Шрамы как карта домой

Металл ложки был холодным и безвкусным на языке. Я облизывал ее снова и снова, пытаясь поймать хоть крупицу того сладкого нежного вкуса, что остался в памяти. В горле защекотало отчаянное желание большего. Хотелось продлить это мгновение, удержать капельку сладости, подаренной кем-то свыше. — Хан Суёль, скажите, а что это было? — спросил я, облизывая губы в тщетной надежде найти остатки десерты. Мужчина, положив последнюю бутылку в деревянный ящик, обернулся. Хитрые и чуть насмешливые глаза блеснули в тусклом свете масляных ламп. — Парфе, котенок. Взбитые сливки, малина, капля меда и щепотка колдовства от Чха Сиху, я полагаю. Или кошелек графа, — он усмехнулся, поставив ящик к остальным. — Впрочем, это одно и то же Хан Суёль подошел ко мне, и его широкая улыбка сменилась на притворно-серьезное выражение лица. Он наклонился так близко, что с легкостью можно было уловить легкий запах вина и яблок, исходящий от него. — Послушай, котенок, — голос упал до заговорщического шепота, от которого мои ушки навострились, чтобы не упустить ни одного слова. — Если граф спросит, ты скажешь, что я следил за тобой глаз да глаз, хорошо? Большие проблемы будут, если его светлость узнает про того пьяного ублюдка в коридоре. Будет худо всем, в том числе и мне, но ты не волнуйся, Сокджин все уладит — тот мужик тебя больше не тронет. Это было странно, ведь господин хороший человек. Он вернул кролика обратно в мои руки, касался меня так, что внутри все сжималось и плавилось одновременно — и страшно, и сладко. Но почему из-за меня он должен кого-то трогать? Кошка насторожилась и тоже навострила уши, улавливая скрытую угрозу в словах мужчины. Но Гуки послушный котенок, поэтому я согласно закивал в такт подрагивающему от волнения хвосту. Мне нравится, мы как будто играли в тайную игру. Маленький секрет между мной, добродушным виночерпием и великодушным старшим. Я почувствовал себя частью небольшой, но очень дружной семьи. И это новое чувство было таким головокружительным, что я готов был принять любые правила, даже не понимая их до конца. Зачем спрашивать? Взрослые всегда все знают, а лишние вопросы могут разрушить столь хрупкий миг принадлежности. Дверь со скрипом отворилась, и в проеме возник старший Сокджин. Он выглядел умиротворенным, не таким, каким был во время подготовки к вечеру или того инцидента в коридоре. — Ну что, закончили устраивать заговор против моего спокойствия? — слегка пожурили нас. — Обижаете, дражайшая госпожа! Наоборот, я забочусь о всеобщем благополучии и наставляю молодое поколение! — беззаботно парировали в ответ. Я не сдержал счастливой улыбки и хихикнул. Быть частью заговора действительно довольно весело и волнующе. Мой хвост задорно подрагивал, отбивая частый ритм по пузатой бочке. — Да, я так и подумал. Чонгуки, пойдем, пора отдыхать, — ласково сказал старший. Я тут же послушно спрыгнул, крепко прижимая к груди драгоценную шкатулку, и подбежал к нему, чувствуя, как пол под ногами будто пружинит от радости. — Возвращайся поскорее! — крикнул вдогонку мужчина. — Научу тебя разбираться в алкоголе, будешь вожака во время совместных вечеров об… — он резко оборвал речь, словно подавился собственным языком. — Вожак?.. — произнес я еле слышно, словно пробуя новое слово на вкус. Оно легло приятной тяжестью на язык, несло в себе непререкаемый авторитет и словно излучало чудовищную силу. Может, он оговорился? Это ведь совершенно точно было одно из грязных, ругательных слов, или мне снова что-то неведомо? Я инстинктивно втянул носом воздух, пытаясь уловить тот самый звериный запах, который, как мне казалось, должен исходить от оборотней, но ощутил лишь знакомый древесный аромат старшего и винно-яблочный Суёля. Зверь внутри насторожился, подавая смутный сигнал тревоги, который мой разум не мог расшифровать. Я нахмурился. Наверное, кто-то слишком много думает. Сокджин прищурился, его взгляд вонзился маленькой острой иголочкой в мужчину. Тот неловко почесал затылок, нарочно избегая встречи с глазами старшего. Не говоря больше ни слова, меня твердо взяли за руку и повели за собой в лабиринты замковых коридоров. Сокджин шел медленно, не спеша, так что мне не приходилось