен замер, его алые глаза на миг сузились. Казалось, он впервые воспринял слова старшей волчицы не как вызов, а как нечто очень ценное. Молчание затянулось. Омега дышал тяжело, его грудь вздымалась, выдавая всю силу внутреннего напряжения. Тот концерт, что здесь устроил Ким Сокджин, являлся беспрецедентной наглостью. Он фактически пошел против воли вожака, бросил ему вызов. Если бы не их родственная связь, если бы не особое положение Намджуна и не собственный статус омеги, то Тэхен давно бы уже его хорошенько потрепал да выгнал вон. — Ты забываешь свое место, Сокджин. Ты — моя правая лапа, старшая волчица этой стаи. Твоя мудрость бесценна, но то, как я обращаюсь со своей самкой — это лишь мое дело. Не твое. Ты не будешь указывать мне в этом. Сокджин замер, сжав челюсти. Гнев в нем боролся с древним, вбитым в подкорку инстинктом подчинения. Он чувствовал, как холка под бархатом платья непроизвольно напряглась, готовая к укусу, который так и не последует. — Я пытаюсь помочь тебе не испортить то, что едва начало вызревать, — прошипел он, но уже тише, без прежней ярости. В запахе омеги появились нотки горечи и поражения. Тэхен внимательно смотрел на собеседника, прожигая насквозь того взглядом. Затем мужчина слегка склонил голову набок, и напряжение в воздухе чуть спало. — Твоя забота отмечена, — произнес он, его голос снова стал ровным. — И, возможно, в твоих словах есть доля истины. Если традиционные подношения, тушу оленя или шкуру кабана, он воспримет не как дар, а как угрозу, то это не принесет ему радости. А подарок должен радовать самку. Сокджин молчал, все еще кипя от злости, но уже видя слабый проблеск понимания. Похоже, это было максимум, на что он мог рассчитывать в данный момент. — Я скорректирую ухаживания. Вместо туши — готовая еда. Вместо вылизывания — поглаживания. К покусываниям холки… — альфа сделал паузу, на его лице мелькнула та самая прямолинейная звериная логика. — …добавлю поцелуи, раз омега изнежена и требует больше ласки. Суть не изменится. Чонгук — моя самка. Твоя же задача, Сокджин, — тут голос снова стал более властным, не терпящим возражений. — Не читать мне лекции о человеческих глупостях, мы не люди. Твоя задача — быть рядом со стаей, заботиться о ней, решать мелкие внутренние конфликты, но не более. Не смей больше вставать между мной и моей омегой, мое терпение не безгранично. Это была не угроза и не приказ, а явное предупреждение. Вожак выслушал опасения старшей волчицы, чьи яростные доводы разбились о каменную стену непонимания, принял во внимание, да и все на этом. — Как пожелаете, ваша светлость, — на красивом лице Сокджина смешались горечь, обида и разочарование. Он резко выдохнул, развернулся и вышел из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что от возникшего сквозняка вновь слетели документы со стола. Тэхен так ничего и не понял и, более того, увидел в нем угрозу. Частично Сокджин не мог его в этом винить. Оборотни — в особенности стайные — были дикими, твердолобыми и до боли прямолинейными. Выросшие в разных условиях, рожденные изначально разными, им не суждено было до конца понять условности и правила человеческого мира. Да что там, даже он сам многое не мог понять в людях, хотя часто контактировал с оными по долгу службы. Так что нет ничего удивительного в том, что все его гневные доводы были отброшены прочь. Просьба сделать ухаживания более человеческими воспринялась бы любым оборотнем как прямое руководство к тому, как показать себя ненадежным партнером. В конце концов, среди его сородичей больше ценились поступки, нежели слова. Им не требовалось ничего объяснять — они и так все знали: их мир был понятен и прост. Но это не означало, что Сокджин не имел права сердиться, когда как на языке все еще чувствовалась вязкая горечь от неудачи и ссоры с вожаком. Эмоции требовали выход, и он сорвался на горничных в главном зале. Его нервные окрики заставляли девушек вздрагивать. Он не был похож на себя — того самого доброго, понимающего старшего. Он был похож на того, кем был два года назад: жестким, требовательным, безжалостным. Имидж рушился неумолимо, но сейчас на это было плевать. Весь негатив, вся ярость выплескивалась наружу, наконец-то найдя единственно верный путь. Передав Чонгуки на попечение Хан Суёлю, старому и безобидному выпивохе, он немного успокоился. По крайней мере, котенок немного развеется. План дал трещину ровно в тот момент, когда омега увидел пьяного гостя, что смело завернул в служебные коридоры. Сокджин тщательно следил за тем, чтобы посторонние не разбегались по всеми замку и не ходили там, где им не следует быть. А затем его чуткий нюх уловил до боли знакомый запах, и все многократно усложнилось. Сокджин незамедлительно появился рядом, железная хватка на запястье нахала сулила тому перелом. Его голос, шипящий и сладкий, был полон смертельной угрозы. На этот раз он имел полное право. Чонгук был помечен Тэхеном, уже принадлежал стае и был его щенком. Двуногая свинья не имела никакого права тянуть к нему свои грязные копытца. После того как гость ушел восвояси, маленькая теплая ручка Чонгуки вцепилась в него. Щенок искал защиту, тепло и прятался за спиной более сильного. Мило. Сокджин в ответ чуть крепче сжал свою ладонь в ответ, безмолвно успокаивая. Позже, наблюдая из тени, как котенок с жадностью поедает десерт, он позволил себе легкую, почти невидимую улыбку. Возможно, в приступе легкого беспокойства ему было свойственно несколько сгущать краски, но и Тэхен был по-прежнему не прав. Сокджин смотрел на Чонгука, на его доверчивое, измазанное во взбитых сливках личико, и твердо решил. Котенок был хрупким, нежным и запутанным. Нельзя было вывалить на него всю правду сразу — это могло сломать неокрепший разум, но и оставлять наедине с подавляющей страстью альфы — крайне пагубная затея. Старшая волчица сделает все, чтобы щенок не попытался в ужасе сбежать куда подальше, а занял свое место рядом с ними. Он будет той самой мягкой подушкой, буфером между хрупким миром Чонгуки и диким миром стаи. Даже если для этого придется еще тщательнее скрывать свои когти под шелковыми перчатками.