Шрамы как карта домой

Проведенное в саду время пролетело незаметно, оно словно замедлилось, убаюканное монотонным ворчанием старого садовника. Воздух день ото дня становился прохладнее, и в нем уже летал горьковатый запах увядающей листвы, смешанный с влажной землей. Я сгребал опавшие листья тяжелыми граблями, и каждый шелест, каждый хруст под ногами напоминал о грядущей зиме: о леденящем тело холоде, всепоглощающем голоде и бесконечных поисках хоть какого-то ночлега, где бы не пинали ногами. Да, сейчас у меня была крыша над головой, место для сна и регулярная еда, но проведенные на улице года не стирались так просто. Каждый холодный порыв ветра заставлял меня инстинктивно съеживаться, а хвост плотно обвивался вокруг ног, пытаясь защитить от него. Теплая шаль, подаренная старшим, спасала, но была полностью пропитана ароматом можжевельника — лишний раз подчеркивая хрупкость иллюзорного благополучия, что могло исчезнуть в мгновение ока, как и все хорошее в моей жизни. — Чонгук! Эй, поди-ка сюда! — донесся с другого конца сада хриплый окрик дедушки Муна. Я облокотил грабли о старое яблоневое дерево и подбежал к нему, стараясь не споткнуться о корни. Земля была рыхлой и влажной и прилипала к подошвам сапог. — О, какой быстрый! — старик сидел на невысокой табуретке, складывая травы в большую плетеную корзину. Кривые и узловатые от старости пальцы двигались с удивительной ловкостью. — Я тоже когда-то таким был. Помню, моя зазноба всегда говорила: стоит только заикнуться твоим именем, как ты уже из кустов выбегаешь! И щенки наши пошли в меня, особенно младшенькая. Даже мне не всегда удавалось за этой егозой угнаться! Обожди секунду… Я уже слышал эту историю и не раз, но все равно участливо закивал, присаживаясь рядом на корточки. — А она была красивая ваша зазноба? Дедушка был живой летописью замка, вот только страницы в этой летописи давно перепутались и истлели по краям. Он повторялся, мог часами ходить вокруг да около одной и той же мысли, был невероятно вредным и требовал, чтобы все лежало на своих, раз и навсегда определенных местах. При всем при этом он также был щедрым и, несмотря на всю свою рассеянность, умудренным жизнью человеком. Размышления о дедушке вернули меня в тот день, когда мы впервые встретили друг друга. Заливаясь слезами, я прибежал тогда в сад в попытке спрятаться ото всех. Крикливый голос старшей Пак оглушал, а несмешные шутки Чхоним и Минсо ранили больнее обычного. Туту был потерян, а мамин гребень не мог утешить так, как это делал потрепанный кролик. Я сидел, прижавшись спиной к холодной стене оранжереи, и рыдал, чувствуя себя абсолютно разбитым. Именно таким — грязным, заплаканным и жалким — меня и нашел старый садовник. Он тогда лишь удивленно посмотрел, будто не ожидал найти в саду не то что одинокого котенка, но и кого-либо в принципе. — Чего слезы льешь? — прохрипел он, подходя ближе. Его запах — сухая трава, земля и старость — в тот момент не вызвал ничего, кроме желания спрятаться. — Обижают… — выдавил я, с трудом проглатывая комок в горле. — Кто? — Люди-и-и… — судорожно всхлипнул. — Н-не лю-юбят, обзывают, за руки хвата-ают. Садовник лишь хмыкнул и грузно опустился рядом на землю, не обращая внимания на грязь. Его старческая, покрытая коричневыми пятнами ладонь опустилась на мою макушку. Вес руки был ощутимым, прикосновение — твердым. Старик просто сидел и трепал меня по голове, как любимого щенка. — А тебе-то какое дело до них, маленький? — произнес он на удивление устало. — Мыши пищат, покуда кот спит. Пойди старшей пожалуйся, она быстро откусит головы твоим обидчикам. Сокджин не любит, когда самок тревожат. — Нет! — я тут же воспротивился. — Старший… Он такой хороший. Я не хочу создавать ему проблемы. Да и какое ему дело до какого-то уличного котенка-а-а? Слезы хлынули с новой силой, чувство собственной ничтожности накатывало все сильнее. Старик же только недовольно цокнул языком на это. — Тц-ц, опять заревел. Глупости не болтай, сам сказал, что Сокджин хороший у нас. Ну, не хочешь ему, Кана разыщи. Голову, конечно, не откусит, зато обидчиков больше не увидишь. — Он стра-а-ашный! — совсем жалобно протянул. — Я боюсь его! Он так смотрит… так смотрит… — И как же? — в старческом голосе прозвучала легкая нотка веселья. — Не знаю как, боюсь его и все! — произнес я и тут же спохватился о том, что и кому сморозил. В тщетной попытке оправдаться, судорожно затораторил вслед. — В-вы только не подумайте ничего плохого! Я уважаю управляющего, он спас меня в городе от разъяренной толпы. Но он так смотрит! Как это?.. Испен? Испантующе? — Испытывающе, — беззлобно подсказали мне. — Да! Именно! — я неуверенно кивнул. Садовник на это только прохрипел, качая головой: — Да ты и правда еще щеночек совсем, раз боишься его. Самки постарше давно уж притворно бегают от него по всему замку да глазки строят, покуда безделицу какую надо из города. Хм-м… Тогда присядь-ка ты на уши альфе. Желательно своему, уши клыков заняты своими зазнобами. Сердце у меня тогда дрогнуло и упало куда-то в пятки. Снова эти дикие, непристойные слова, которые здешние люди произносили так естественно, словно это было самое обычное дело. Обычно я боялся задавать вопросы, но любопытство пересилило страх. Старый садовник — не старшая горничная. Он не может выгнать меня за глупый вопрос, правда? — А… а кто такие клыки? На меня уставились так, будто я спросил, почему небо не падает на землю. Старческий взгляд был настолько пропитан недоумением, что меня окатила волна жгучего стыда. Не стоило спрашивать. Глупый, нерадивый Гуки! — Ты что, отшельником в горах бегал? Даже одичалые знают, что клыки — это приближенные к вожаку самцы. Сильнейшие в стае. Теперь моя очередь была уставиться на собеседника. «Самцы», «стая», «вожак», «альфа», «клыки» — все это звучало так по-звериному, так чуждо. Однако никто здесь не выглядел как оборотень. Ни у кого, кроме меня, не было ни ушей, ни хвоста. Может, это просто какие-то странные прозвища для местных? Но тогда почему их использовали не все? — Чего молчишь-то, а? Скажи хоть, что решил. — Я не пойду к господину, извините, — прошептал я, ощущая чувство вины за промедление и постоянный отказ. — У него и без меня забот полно. Тем более не после того позора в коридоре. Мне стыдно не то что просить о чем-то, да даже показываться