бежать, чтобы поспевать за ним. — Ну как ты, котенок? Понравился тебе наш Суёль? А старина Сиху? Не напугал он тебя? Я оживился и крепче сжал руку, чувствуя, как все мои сомнения отступили перед возможностью с кем-то поделиться впечатлениями. — Хан Суёль очень добрый! И смешной! Он дал мне попробовать капельку какого-то вина, уверял что сладкое, но оно все равно оказалось горьким. Гадость! А повар Чха… — я на мгновение запнулся, вспомнив того грозного великана. — Он ворчал и грозился управляющим. А еще посоветовал суп поесть, чтобы желчь убрать. Глупости какие-то, разве можно супом это сделать? — я забылся в рассказе, мой хвост активно вилял, вторя моему радостному настроению. — А еще… При воспоминании о графе мой голос дрогнул, а внутри все перевернулось. Жаркая волна прилила к щекам, а внизу возникла знакомая тяжесть, будто кто-то заполнил животик теплой тягучей патокой. — Да? — старший мягко подтолкнул меня к продолжению. Его внимание было таким успокаивающим, таким обволакивающим. Ему можно было рассказать все-все, или почти все. Если расскажу о реакции своего тела, об этой смущающей влажности между ног, то точно сгорю от стыда! — Господин граф, он такой… такой добрый. И заботливый еще. Он вернул мне Туту, подарил красивое платье. И цвет у него красивый. Старший слушал внимательно, пальцами слегка поглаживая мою ладонь. — Скажи мне, Чонгуки, тебе нравится наш граф? Что ты чувствуешь, когда он рядом? Вопрос застал меня врасплох. Нравится? Это слово было слишком маленьким, слишком простым для той бури, которую вызвал во мне господин. Это был и страх, смешанный с благодарностью, и ощущение чьей-то заботы, а еще томительное желание чего-то, чего я пока никак не мог понять. — Он… хороший, — выдохнул я, чувствуя, как это глупо и по-детски звучит. — Мне спокойно, когда он рядом. И страшно, но такая хорошая боязнь, знаете? Как перед грозой. И он не ударил меня, когда я все испортил. Вернул Туту, а его запах и прикосновения… — я сжал бедра, стараясь безуспешно подавить пульсацию между ног. Это было слишком стыдно, слишком неправильно для мальчика. — Они не причинили боль. Я умолк, боясь сказать лишнего, боясь, что старший поймет, что я что-то утаил от него. Но он лишь что-то невнятно пробормотал, крепче сжав мою руку, а его взгляд стал чуточку более отстраненным, словно прямо сейчас он взвешивал какое-то очень важное решение на невидимых весах. Мы шли дальше, и наконец ко мне пришло осознание, что хоть мы и в Восточном крыле, но путь наш лежит не в ту сторону, где находилась моя затхлая каморка. Острая тревога неприятно кольнула под ребра. Я все-таки сказал что-то не то? — Старший Сокджин? Эм, а куда мы идем? Это не дорога в мою комнату. — Ты больше не будешь там жить, милый. Я веду тебя в твой новый… временный дом. Он остановился перед одной из многочисленных дверей и толкнул ее, проходя дальше. В этом незнакомом для меня коридоре даже пахло иначе — не хозяйственным мылом и жаренным луком, что я так ненавидел, как в крыле для прислуги, а сушеными травами и едва уловимым ароматом цветов. Обстановка была скромной, но не убогой, и атмосфера совсем другая: вместо враждебности и отчуждения — спокойствие и порядок. С конца коридора доносились приглушенные голоса и сдержанный девичий смех. Это место дышало жизнью, а не выживанием. — Здесь проживают горничные, которые работают ближе к Северному крылу, — объяснил старший, затем он сделал несколько шагов вперед и открыл передо мной дверь. — А это — твоя комната. Я замер на пороге, не веря своим глазам и ушам. Комната была невелика, но просторнее моей прежней каморки. Здесь стояла пусть и простая, но качественная на вид мебель. В воздухе не чувствовалась сырость, а обстановка хоть и минимально, но была украшена каким-то замысловатым цветком и мягким на вид ковром. — Это… все для меня? — Да, котенок, это все для тебя, — старший вошел внутрь и обвел рукой пространство. — У горничных своя столовая, своя купальня. Твои вещи уже перенесены, можешь не переживать, — при этих словах красивое лицо на мгновение исказилось в легкой гримасе отвращения при воспоминании о том месте, где я ютился прежде. — Если старшая Пак управляет прислугой, то я заведую горничными, поэтому если что-то случится, какие-то проблемы или вопросы, ты сразу идешь ко мне. Хорошо? Радость нахлынула на меня, но ее тут же омрачила черная тень воспоминаний. Мои ушки нервно прижались к голове, а хвост опустился, обвивая ногу. — А… а Каджон, Минсо и Чхоним? — прошептал я, ненавидя себя за этот страх, который они поселили внутри. Сокджин нахмурился. Он тут же подошел ко мне и осторожно положил свои невероятно теплые ладони мне на лицо, большими пальцами нежно поглаживая щечки. Прикосновение было таким заботливым, что на секунду даже перехватило дыхание. Я прикрыл глаза и тихо заурчал, прося продолжать неожиданную ласку. Ресницы тонко подрагивали из-за испытываемого наслаждения и легкой дрожи. — Что такое, котенок? — голос старшего стал тихим и чуточку обеспокоенным. — Почему ты расстроился, вспомнив о них? Они тебя обижают? Да! — кричало все во мне, — Они дразнят, называют меня уродом, плохо смотрят, и Минсо говорит ужасные вещи! Но слова застряли комом в горле. Я боялся показаться проблемой, боялся, что это счастливое мгновение рухнет, если я все испорчу своими жалобами. Боялся, что правда сделает меня снова ненужным в глазах напротив. Гуки наивный, но не слепой. Я знаю, что что-то тогда во мне оттолкнуло старшего от меня, чувствовал это, и что-то в то же время вернуло его обратно. Рисковать не хотелось, хотелось продолжать стоять здесь и утопать в единоличном внимании. — Н-нет, — еле выдавил я, заставляя себя смотреть в такие добрые глаза. — Они просто… грубые. Они мне не нравятся. Отчасти это не было ложью — они и правда были грубиянами, я просто умолчал обо все остальном. Старший, казалось, начал принюхиваться к моему запаху. Он определенно пытался уловить в нем что-то, но, не найдя этого, облегченно выдохнул. — Хорошо, но теперь тебе нельзя общаться ни с кем из прислуги Восточного крыла. Мне очень жаль, если у тебя там появились друзья, но теперь тебе придется прекратить и с ними всякое общение. Ты понимаешь меня, милый? Эти слова не вызвали во мне ничего, кроме безразличия. Друзей? У меня их там и не было. — Но почему? — я бы никогда не спросил что-то столь наглое, сдержал бы свое природное любопытство, но неожиданная ласка усыпила бдительную часть во мне. — Горничные находятся ближе к графу, чем вся остальная прислуга, — объяснял старший, и его пальцы все так же нежно поглаживали мои щечки. — Мы должны следить, чтобы слухи и сплетни не расползались — это ради безопасности. И пусть тебя не обманывает кажущаяся безобидность здешних девушек, не пытайся ни с кем сближаться. Ты меня понял, Чонгук? Я послушно кивнул. Все эти правила, разделения, тайны… Мой человеческий разум с трудом поспевал за ними, но моя кошачья часть принимала их как данность. Иерархия, территория, защита. Мне не нужно было понимать все эти сложные взрослые игры для того, чтобы исполнять просьбы старшего. Здесь не будет сальных взглядов Минсо, ядовитых насмешек Чхоним и неприятной Пак Чагам, чей крик заставлял меня съеживаться каждый раз. А самое главное — здесь был Сокджин. Этого было более чем достаточно. — Я понял. Я ни с кем не буду общаться. Обещаю. Нежная, сияющая улыбка вновь озарила лицо. Старший наклонился и прикоснулся к моему лбу в коротком поцелуе. Внутри все замерло, а потом взорвалось громким фейерверком. — Умный котенок, мой славный, послушный мальчик. Теперь отдыхай и не волнуйся больше ни о чем, теперь ты при мне, я позабочусь обо всем остальном, — чужие, но такие желанные слова отозвались эхом в душе, заполняя пустоту, что была со мной столько лет. Сокджин опустил руки и вышел из комнаты. Я же так и остался стоять посреди комнаты, прижимая ладонь ко лбу. Потеря контакта ощущалась физической катастрофой, словно кто-то оторвал конечность и теперь без нее мне не жить. Дикое, впервые возникшее желание броситься вслед за уходящим человеком, прижаться как можно ближе к нему, потребовать еще ласки, еще поцелуев, терзало меня изнутри, но я сдержался. Жадным нельзя быть, Гуки и так получил невероятно много. Но, может быть, завтра мне удастся заслужить еще один поцелуй? Я буду очень-очень стараться. И, может быть, мне даже удастся снова увидеть графа, и он также одарит меня