на глаза… — передо мной будто снова встала высокая фигура графа в дверях. Обжигающий и всевидящий взгляд, низкий голос, ворвавшийся в самую душу. И это не говоря уже о том, какое есть дело человеку благородного происхождения до мирских проблем очередного слуги? — Тогда сам коготочки отрасти да покрепче вцепись ими в глаза недругов, чтобы больше не могли видеть, в какую сторону тявкать. Делов-то! — безжалостно заключил он. — Не получится, — выдавил я, чувствуя, как спазмически сжимается горло при еще одной попытке сдержать бессильные слезы. Садовник тяжело вздохнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. — У тебя, маленький, все не так да не этак, неказистый ты весь какой-то. И что же мне с тобой делать? Дай-ка немного подумать… — старик задумчиво почесал седую бороду. — Ко мне пойдешь в сад? Помогать. Я несколько раз глупо моргнул, а затем активно закивал. Работа в саду, даже самая грязная, была спасением. Она была простой и уже знакомой. В тот день дедушка действительно пошел к Пак Чагам и забрал меня к себе. Тогда я спасался от жестокости Восточного крыла. Сейчас же я бежал от другого: от Сокджина и его вопросов, в которых тонул, от его растерянных глаз, полных непонятной мне печали. Бежал от самого себя, от этой гнетущей тоски по графу и от приятного, тянущего чувства внизу живота, которое возникало при одной мысли о нем. Господин мог все: сломать, выбросить, убить, но он этого не сделал. Вместо этого он дал мне Туту, платье, эту иллюзию заботы, а после стал безжалостно игнорировал. И от этого боль внутри была в тысячу раз невыносимее, чем любая насмешка Минсо или пинок Каджона. Она разъедала изнутри, заставляя чувствовать себя не просто жалким, но и бесконечно одиноким в этом замке, полном чужих и непонятных существ. — …и вот так моя младшенькая умудрилась свалиться прямо в компостную кучу! Ой смеху-то было! — дедушка хрипло рассмеялся, вытирая слезу с уголка глаза. — Ума не приложу, почему именно ее выбрал… Эй, щенок! Земля слухами полнится, а ты моими — нет? — старческий голос наконец-то смог прорваться сквозь пелену воспоминаний, заставляя вздрогнуть. — Совсем от мира отрекся, да? Или старик уже настолько дряхл, что и слушать его неохота? Я испуганно встрепенулся, спеша оправдаться: — Н-нет! Простите, дедушка, я… я просто задумался. Старик прищурил свои мутные от возраста глаза. Он изучал меня так пристально, что мне захотелось провалиться сквозь землю вместе с опавшими листьями. — Задумался… — протянул он. — А мысли-то у тебя невеселые, щенок. По глазам видно, ходишь как в воду опущенный. Говори, что стряслось. Рассказать? Но мне совсем не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал о моих неблагодарных, абсолютно непристойных жадных мыслях. — Ничего, дедушка, — я попытался улыбнуться, но чувствовал, как губы дрожат, выдавая меня. — Все в порядке. — Ладно, не хочешь — не говори, — махнул он рукой, но его следующие слова заставили меня замереть, как кролика перед удавом. — Дряхлому старикану, вроде меня, можешь и соврать. Уши уже не те, память ни к черту: половину не услышу, другую половину забуду. Вот только ты, щенок, не смей проделывать тот же трюк со старшей или, упаси боги, с альфой. При последнем слове по спине пробежал ледяной озноб. Альфа. Господин Ким. Мысль о том, чтобы солгать ему, показалась чудовищно неправильной. — Сокджин сразу же почует твою ложь, расстроится, начнет тебя вылизывать да ублажать, пока ты не лопнешь от его заботы и не сознаешься во всем сам. Тэхен же… О, Тэхен почует твою фальшь еще до того, как она вылетит из твоего рта, и не будет действовать так же обходительно. Альфа, маленький, всегда берет свое силой, а не долгими разговорами. Он уткнет тебя носом в подушку, схватив за шею, да встряхнет как следует — и все, что ты пытаешься скрыть, так наружу и выпадет. Сила у него на это есть, поверь старику. От этих слов у меня перехватило дыхание. Одна только перспектива о такой тотальной, безжалостной власти надо мной и моими самыми постыдными тайнами, что господин может просто взять и заставить выложить все наружу: о жгучей обиде и нелепых мечтах, о жадном стремлении заполучить его внимание — была парализующей. Он узнает, какой я никчемный, какой жалкий и неблагодарный. Он увидит, что его милость не сделала меня счастливым, а лишь разожгла еще больше ненасытных желаний. Это ужасало до потери пульса, но странным образом и манило, словно обратная сторона монеты. Альфа возьмет и прижмет, грубо и подавляюще, не оставляя права выбора. Сила, которая могла уничтожить, обещала и нечто иное: полное поглощение, конец этому изматывающему одиночеству и неопределенности. Мысль о том, что он может просто вырвать правду, увидеть всю мою ущербность и все равно не оттолкнуть, была до боли соблазнительной. Принадлежать кому-то настолько, что все твои грязные тайны отныне не имеют значение, а все что от тебя требуется — подчиниться воле более сильного партнера. — Ишь как побелел да покраснел после, — хриплый смех дедушки вгонял в еще большую краску. — Ладно, хватит с тебя на сегодня, помоги-ка лучше старику донести корзину до кладовки, а там и на ужин уже пора. Я молча кивнул, все еще не в силах вымолвить хоть слово, и взял самую тяжелую из плетеных корзин. Мы побрели обратно к замку, а точнее к небольшой каменной кладовке возле оранжереи. Дедушка Мун все бормотал себе под нос что-то о предстоящих дождях, больных коленях и том, как бы ему выпросить у управляющего нового помощника, когда меня заберут. Я почти не слушал, слова старика надолго не задержались в памяти, но один единственный вопрос промелькнул в голове: заберет кто? На подходе к боковому входу мы снова натолкнулись на уже знакомых стражников. Они стояли, прислонившись к стене, и о чем-то беседовали, но при нашем появлении разговор стих, словно теперь появилось нечто более важное и интересное. Все их внимание отныне было обращено на нас, и дедушка не примянул этим воспользоваться. — Ну что, волчата, спина не болит от того, что целый день стену подпираете? — Старик, может у тебя спина и болит, а мы в самом расцвете сил, — усмехнулся тот второй, что был моложе. — Ты, я смотрю, с нашей самкой все возишься? — В отличие от вас, остолопов, она хоть чем-то полезна. Руки у нее золотые, вот только голова часто в облаках. Стражник фыркнул на