чем-нибудь? Например, объятием, как тогда в кабинете. От одних только мыслей о столь желанной награде что-то теплое поселилось в груди, оседая там приятной тяжестью. Я рухнул на кровать, позволив себя мечтать о скором будущем и завтрашнем дне. К сожалению, это было моей ошибкой — надеяться на что-то большое. Реальность оказалось другой и огрела как обухом по голове. Прошло несколько дней, а может, и недель — время в замке текло по-иному, не так, как в мире за его стенами. Мои ожидания, наивные и полные сладкой тревоги, не сбылись. Вернее, сбылись лишь отчасти. Граф больше не звал меня к себе. Он не подходил ко мне, не касался меня с той пугающей нежностью, не смотрел своими пронзительными глазами. Иногда я улавливал его высокую фигуру в дальнем конце сада или сумраке коридора. Господин стоял неподвижно, смотрел тяжело, но так ни разу и не подошел. Каждый раз, когда наши взгляды сталкивались, он выжидающе замирал. Я видел, как его пальцы сжимались в кулак, а челюсть напрягалась, будто он сдерживал какую-то дикую, необузданную силу внутри себя, прежде чем уйти. И от этого в груди становилась так неприятно тяжко, словно я вновь оказался в вонючем переулке города, где прохожие чурались прокаженного бедняка. Вместо графа моей тенью стал Сокджин. Он, казалось, был вездесущ. Старший будил меня по утрам, вел завтракать в свой кабинет — отдельно от всех, отдельно даже от горничных, к которым я вроде как отныне причислялся, — таскал меня всюду за собой. Я помогал ему принимать отчеты от других девушек, составлять списки покупок для Северного крыла или подарков для отпрысков знатных семей, потому что «у его светлости нет пока наследников, в этом случае мы не можем появиться на именинах, но и проигнорировать данное событие не вправе». Ну как помогал. Помощь моя была довольна призрачной и невзрачной, я по-прежнему не умел читать, считал чуть лучше — что все равно было заслугой старшего, который тщательно меня муштровал несколько раз по дню, — но и это особой роли не играло. Казалось, без моего участия Сокджин справился бы гораздо быстрее. И все же я ходил довольный, чуть ли не нос задирал, потому что никому и никогда не уделялось столько внимания от него. Но иногда, совсем редко, меня начинало грызть чувство вины за причиненные неудобства, и я порывался сделать что-нибудь полезное. Например, взять в руки хоть что-то тяжелее пергамента или прибраться. Правда, в такие моменты всегда кто-нибудь да появлялся и принимался настойчиво забирать несчастную тряпку или вазу с осенними цветами. Поэтому я решил действовать иначе, взять хитростью, если быть точнее: в один из дней девушки прибирались в библиотеке и освобождали шкафы для генеральной уборки. Тогда-то я и подскочил к ним, вцепляясь в ближайшую стопку книг. — Куда нести? — горничные тут же побледнели, будто я поднял окровавленный топор. — Нет-нет, что вы, не трудитесь! — самая крупная из них сразу подбежала ко мне, выхватывая книги. — Мы сами справимся! Обязательно позовем вас, когда все закончим! Сначала я думал, что они, как и обитатели Восточного крыла, видят перед собой лишь слабого и неумелого уродца. Я пытался робко протестовать, и тогда уже вмешивался старший. Сокджин в такие моменты всегда гладил меня по голове, уверяя, что они просто заботятся обо мне, ведь я теперь под его опекой, а значит они меня уважают. Глупости какие. Отношение девушек ко мне было скорее настороженным, подчеркнуто вежливым, как будто мой статус был выше их. И это откровенно сбивало столку, ведь я был скорее младшей горничной, нежели важной госпожой. Ни благородной крови, ни заслуг, ни хоть какой-то значимости — меня не за что было уважать или почитать, но я смиренно молчал. Раз так говорит Сокджин, то значит это правда. Моя роль маленькая в этом большом замке, а Гуки хороший мальчик. Хорошие мальчики делают как им говорят старшие, не перечат им и получают похвалу. Именно поэтому сейчас я просто выполнял очередное поручение, неся какой-то замудренный словарь иноземных слов из библиотеки в кабинет Сокджина. Все было привычно и спокойно, пока в конце коридора не распахнулись двери, и оттуда не вышел человек. Граф Ким. Он шел стремительно, смотря куда-то вдаль, и явно был чем-то озабочен. Казалось, господин пронесется мимо, так и не заметив меня. Я привычно прижался к стене, чтобы никому не мешаться, и затаил дыхание, в тайне желая провалиться сквозь землю. Книга в руках стала ощущаться еще более неподъемной. Но господин остановился. Резко, будто только сейчас почувствовал чье-то присутствие. Он повернул голову, и уже знакомый немигающий взгляд упал на меня, но на этот раз не издалека, а всего в нескольких шагах. Мы были так близко, что я мог с легкостью различить золотистые искры в багровых глазах, мог снова ощутить тот удушающий запах: звериный мускус, табак, дикий лес — та самая дикая смесь аромата, что мне до сих пор не удавалось до конца разобрать. Граф больше не сделал и шагу вперед, как и не сделал шаг ко мне. Он просто стоял и не двигался, будто боролся с невидимой силой внутри себя — зубы были сжаты с такой силой, что на челюстях заиграли желваки. Мысль о том, что господин избегал меня из-за городских суеверий о прокаженных нелюдях, ударила с новой силой по голове. — Ты… — голос был низким, чуть хрипловатым, будто меня не ожидали увидеть так близко в ближайшие дни. — Ты здесь. — Господин, — прошептал я, и мой собственный голос дрогнул, а пальцы так сильно сжали корешок книги, что побелели. Он сделал шаг вперед, всего один, но расстояние между нами сократилось до критического. Жар чужого тела достиг меня, моей кожи. Мужчина медленно поднял руку, и я замер, ожидая… Чего? Прикосновения? Удара? Но его пальцы лишь остановились в сантиметре от моего уха, так и не дотронувшись до него. Господин словно боялся обжечься или сломать хрупкое обещание, данное кому-то. — Терпение тоже не твоя сильная сторона, да? — произнес он тихо. — Всегда торопишься. Суетишься. Я не понимал. Я не суетился. Я просто стоял, а до этого выполнял поручение от старшего. — Простите, — выдавил я, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. От его близости, от его запаха, от этого мучительного, необъяснимого расстояния в один сантиметр. Лучше бы граф ударил меня, отвратил от себя, чем оставил мучиться в неизвестности. Мужчина проследил за слезой взглядом, его глаза вспыхнули, рука дрогнула, и он все же коснулся меня загрубевшим пальцем, проведя по щеке. Прикосновение было легким, едва ощутимым, но от него снова так приятно потеплело в груди. — За что ты извиняешься? Простой вопрос — простой ответ, вот только ответа не было. Я не знал почему извиняюсь, почему плачу, почему простая близость с ним вызывала столько хаоса внутри. — Просто, — прошептал я, чувствуя, как горит лицо под столь пристальным взглядом. Мои уши прижались к голове, словно так они могли бы скрыть нас обоих от него. — Просто, — повторил граф, приподнимая мою голову выше. — Не делай так больше. Не разбрасывайся пустыми словами. Бездумное «прости» отнимает и без того их малый вес. Если считаешь, что провинился — исправляй ситуацию, а не лей слезы, — он сделал крошечную, едва заметную паузу. — Хотя самкам слезы и простительны. «Самкам». Такое простое слово одновременно как обожгло, так и унизило меня. Оно было таким чужим, таким неправильным по отношению ко мне, но произнесенное его голосом, оно теряло свои острые грани и становилось определением. Я чувствовал себя разрозненным: разум протестовал, а предательское тело таяло от слов и прикосновений. — Я постараюсь, — это была не пустая вежливость, а искреннее обещание. Хотелось быть правильным для него, хотелось, чтобы он смотрел на меня без этой мучительной дистанции. Господин не убирал палец, вместо этого он наклонился чуть ближе и глубоко вдохнул мой запах. Он словно пытался прочесть по нему абсолютно все: где я был, что делал, с кем говорил. Во всей его напряженной позе читалось нетерпение, смешанное с попыткой самообладания. — Твое время с Сокджином… — начал он медленно, тщательно подбирая слова, будто не зная, как лучше выразить мысль. — Оно тебе нужно? Приносит пользу? А? Что господин имеет ввиду? Приношу ли я пользу старшему? Скорее всего, иначе он бы не держал меня рядом с собой. Или, может, учусь ли я? Наверное, для такого человека мои скромные достижения покажутся еще более ничтожными, но тем не менее они были. — О да, господин! — воскликнул