это, скрестив руки на груди: — Ничего, альфа с облаков скоро на землю спустит. Прижмет поближе, войдет поглубже — и тут же все глупости из головы вылетят… Ай! — это первый дал подзатыльник своему «брату». — Я тебе сколько раз говорил, чтобы при самках речь свою контролировал? — Чего сразу драться-то? — младший посмотрел волком на старшего, потирая ушибленный затылок. — Готов поспорить, что они сами между собой еще хлеще выражаются! Тем более что в этом такого? Самцы постоянно так разговаривают со своими самочками! Тут вмешался уже дедушка, не упустив возможность преподать урок: — Вот именно, оболтус, что между собой да со своей парой. Чонгук — самка Тэхена, он если речь твою услышит, то потрепает, как нерадивого щенка. Понял? — Да понял я, понял. — А теперь расскажите-ка лучше старику, что там на границе делается? Слыхал я, что чужаков засекли, да вот только в толк никак не возьму, чего все так встрепенулись. Окраины территории вечно то нами, то соседними стаями нарушаются — упускать добычу никто не хочет. — А-а-а, это. Метки повадились оставлять, шакалы, и заходят дальше положенного, вот клыки с вожаком и тревожатся. — Мы тоже себе места не находим, — присоединился к разговору первый. — Чужаки не пытаются сильно глубоко заходить, но омеги все равно парами обязаны ходить и на охоте не разделяться. Щенки от тоски воют, им хочется резвиться, а они взаперти сидят, всех с ума сводят. Я стоял, уткнувшись взглядом в землю, и не слушал дальнейший разговор. Меня снова назвали самкой, а мне и возразить-то нечего — это не на них сейчас платье, пускай и столь изящное. Лицо горело, словно при лихорадке, а в ушах звенело. Ох уж эти смущающие разговоры! Мне хотелось сорваться с места и побежать, но ноги будто вросли в землю. Если сделаю хоть шаг, то точно буду выглядеть еще более глупо и невежественно, а внезапный побег так и вовсе мог оскорбить или вызвать ненужные подозрения. К тому же, что если они расскажут об этому старшему? Или… ему? Я беспомощно топтался на месте, не зная что делать, и только крепче сжимал ручки корзины. — Хм-м?.. — дедушка внезапно отвлекся от разговора и обратил на меня внимание. — Чего это с тобой? Затравленным совсем выглядишь. — Аха-ха, он небось засмущался совсем! — А ну цыц, глупый щенок, — старик гаркнул на младшего, сурово посмотрев на того, а затем вернулся ко мне. — Ну ладно, ты ступай-ступай, тебе на ужин пора — самки должны хорошо питаться. Корзинку поставь на землю, ребятки помогут мне все донести. Облегчение нахлынуло волной. — С-спасибо, дедушка. До завтра, — прошептал я и, кивнув на прощание стражникам, побежал в замок. Я мчался по знакомым коридорам в единственное место, где можно было спрятаться от всех этих странных речей, испытующих взглядов и собственных мыслей. Дверь захлопнулась с глухим стуком, окончательно отсекая меня от внешнего мира. Прислонившись к холодному дереву, я пытался перевести дыхание. Комната погрузилась в полумрак, лишь слабый свет угасающего заката пробивался сквозь окно, окрашивая стены в алые тона. Слова дедушки, его предостережения и намеки, крутились в голове, а возмутительные в своей грубости и откровенности слова второго стражника подливали масла в огонь. Образ графа, могущественного и неумолимого, вставал перед глазами. Багровые глаза, что видели меня насквозь; абсолютное молчание, что вводило в ступор; давящее присутствие, что чувствовалось даже на расстоянии. Я снова и снова переживал те несколько минут в коридоре: его горячий палец на моей щеке, низкий голос с хрипотцой и запах, от которого кружилась голова и предательски пульсировало что-то внизу живота. Почему? Почему он дал мне все это — надежду, внимание, это странное, смущающее облачение, а теперь отступил? Я был для него чем-то вроде диковинки? Забавным уродцем, на которого можно было посмотреть, потрогать из любопытства, а потом забыть? Мной… играли? С грохотом, от которого вздрогнули бы стены, я сорвался с места и снял с себя платье, швырнув его в угол. Ткань цвета его дома теперь казалась мне символом насмешки. Натянув на себя грубую льняную ночнушку, я рухнул на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Кошка внутри пристыженно молчала и тихо урчала, пытаясь меня успокоить — она тоже не понимала, что происходит. Сегодняшний побег из кабинета Сокджина также давил на совесть позорным грузом. Я вел себя как испуганный котенок, как последний дурак. Старший был всегда так добр ко мне, а взамен на это получил черную неблагодарность. Меня охватывала тошнотворная волна стыда при одной только мысли о том, чтобы встретиться с ним за ужином и неминуемо столкнуться с полным немым от вопросов взглядом. Сокджин что-то скрывал, и я это чувствовал всеми фибрами своей души. Видеть его и знать, что он снова будет говорить полуправды, смотреть на меня почти с отчаянием — было невыносимо. Неожиданно раздавшийся стук в дверь заставил насторожиться. — Чонгуки, милый, ты спишь? Я не ответил, затаив дыхание, притворяясь, что сплю. Но дверь все равно со скрипом отворилась, впуская внутрь старшего с небольшим подносом в руках. Запах тушеного мяса и свежего хлеба на мгновение заставил позабыть обо всех проблемах. — Я заметил, что ты не пришел на ужин, — он поставил поднос на прикроватный столик, взглядом скользя по моей сжавшейся фигуре, по брошенному платью в углу. — Волновался. А еще сегодня ты был какой-то расстроенный, поделишься? Старший сел на край кровати, пружины прогнулись под дополнительным весом. Обычно столь желанная близость сейчас вызвала лишь глухое раздражение. Что если и он был частью игры? Приближенная к графу горничная не могла не знать о планах господина. — Все в порядке, — пробормотал я устало в подушку. — Ох, милый, — чужая рука мягко легла плечо. — Я же вижу что что-то не так. Сегодня днем ты сбежал в сад, а сейчас даже не смотришь на меня. Дедушка Мун что-то сказал тебе? Решившись, я перевернулся и тихо произнес, глядя в упор на старшего: — Почему? Почему господин… Почему граф больше не смотрит на меня? Почему он игнорирует? Я что… Я сделал что-то не так? — Ох, так вот что тебя тревожило. Чонгуки, не забивай себе голову глупыми мыслями. Наш граф очень занятой человек, у него много дел, и он не игнорирует тебя, просто сейчас не время. Это была ложь. Уклончивая и гладкая, как отполированный камень, но