я с внезапным жаром, загораясь желанием доказать свою полезность. Мои ушки выпрямились, а хвост нервно подрагивал от нетерпения. — Старший Сокджин очень добр ко мне! Он обучает меня многим вещам, помогает! И я стараюсь изо всех сил! Все-все просьбы выполняю, стараюсь прилежно учиться! Я не понимал, чему именно должен учиться, ведь уроки Сокджина были слишком разрозненными и странными, но сейчас мне казалось, что это правильный ответ. Я видел, как напряженные уголки губ на таком красивом лице смягчились, а в глазах вспыхнуло горькое удовлетворение. Мой ответ, наивный и прямой, убедил его в чем-то своем. — Хорошо, — в голосе господина снова зазвучала отстраненность, будто он с силой натягивал на себя поводья. — Я подожду. Он сказал это с такой уверенностью, будто между нами тремя существовал некий договор, о котором знали все участники, кроме меня. «Я подожду». Подожду чего? Пока я научусь читать и писать? Пока перестану ронять вещи? Граф с трудом оторвал от меня взгляд, прежде чем мягко приказать: — Иди. Джин уже потерял тебя, мы слишком долго вместе. И прежде чем я успел хоть что-то спросить, мужчина резко развернулся и зашагал прочь, его фигура быстро растворилась в полумраке коридора. Я не стал задерживаться, как мне и было сказано. Старший, как позже выяснилось, и правда меня потерял. Он тут же захлопотал вокруг, замер на секунду, а потом обрушился градом из вопросов. Как Сокджин узнал о встрече в коридоре для меня осталось загадкой, но с того дня он стал еще более упорным в своем желании не отпускать меня за пределы своего поля зрения, а его уроки становились все более частыми. — Видишь эту горничную? — как-то шепнул он мне на ухо, пока мы наблюдали за девушкой, протиравшей пыль с портретов в галерее. — Принюхайся. Чувствуешь? Металлический привкус и перезрелая слива. Недавно она ошиблась и сейчас боится, что ее переведут обратно, а еще завидует подруге, которая скоро выйдет замуж за сына купца. Запомни эти запахи, Гуки. Каждое живое существо пахнет по-своему, эмоции каждого конкретного человека также отличаются, но со временем можно научиться распознавать их. А теперь взгляни на вон ту девушку… Я кивал, старательно втягивая носом воздух, и все чаще стал улавливать едва различимые ноты в запахе каждой горничной. Кошка откровенно скучала на таких занятиях, но мне было до безумия интересно. Однако появлялось все больше и больше вопросов. Почему Сокджин так много знает о полукровках? Почему учит меня? Как сам все чувствует? Я ничего не спрашивал, поэтому и ответы получить не мог, зато старший задавал бесчисленные вопросы за нас двоих: о моем детстве, о матери и брате, что именно она говорила и делала, почему я так сильно уверен, что самец? На последний вопрос я всегда отвечал с нарастающей пылкостью: «Мама так сказала! Она никогда бы не обманула!». Сокджин каждый раз смотрел на меня растеряно и печально, словно что-то резко пошло не так и он не знал, как это исправить. Однажды, когда я в очередной раз уперся, он вздохнул и мягко, но настойчиво произнес: — Чонгуки, милый, я же уже говорил: мамы, даже самые любящие, иногда ошибаются. Похоже, что твоя мама была человеком, она могла не знать всего о нашей природе. «Нашей природе». Эти слова повисли в воздухе. Я уставился на него, как баран на ежа — так бы сказал Хан Суёль, будь он здесь. — Нашей? Что вы имеете в виду? Вы… вы же не кот. Сокджин на мгновение замер. Я увидел, как в глазах напротив мелькнула паника, тут же сокрытая под слоем привычной улыбки. Он рассмеялся слишком быстро и слишком легко. — А кто это сказал? Может, я большой черный кот! — он пощекотал меня за ухом, заставляя непроизвольно замурлыкать. — Шучу, шучу. Я просто имею в виду, что все мы, слуги графа, немного другие, особенные. И тебе нужно научиться быть особенным правильно. Это была ложь. Не грубая, но уклончивая. Я чувствовал это, мог учуять благодаря совместным урокам. Запах на мгновение изменился, стал чуть более резким. Боясь разрушить хрупкое равновесие, что установилось между нами, я не стал давить. Страх потерять его ласку, его внимание, эту иллюзию семьи был сильнее. Хорошие мальчики не задают лишних вопросов. Хорошие мальчики получают