ложь. Я чувствовал, как запах старшего вдруг стал чуть более резким, слышал, как участилось его сердцебиение, видел, как он замер в ожидании худшего. — Не время для чего? — настойчиво продолжил гнуть свое, ощущая, как по щекам текут горячие слезы. — Для чего? Скажи мне! Ты всегда так! Ты все знаешь, но ничего не говоришь! Только гладишь по голове и задаешь свои дурацкие вопросы! — Чонгуки, успокойся, — он потянулся, чтобы прикоснуться ко мне, но я отшатнулся от него, как от огня. — Нет! Ты снова это делаешь! Снова врешь! Или не договариваешь! Ты всегда так! Ты и он! Вы оба! — я вскочил с кровати, дрожа всем телом. — Я, может, и глупый! И ничего не знаю! Не понимаю ваших странных слов! Но Гуки не тупой! Сокджин вскочил вслед за мной, его лицо вмиг побледнело, а в глазах читался настоящий, неподдельный ужас. — Гуки, нет! Это не так! Я бы никогда не… Тэхен бы никогда!.. — Вы просто играете со мной! — я кричал, не в силах сдержаться, и выплескивал месяцы страха, одиночества и этой дурацкой надежды, что разбилась вдребезги. — Как с куклой! Подержали, повертели и бросили в угол! — хоть и задыхался от слез, но продолжал кричать, совсем не замечая ответных слез на родном лице. — Меня можно бить! Можно обзывать! Гуки сильный, он все выдержит, но играть со мной вы не имели права! Со мной нельзя играть, я не игрушка! — Гуки, нет, прошу, послушай меня, котенок! Сейчас я не вру тебе, честно! Я люблю тебя, милый, люблю как… — Молчи! Я тебе не верю! Ни единому слову! — крикнул, закрывая уши ладонями. Мне не хотелось больше слышать этот сладкий, лживый голос. — Ненавижу тебя! Словно как во сне я оказался у двери и вылетел в коридор, побежав как можно дальше. — Гуки! Стой! — отчаянный крик прозвучал позади, но для меня уже ничего не имело значения. Ноги сами несли тело прочь отсюда, прочь от этой комнаты, прочь от всех. Я хорошо знал Восточное крыло, знал каждый потайной уголок, каждую забытую щель, в которую можно было бы пролезть, чтобы спастись от погони. Мой внутренний зверь, напуганный спонтанной истерикой, взял вверх, помогая скрыться. Я петлял по темным коридорам, сворачивал в неожиданные проходы, забирался в узкие щели между стенами, запутывая след. Вскоре до меня донесся панический крик Сокджина, что эхом разносился по каменным сводам: — Гуки, котенок, вернись! Прости, прости меня, я так виноват! Чонгук! Голос старшего срывался, в нем слышалось что-то дикое, почти звериное — крик не человека, а вой раненного зверя. Я нырнул в узкую щель за огромным шкафом, где хранилось старое тряпье. Просовываться туда было тесно и неприятно, но здесь также было темно, тихо и безопасно — идеальные качества для временного укрытия. Совсем рядом раздались быстрые беспорядочные шаги, срывающийся на высокие ноты голос Сокджина, что звал и умолял меня вернуться. Сердце сжалось в наивной надежде, что все это одно большое недоразумение, но я лишь прикусил губу до крови, заставляя себя молчать. Я не вышел. Я сидел в своей пыльной норе, прижимая к груди колени, и слушал, как торопливые шаги постепенно затихают. Тишина, наступившая после, была чересчур горькой на вкус. Ну вот, теперь я снова остался один, только на этот раз по собственной воле. Хотелось сорваться с места и бежать прочь отсюда, прочь от всех. Бежать обратно в город, под вонючие гнилые мостки, в сырые подвалы, где крысы грызлись за кости — неважно куда, лишь бы не видеть этих каменных стен, не чувствовать этого сладкого яда лжи и притворной заботы. Сердце колотилось, подстегивая инстинкт: беги, спасайся! Но куда? Куда я, жалкий полукровка, денусь? Даже если мне удастся просочиться сквозь бдительную стражу, что ждет меня снаружи? Осенний холод, пробирающий до костей, да приближающаяся зима с голодом? А ведь есть еще разъяренная толпа, которая теперь знала о нелюде и с удовольствием закончит начатое. Или, что еще хуже, меня найдут и вернут. Вернут тому, чье равнодушие резало острее ножа, и тому, чья доброта оказалась ловушкой. А если и не вернут, то что тогда? Снова стать уличным воришкой, которого на этот раз точно никто не спасет? Здесь, по крайней мере, была еда и крыша над головой. Даже если эта крыша оказалась клеткой из бархата, а еда — платой за растерзанную душу. В конце концов, я оказался в ловушке, и теперь не мог понять, что было хуже: там, в честной нищете, или здесь, в сытой лжи. Горькие и беспомощные слезы снова подступили к глазам. Я вылез из своего укрытия, отряхивая пыль и паутину с ночной рубашки, и бесцельно побрел по коридорам, не разбирая дороги, постоянно шмыгая носом. Ноги сами вынесли меня в крытую галерею, что проходила через внутренний двор. Сквозь высокие аркады виднелся ухоженный сад и часть оборонительной стены, а за ней — темный массив леса. Как я здесь оказался? Эта часть замка находилась под управлением Северного крыла, неофицально правда. Официально — сюда было запрещено приходить всем, кроме его обитателей, так что попасть в эту часть замка было не так-то просто. С горечью подумалось, что у меня снова будут проблемы, если кто-то увидит разгуливающего без присмотра котенка. Скажут, шпионил или пытался что-то украсть — вот Чхоним тогда обрадуется. Грусть накатывала новой волной. Я вновь вспомнил тех двух волчиц, что тогда нашли меня и проводили обратно. Единственные, кто тогда проявил ко мне доброту без условий и упреков, как оказалось. Я уже хотел было уйти, но что-то мелькнуло в глубине сада, заставив остановиться и прищуриться. Сначала во тьме показалась огненно-рыжая туша, болтающаяся в воздухе, а за ней — огромный черный волк. Колоссальных размеров и больше любой собаки, которую я видел, больше даже тех двух огромных волчиц. Мышцы перекатывались под лоснящейся шкурой, лапы тяжело ступали по земле, а в пасти чудища безвольно висела убитая лисица: жирная, с роскошным мехом и абсолютно мертвыми глазами. Я привычно принюхался, пытаясь уловить запах хоть чего-то, но мой нос был безнадежно заложен из-за слез и холода — все же на улице стояла осень, а я просидел бог знает сколько времени на полу в одной лишь тонкой ночнушке. Внезапно у меня перехватило дыхание от осознания всей ситуации: волк на территории замка. Волк, что шел так вальяжно, так уверенно, словно имел полное право здесь находиться. Волк, в чьих кровавых глазах горел не слепой голод, а осознанный разум. Зверь абсолютно точно не боялся людей, иначе бы не смотрел в упор на меня, не шел бы ко мне. Как кто-то подобный оказался во внутреннем саду? Как прошел мимо стражи, мимо оборонительных стен? Если только… Если только все оговорки, все намеки, все эти замковые прозвища были не тем, о чем я думал с самого начала. Стая, вожак, клыки, самки, щенки — все это были не просто слова. Все их странные речи, все обсуждения чего-то дикого и звериного, что для обычных людей не имело смысла, а для нелюдей обретало его. Стражники определенно были оборотнями. Их слова обо мне, диалог с дедушкой Муном… Боги, дедушка, он тоже?.. Волк подошел совсем близко, настолько, что можно было с легкостью оценить поистине исполинский размер чудовища с собой. Я вздрогнул и отступил на шаг в попытке отдалиться от живого воплощения смерти, но спиной только сильнее уперся в холодную колонну. Зверь остановился, кровавые глаза впились в мое дрожащее тело. Он изучающе смотрел на меня несколько долгих секунд, прежде чем медленно, почти церемониально, опустить голову и положить лисицу на землю. Из разорванной глотки хлынула кровь. Это была угроза. Жестокая, ничем не прикрывая угроза. В памяти всплыли слова старшей Пак, сказанные еще в самом начале: «…отдадут не в тюрьму, а волкам для тренировки щенков». Этот волк… Он тоже оборотень? Потому что дикие животные не выходят к людям так смело, они не разгуливают по графским владениям, они сразу набрасываются на свою жертву. В панике мой воспаленный разум начал достраивать ужасающую картину. Они как-то узнали. Узнали о моих мыслях о побеге, узнали о моей обиде на графа и моем недостойном поведении с Сокджином. Эта мертвая лисица предупреждение, намек на то, что я — следующий. Они не просто игрались со мной. Они заманили в ловушку, откормили, приласкали, чтобы было что рвать на куски, чтобы щенки учились на живой, отчаявшейся дичи. Это была смерть, предложенная мне в качестве насмешки. Дикий, раздирающий горло крик сорвался с губ и эхом раскатился под сводами галереи. Не дожидаясь нападения, я сорвался с места и побежал куда глаза глядят с одной лишь мыслью — прочь! Прочь от этого монстра, прочь от этого места, прочь от этого кровавого предзнаменования. Голодная зима и разъяренная толпа больше не казались смертным приговором, покуда истинная смерть уже пришла за мной в своем живом воплощение. Каждый шорох, каждый звук за спиной заставлял сильнее вздрагивать и прибавлять скорость. Воздух свистел в ушах, но сквозь этот шум я слышал лишь один звук — собственный панический стук сердца. Беги! Не оглядывайся! Моя кошка, обычно такая настырная и смелая, теперь подвывала и металась внутри. Она была напугана — и это пугало меня еще сильнее — но продолжала вести дальше, требуя одного: бежать, прятаться, исчезнуть. Она чувствовала того волка, и ее инстинкты кричали об опасности. Зверь был огромным, сильным — против него у нас не было ни единого шанса. Неожиданно из бокового коридора вышли до боли знакомые стражники. Их лица, обычно такие спокойные, теперь были напряжены, а движения резкими. — Мелкий! А ну стоять! — один из них, тот что постарше, схватил меня за предплечье, вцепляясь в худую плоть. — От тебя разит страхом, что случилось? Для меня же это было лишь лишним подтверждением. Я забился в капкане из рук, как пойманный заяц. Нахлынуло дикое, непреодолимое желание вырваться, укусить, оцарапать — что угодно, лишь бы меня отпустили. Они пришли за мной. Конечно, пришли. — Отпусти! — взвыл я, задыхаясь, брыкаясь и царапаясь. — Отпустите! — Успокойся, самка! И прекрати орать на всю округу! С нами ты в безопасности, а теперь рассказывай, что случилось, — голос второго был несдержанным, но в нем слышалось больше тревоги, нежели злобы. Но я не верил. Не мог верить. Безопасность? С ними? Это они и есть опасность! Я лихорадочно искал выход и нашел — обрывок их разговора с дедушкой в саду о чужаках на границе. — Во дворе! В-волк! Незнакомый! Эффект был мгновенным. Они переглянулись и сильнее напряглись, готовые к бою. Меня поняли буквально, подумали, что на территорию замка проник чужак. — Беги к стае! — приказал тот, что держал меня, резко отпуская. — Предупреди клыков! Быстро! Я не заставил себя долго ждать и рванул с места, как ошпаренный, но не в сторону Северного крыла, а вглубь знакомых лабиринтов. Ни за что не пойду к ним, ни за что не стану просить помощи у тех, кто, возможно, и был частью этого заговора. Сейчас стражники увидят того черного волка, тот им все расскажет, и тогда они все вместе примутся за мои поиски. Времени на петляние не было. Я заметил гобелен и без колебаний нырнул в узкую щель между ним и каменной стеной, плюхнувшись на пол в тесном пространстве. Ледяной холод камня мгновенно просочился сквозь тонкую ткань ночнушки, обжигая кожу на ягодицах и стопах. Все мое тело пробивала крупная неконтролируемая дрожь, пока я безрезультатно пытался заглушить всхлипы. Зверь внутри был больше похож на загнанного зверька, нежели благородного ирбиса: он метался, шипел на каждый шорох вне укрытия, его шерсть вставала дыбом. Но сквозь страх пробивался и другой, более глубокий, более древний инстинкт. Кошка чувствовала мою беспомощность, мой ужас, и в ответ ее собственное естество требовало защиты. И эта защита имела один-единственный запах, один-единственный образ — господин. Тот, чья власть была абсолютной, чья сила могла раздавить любого врага. Найди его. Он здесь. Он близко. Он спасет. Она тыкалась невидимой мордочкой в мою спину, подталкивая выйти, найти альфу, но я не шелохнулся, лишь закусил губу до крови, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Нет. Этот волк, этот монстр с кровавыми глазами, он был частью этого. Он был здесь, в замке, положив передо мной мертвое животное. Какой альфа? Какой спаситель? Мысль о том, чтобы выйти, заставила съежиться еще сильнее. Они ищут меня. Все они. Прямо сейчас они идут по моему следу, чтобы найти и бросить под острые клыки зверя. Следует затаиться и ждать. Спасения не будет, побег — невозможен. Дрожь сотрясала тело с такой силой, что зубы начали выстукивать неровную дробь. Я прижал лоб к холодным коленям, пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться в окружающей обстановке. Боги милостивые, а что если все здесь оборотни? Но как тогда они скрывают свою природу? У них ведь нет