ласку. А я так отчаянно хотел, чтобы меня продолжали любить. Однако старший все больше и больше продолжал давить, словно отведенное для чего-то время заканчивалось. Его вопросы, некогда казавшиеся проявлением интереса, теперь напоминали допрос. Они становились изощреннее, копали глубже, достигая таких уголков моей памяти, о которых я сам предпочел бы забыть. Уроки превратились в лабиринт, из которого не было выхода — каждый ответ порождал три новых вопроса, каждая разгаданная загадка открывала пропасть нового незнания. Почему мне нужно знать особенности кошачьих или псовых оборотней? Зачем изучать волчью иерархию в стае? Я тонул во всем этом, как котенок в бурной реке. Ласка спасала в редкие моменты, позволяла забыться, но затем снова следовал вопрос и взгляд, полный ожидания. Я начал понимать, что не знаю слишком многого. Не понимаю, зачем Сокджину — такому красивому, сильному и важному — тратить время на беспризорного полукровку. Не понимаю, почему граф смотрит на меня с таким голодным терпением. Не понимание правил игры оказалось фатальной ошибкой, за которую отныне приходилось расплачиваться. Сокджин стал родным. Одним из немногих, кто проявлял ко мне доброту и опекал; единственным, чьи глаза искали мою фигуру в толпе, и кто приходил на помощь, стоило только заикнуться об этом. В конце концов, я полюбил его. Безоговорочно и отчаянно. Полюбил той самой любовью, с которой ребенок цеплялся за мать, только увидев ее, потому что так правильно, потому что так и должно быть. Но вместе с любовью пришло и осознание неприглядной правды: нас с Сокджином ничего не связывало. Ни кровь, ни долг, ни выгода. Он был высокопоставленной слугой графа, я — никем. Грязный беспризорник с кошачьими ушами, которого приютили из жалости или по какой-то другой причине. Шальная мысль все никак не отпускала. Во власти Сокджина было в любой момент развернуться и уйти, выбросить меня обратно в небытие, как выкидывают надоевшую игрушку. Он мог в мгновение ока исчезнуть, оставив меня одного. Его доброта была милостью, а не правом, и эта милость могла в любой момент закончиться. Вся эта скрытность, все эти уклончивые ответы и быстрые панические взгляды, когда я случайно затрагивал нечто важное, все больше сеяли в душе ядовитые семена сомнения и паники. Я молчал, потому что вопросы могли разрушить этот хрупкий мирок, эту прекрасную иллюзию, но молчание и неизвестность душили сильнее любой правды. Они сжимали горло, не давая свободно дышать, сковывали каждое движение. Я жил в постоянном предчувствии падения, и однажды чаша переполнилась. Это случилось после очередного урока, когда Сокджин, мягко улыбаясь, спросил: «Чонгуки, скажи, что ты чувствуешь, когда слышишь волчий вой?». Он был напряжен, крайне внимателен и нетерпелив. Такое чувство, будто от моего ответа зависела чья-то жизнь. Комок подкатил к горлу, а в висках застучало. Мне показалось, что стены медленно сдвигаются, чтобы раздавить меня. — Я… я не знаю. Можно я выйду? — Чонгуки, милый, тебе плохо? Может, лучше прилечь? — старший тут же захлопотал, смотря на меня своими большими от беспокойства глазами. — Нет! — мой голос сорвался на визгливый, истеричный фальцет. — Просто… просто воздуху не хватает. В сад. Я в сад. Не дожидаясь разрешения, нарушая все мыслимые нормы приличия, я выскочил из душного кабинета и бросился бежать по коридору. Было стыдно, безумно стыдно перед ним. Повел себя, как неблагодарный дурак, Сокджин ведь столько сделал для меня! Но продолжать и дальше сидеть в том кабинете, отвечая на каверзные вопросы, не было сил. Поэтому я побежал в сторону сада, где царили тишина и покой. Бежал к старому садовнику, к земле, к простым и понятным вещам: прополке сорняков и запаху влажной почвы. Дедушка Мун никогда не задавал лишних вопросов и просто позволял молча находиться рядом. Я так стремительно бежал от старшего, что на очередном повороте умудрился врезаться во что-то твердое. Тут же отскочив с тихим «ой!», я принялся потирать ушибленный лоб и поднял взгляд. Передо мной, словно выросшие из-под земли великаны, стояли двое мужчин в летней военной форме. С каждым днем ветер становился все более промозглым, поэтому обитатели замка активно кутались