ни ушей, ни хвостов! Разве что они научились их как-то прятать? Одна только мысль об этом была настолько чудовищно невероятной, что мозг отказывался ее принимать. Нет, проще поверить, что я сошел с ума, что все это — кошмар и плод больного воображения. Прикрыв глаза, я пытался загнать кошку поглубже внутрь, в то время как она все продолжала настойчиво подталкивать меня к поискам господина. Время в промозглом углу тянулось вечность, каждая секунда была наполнена мучительным ожиданием неминуемого конца. Я вжимался в шершавую стену, дыхание постоянно прерывалось, слезы безостановочно текли по щекам, и только бешеный стук сердца никак не мог затихнуть. Тяжелые мерные шаги, тем временем, были все ближе. Чудовище медленно и неумолимо приближалось к укрытию, зловеще скрежеща когтями по камню. Исполин явно что-то искал. Или кого-то. Тонкая полоска света под гобеленом на полу почернела, и шаги прекратились — меня нашли. Нет-нет-нет, я не хочу умирать, не хочу! Воздух сгустился, дыхание прервалось. Тяжелая ткань отодвинулась в сторону, в образовавшуюся щель сначала просунулся огромный черный нос, а затем и волчья голова с горящими углями глаз. Крик ужаса и отчаяния застрял в горле, превратившись в жалкий хрип. Я отпрянул, ударившись затылком о стену, но отступать было некуда. Холка чудовища находилась выше моей головы, а пасть была приоткрыта, обнажая ряды ослепительно-белых клыков. Монстр издал гортанный звук, больше похожий на ворчание. Потом еще один, более настойчивый, и еще один. Я не понимал. Это были не слова, а звериные рыки. Как я, жалкий полукровка, выросший среди людей, мог понять другого оборотня? Даже моя собственная природа была для меня загадкой, книгой, написанной на незнакомом языке. — Уйди… — голос сорвался на жалкий, слезливый шепот. — Пожалуйста, уходи. Монстр проигнорировал мольбу. Конечно же, другого и не стоило ждать — слова испуганного котенка для кого-то столь опасного не могут иметь большого значения. Звериная морда вновь пришла в движение и просунулась дальше, ближе ко мне, но потянулась не к горлу, а к подолу ночной сорочки. Что он задумал? Укусить за ногу? Паника снова сжала в невидимые тиски. Умирать не хотелось, поэтому я закричал уже громче, более истерично, стараясь отпугнуть. Больную дичь никто не станет есть. — Не трогай! Отстань! Я забился и хаотично замахал руками, выбрасывая ногу вперед в слепой защите. Пятка прошлась по мохнатой морде и ударила аккурат во влажный нос. Волк мгновенно отшатнулся с громким рыком. Он тряхнул головой, отфыркиваясь, и прищурил свои адские глазища. Удар, очевидно, был болезненным. Я вжался в стену, ожидая, что сейчас-то точно зверь кинется. Вместо атаки волк снова уставился на меня, и в его взгляде читалось не столько бешенство, сколько ошеломленное раздражение на подобную выходку. Он снова фыркнул, и из его пасти вырвались два густых клуба пара. Затем монстр с явным упрямством снова двинулся вперед, пытаясь протиснуть массивное тело в узкое пространство ниши, что было крайне нелепым зрелищем. Огромный зверь настойчиво и неуклюже пихался внутрь, невольно прижимая меня всем своим весом к стене. Колючая шерсть терлась об нежную кожу рук и ног, неприятно щекоча. Я тихо чихнул и из последних сил уперся ладонями в пышущий жаром бок, пытаясь оттолкнуть от себя. Волк издал тихий, недовольный вздох и, кажется, сдался — давление ослабло. Он еще немного потоптался на месте, словно раздумывая, а затем лег прямо передо мной. Зрелище было комичным, если не сказать сюрреалистичным: огромная голова зверя и его передние лапы остались снаружи, спина и пушистый хвост — внутри, подол гобелена же опустился на здоровый волчий бок, частично скрывая нас от посторонних глаз. Я сидел, не в силах оторвать взгляд от этой картины. Монстр, что пришел убить меня, теперь просто лежал, как домашний пес у ног хозяина, а его грудная клетка мерно вздымалась. Страх начал медленно отступать, уступая место полному недоумению. Почему он не нападает? Почему не уходит? Жар, исходивший от массивного тела, постепенно начал прогревать леденящий воздух внутри ниши, но холод от каменных стен никуда не девался. Я сидел, обхватив себя руками в тщетной попытке сохранить тепло. Тонкая ночнушка не спасала, пальцы ног совсем онемели, болезненно покалывая, а в шаге от меня лежал живой источник тепла. Огромный, дышащий, такой манящий и по-прежнему пугающий. Я снова попытался принюхаться, слабый запах монстра показался смутно знакомым, но не более — нос по-прежнему был безнадежно заложен. Страх все еще сидел глубоко внутри, но инстинкт выживания и желание согреться оказались сильнее. Собрав всю свою храбрость, я медленно, словно боясь нарушить это странное затишье, вытянул одну босую ступню и коснулся пальцами волчьего бока. Зверь не шелохнулся, не повернул голову и не зарычал. Шерсть же оказалась невероятно густой, хоть и крайне жесткой, а под ней — пышущее невероятным жаром тело. Я облегченно выдохнул и прижал пяточку к боку сильнее, позволяя благодатному теплу растекаться по окоченевшей ступне. Ободренный, я поставил рядом вторую ногу. Волк лишь глубже вздохнул, но противиться не стал, позволяя. Тепло! О, боги, живое, пронизывающее тепло тут же начало прогонять последние остатки холода. Пальцы глубже зарылись в длинную шерсть, а дрожь понемногу стала отступать, сменяясь приятной расслабленностью. Тело начало оттаивать, и разум успокоился, что позволило наконец думать. Я смотрел на волка и размышлял. Все оговорки, все странное поведение — все это было неспроста. Если вначале я сомневался, убеждал себя, что это просто странные замковые нравы, то теперь все вставало на свои места. Старший и его странные уроки, стражники и их вызывающие речи, дедушка, что так запросто рассуждал о чужаках и территории. Но кто еще может быть? Повар Чха? Хан Суёль? Мужчины относятся к Северному крылу, так что нет никаких сомнений в их причастности. Прислуга и горничные? Первые находятся здесь исключительно из-за работы, вторые же лишнего слова даже сказать не смеют. Старшая Пак? Нет, эта суровая женщина была слишком человечной в своей жестокости, слишком избирательной. Кроме того, она не подходила под этот странный критерий: все кто был добр ко мне или хотя бы не испытывал презрения, с большей доли вероятности были ими. Оборотнями. В моем коротком списке остался только один человек — граф. В империи у власти не может стоять полукровка, так что логичнее всего было бы предположить, что столь могущественный человек просто руководит ими, не спроста ведь управляющий Кан спас меня в тот день и привел в замок. Теория была хороша, но рушилась из-за одной маленькой несостыковки — человеку не под силу подчинить своей воле целую стаю. Однако, если граф действительно не был человеком, если мне тогда не показалось в кабинете, то он был вожаком. И вот теперь все вставало на свои места, но сомнения терзали. Нерешительно, почти не веря самому себе, я прошептал: — Господин? Волк отозвался мгновенно. Он плавно поднялся и вышел из ниши, а затем просунул голову обратно через гобелен. Все движения зверя были настолько осознанными, настолько точным ответом, что сомнений почти не осталось. Да, это был он — граф Ким. Но маленькая, упрямая часть моего разума все еще цеплялась за старую реальность: он сам мне этого не сказал, не обратился. Все кричало о том, что этот волк — господин, но это бы тогда противоречило всему, что я знал о мире. У здешних оборотней не было звериных ушей и хвостов, здешние оборотни стояли у власти — все это было невозможно. Я ошарашенно смотрел на зверя, а тот вопросительно на меня. В какой-то момент волку, видимо, надоела эта импровизированная игра в гляделки. Он подошел чуть ближе и уткнулся влажным носом в щеку, обдавая жарким дыханием. Затем чудище продолжил свое дело, поведя морду вниз. Длинные жесткие вибрисы мягко щекотали чувствительную кожу, отчего я не смог сдержать нервного хихиканья и невольно всцепился пальцами в густую шерсть. — Щекотно… А после случилось нечто, от чего все мое тело замерло в предвкушении. Гладкий, невероятно влажный язык прошелся по шее. Каждое движение было медленным, крайне тщательным, будто зверь стирал с моей кожи что-то чужое и за место этого помечал своим запахом, пытаясь успокоить. По коже пробежали мурашки — смесь отвращения и странного удовольствия. — Что ты делаешь? — прошептал я, крепче сжимая кулаки. Волк отстранился и потянулся к моим рукам. Повинуясь какому-то безмолвному приказу, я разжал пальцы и подставил ладони. Он обнюхал их, а затем несколько раз провел по ним длинным языком. Ощущение было все-таки же странным, но не отторгающим, скорее несколько неприятным — теперь и руки стали липкими от слюны. Я смотрел на чудище в полном недоумении. Затем зверь отступил на шаг, мягко ткнулся носом в изнанку коленок и начал вылизывать ее. Язык скользил по коже, поднимаясь все выше, пока не достиг внутренней поверхности бедра. Стало невероятно приятно, по телу разлилась сладкая нега. Я постанывал, не понимая, что происходит, но и не желая, чтобы это прекращалось, пока не осознал, куда именно он движется. Никто и никогда не был так близко к моему самому постыдному местечку, никто и никогда не касался его. — Нет… — прошептал я, сводя ноги вместе, и уперся руками в мохнатую голову в тщетной попытке ее оттолкнуть. — Н-нельзя, фу! Волк ответил низким предупреждающим рыком, не терпящим возражений. Он — альфа. Он решает, что можно, а что нельзя. С легкостью протолкнувшись сквозь преграду из рук и сведенных бедер, зверь преодолел мое сопротивление. Влажный нос уткнулся в киску, прямо в самую чувствительную точку. Я взвизгнул и непроизвольно сполз чуть ниже по стене, ноги приглашающе раздвинулись шире, подчиняясь древнему инстинкту. Волк не стал долго ждать или спрашивать разрешения, а просто провел влажным языком по всей щели. Даже сквозь тонкую ткань трусиков ласка ощущалась слишком сильно. Шальная мысль возникла в голове: а если бы их не было? Я тут же прикрыл ладошкой рот, чтобы заглушить вызывающие стоны. Спинка выгнулась, а ноги задрожали. Это было так приятно… так постыдно приятно! Почему? Но волк не остановился на киске, словно действие с ней — приятное дополнение, а не основная цель. Он повел морду выше, забравшись под ночную сорочку, и добрался до уязвимого живота. То самое место, где самки вынашивают щенков. Зверь еще более настойчиво принялся за дело: медленно и методично, не упуская ни единого участка кожи. Благодаря урокам старшего я теперь абсолютно точно понимал — меня не просто помечают, меня вылизывают как самку. Тонкое, беспомощное подвывание вырвалось из груди. Я не выдержал и уперся руками в волчью голову под тканью, пытаясь остановить это унизительное наслаждение, прервать столь интимный процесс. — О-остановись, прошу… — мой голос был полон слез. — Меня… меня нельзя так, я не самка. На удивление, волк послушался. Он убрал голову из-под ночной сорочки и встряхнул ею, издав тот самый ворчащий звук. Казалось, исполин был недоволен моими словами, но ничего откусывать не спешил. Затем зверюга потянулся к моей ноге и, прежде чем я успел понять его намерения, аккуратно сомкнул пасть вокруг лодыжки, потянув наружу. Я едва ли успел пискнуть, как оказался вытащенным в освещенный факелами коридор. Лежа на холодном полу и ошарашенно глядя на исполина, я перевел взгяд вниз и пристыженно вскрикнул — ночнушка задралась до груди во время вынужденного перемещения, обнажая бедра и все что находилось выше. Я тут же рванул ткань вниз, натягивая ее так низко, как только мог, пытаясь скрыть все, что только можно. Нет, больше этот наглый волчара не получит доступ к моей киске. Ни за что. Зверь продолжал стоять надо мной, его алое всевидящее око не отпускало меня ни на секунду, а во всей позе читалось растущее нетерпение. Воздух сгущался, давление чужой воли становилось почти осязаемым. Внезапно он отступил на шаг и лег рядом со мной на пол, перед этим несколько раз настойчиво ткнув влажным носом в плечо, словно подталкивал к нужным действиям. Я же смотрел на это все в полном недоумении, сердце больше не колотилось так бешено в груди. Что ему нужно? Чтобы я залез на него? — Н-нет, не буду. Я не могу… это слишком… — речь была оборванной, «дерзко» так и не было произнесено. Кроме того, остатки страха все еще плескались внутри. Монстр оказался вполне дружелюбным, но его размер, сила, острые клыки — все это не давало забыть о том, кто стоит передо мной. Волчара издал низкий рык, в котором хоть и не было злобы, но явно слышался приказ, не терпящий возражений. Мне почудилось, будто я услышал голос господина, который сказал: «Сейчас же». И в этот момент