в теплые вещи. Однако лишь стражи да сам граф стоически игнорировали приближающиеся холода и щеголяли налегке до первого заморозка. Или им просто было жарко — не знаю. Спрашивать об этом было не у кого, да и невежливо. — Простите, — выдохнул я, отступая еще на шаг и утыкаясь взглядом в каменные плиты под ногами. Местная стража — не городские гвардейцы. Они не терпели фамильярностей и случайных прикосновений, славились крайней неприветливостью, а еще обладали несоизмеримо большей властью. Я ожидал оплеухи, грубого слова, хоть чего-нибудь, но получил лишь спокойный голос: — Смотри под ноги, мелкий. Не ушибся? Я решился поднять глаза. Стражник, в которого мне посчастливилось врезаться, не двигался, его голова была чуть наклонена набок, а светлые глаза с интересом изучали меня. Он чуть повел носом по воздуху, как будто принюхивался, подобно зверю. Или как самый настоящий оборотень… Опять эти странные, абсолютно неуместные ассоциации! Если кто-нибудь узнает о моих мыслях, то не сносить мне головы! Надо бы быть осторожнее и лучше следить за тем, что говорю. — Н-нет, — выдавил я, сжимая край свободной юбки. — Все в порядке. Второй стражник, тот что был помоложе, задорно рассмеялся, не видя проблему в случившемся происшествии: — Конечно же он в порядке, брат, что за глупые вопросы? В нашей стае самки крепкие, а не размазни! — Сам-то видишь его или нет? Махонький совсем, откармливать надо, — пока они отвлеклись друг на друга, я было дернулся, чтобы побежать дальше, но мой план успешно провалился. — Стоять! — тяжелая рука опустилась на плечо, намертво фиксируя на месте. — Куда это ты так ломанулся, а? Опять ведь шлепнешься где-нибудь. — Ага! — поддакнул второй, подмигивая. — Тэхен не обрадуется, если его самка вся в синяках прибежит обратно в логово. — Я не самка, — сконфуженно буркнул. — И вообще, никуда я не бегу. Я иду. В сад. Первый стражник фыркнул, позабавленный моим заявлением: — Ага, как же не бежишь. Так не бежишь, что под ноги не смотришь. Надо, мелкий, на ногах крепче стоять да глядеть в оба. Как собираешься в будущем со щенками возиться, а? Они юркнут в какую-нибудь нору, и поминай как звали. Щенки. Мои щенки. Перед глазами все поплыло. Картинка, которую они нарисовали, была завораживающей. Теплый комочек, за которым нужно следить, продолжение меня и… — Да ладно тебе, брат, хорош нравоучения читать, — встрял второй, похлопывая товарища по плечу. — Самка еще молодая, зеленая. У нее даже первой течки не было, всему научится еще, — затем он обратился ко мне. — Чонгук, ты только больше по лесу один не шастай, ладно? На границе следы чужаков нашли, единичные, но все же. Если захочется на прогулку — скажи старшим волчицам, они пристроят кого-нибудь к тебе. Правда, если первым найдешь Чимина, то он сам к тебе на хвост сядет, а-ха-ха! — Уж он-то тебя выгуляет, не сомневайся, без задних лап останешься, хах. Ну что, все понял, мелкий? Я шокировано кивнул, не в силах вымолвить хоть что-то. Впервые меня отчитывали без всякой злобы. В их словах, пускай и грубоватых местами, прослеживалась самая настоящая забота. — Вот и славно, — мое плечо неожиданно отпустили. — Иди уже, старик тебя наверное заждался. Я ошарашенно двинулся дальше, чувствуя, как меня провожают взглядом. Эти двое и правда были еще больше похожи на оборотней, чем все остальные обитатели замка. Они откровенно принимали меня за самку, приписывали мне щенков вместо детей, разглагольствовали о каких-то старших волчицах и Чимине и знали про лес. Невольно вспомнились все оговорки Сокджина, все его неловкие смешки или уклончивые ответы. Здесь все были такими странными? Или странным был только я? Здешний мир жил по каким-то своим собственным правилам, а я был слепым котенком, которого все вокруг наставляли на путь истинный, но не говорили, куда и зачем он ведет. — Мелкий! — догнал меня окрик в спину. Я обернулся, отойдя уже на приличное расстояние. Один из стражников, приложив руки ко рту, проревел. — Под ноги смотри! — Хорошо! — крикнул я в ответ и ускорил шаг, почти побежав в сторону сада. Нужно быстрее. Быстрее попасть к дедушке Муну, к его молчаливой мудрости и старческим рукам. Странные. Какие же здесь все все-таки странные.