внутри меня словно что-то перевернулось. Встревоженная кошка, что до этого металась в страхе и неуверенности, вдруг замерла, а затем издала мурлыкающий звук. Она узнала. Узнала в этом огромном черном звере своего альфу, и теперь она трепетала от благоговения. Альфа предлагал свою спину и свою защиту — это был как высший акт доверия, так и акт абсолютного доминирования. Он решал, как я буду передвигаться. Он приказывал подчиниться, требовал послушания, но одновременно с этим брал на себя мою слабость, мою неспособность идти, превращая ее в свое право нести меня. Что-то глубоко внутри, нечто первобытное и подавленное годами жизни в нищете, откликалось на эту дикость. Мне хотелось этого тепла, этой защиты, этой власти над собой. Я упорно не признавался в этом никому, отрицая, но желание было сильнее страха. Дрожащая рука потянулась вперед и легла на волчий загривок. Зверь не шелохнулся, лишь его красные глаза пристально следили за мной, терпеливо ожидая следующих действий. Собрав всю свою волю в кулак, мне удалось перевернуться и встать на колени. Ноги подкосились, так что я чуть позорно не рухнул обратно на пол, но вовремя обвил руками волчью шею, жалко всхлипнув от собственной смелости и слабости. Перекидывать ногу через крупное тело было еще более неловко и волнительно. Зверь оказался намного больше ожидаемого, отчего бедра мои неприлично широко раздвинулись, чтобы их худосочный обладатель смог удержаться на чужой спине. Тонкая ткань ночнушки предательски задралась, частично обнажая ноги. Чудище дождался, пока я не перестану ерзать, и только тогда плавно поднялся на лапы. Я вскрикнул, почувствовав, как отрываюсь от земли, и вцепился в волка изо всех сил, стараясь не свалиться. В отличие от моей торопливой и робкой походки, его была уверенной и плавной. Я лежал на опасном хищнике, прижимался всем телом к нему и с каждым новым шагом чувствовал, как мои попа и бедра непристойно скользили по гладкой шерсти то вправо, то влево. Мне пришлось сильнее сжать коленями тело под собой, чтобы не упасть. Зверь же не издал ни звука протеста, словно легкий дискомфорт от моих действий и неумелых попыток удержаться не доставляли ему никаких проблем. Наоборот, он будто стал двигаться еще более размеренно, давая мне возможность привыкнуть к темпу. Так мы и продвигались по коридорам. Я закрыл глаза, не в силах смотреть на проплывающие мимо стены. Уличный воришка ехал верхом на оборотне, который, по всей видимости, был вожаком волчьей стаи и графом Северных земель. Что если кто-то нас увидит? Но по иронии судьбы, коридоры были пусты, словно весь замок замер и не смел мешать своему хозяину. Безумие. Полное, абсолютное безумие. Однако, в этом безумии чувствовалась своя извращенная правота: если я не могу идти сам, если я слаб, растерян и напуган, то альфа несет меня. Вскоре мерный ритм шагов изменился, и мы остановились у знакомой двери. Зверь стоял неподвижно, словно давая понять, что дальше — моя задача. Дрожащей, почти одеревеневшей от напряжения рукой я покрепче перехватил волчью шею, а другой потянулся к тяжелой железной ручке. Дверь бесшумно поддалась, и мы зашли внутрь. Комната… Она была такой же, как и во вторую нашу встречу с графом. Все те же дубовые полки, доверху забитые книгами. Все тот же письменный стол, заваленный пергаментом, и низенький столик у диванов, возле которого господин разжег во мне новые необъяснимые чувства. Ничего не изменилось: ни одной новой безделушки, ни одного нового предмета интерьера. Казалось, время здесь застыло, подчиняясь лишь собственной воле. Но атмосфера… О, атмосфера абсолютно точно была иной. В тот первый раз комната ощущалась как нечто торжественное и до дрожи пугающее. Сейчас же в очаге пылал огонь, пламя внутри него отбрасывало на стены мягкие тени. Они скользили по корешкам книг, оживляли странные статуэтки на камине и превращали мрачный кабинет в почти уютное, можно даже сказать безопасное место. Огонь и треск поленьев наполнял пространство теплым мерцающим светом, растворяя былую суровость в золотистом сиянии. Волк подошел к ковру, сшитому из нескольких звериных шкур, и осторожно опустился на него, позволяя мне соскользнуть на пол. Я неуклюже сполз, да так и остался лежать на мягком ворсе, не понимая, что делать дальше. Чудище, видимо как-то по-своему истолковав мой ступор, подошел к дивану и взял в клыкастую пасть сложенный там плед. Он бросил его рядом со мной и лег чуть поодаль, прикрыв глаза. Я потянулся к предложенному дару и закутался в него, как маленькая гусеничка, превратившись в забавный комок меха с глазками наружу. Из своеобразного укрытия мне открывался замечательный вид на волка: тот размеренно дышал, был расслаблен и в принципе казался спящим, но ключевое здесь слово — казался. А еще между нами было это мучительное, почти невыносимое расстояние в несколько сантиметров, так близко и так далеко одновременно. Я лежал, прикусив губу, и пытался разобраться в собственных чувствах. Тепло… — прошептала кошка, ее голос был сонным и стихал с каждым новым словом. — Альфа дает тепло, он не причинит вреда. Подвинься. Безумие, что за безумный день. В очередной раз ластиться к монстру, что может с легкостью убить тебя. Однако, накопившаяся усталость и спокойствие зверя внутри давали свои плоды. Бороться не хотелось, хотелось прижаться к кому-то теплому и уснуть, а умиротворенный, хоть и пугающий волк — кандидатура не самая худшая. И, честно говоря, единственная. До конца не осознавая все риски и последствия, я сделал крошечное, почти незаметное движение, придвинувшись ближе. Моя рука, все еще закутанная в плед, коснулась его. Чудище не шелохнулся, только ухом повел да глаз лениво приоткрыл, уставившись, словно мои действия для него были сигналом о том, что самка хочет что-то сказать и надо обратить на нее внимание. Вот только слов у меня не было — ни нужных, ни правильных — так что он просто снова прикрыл веко, продолжая отдых. Никакой агрессии, никакого отторжения. Ободренный, я решился на еще большую наглость — осторожно закинул ногу на его бок, вот только легла она крайне неудобно и постоянно норовила соскользнуть. Попытка удержать ее в нужном положении приводила лишь к еще более сильному напряжению в мышцах. Видимо, в какой-то момент зверю все же надоели мои жалкие попытки устроиться — или просто решил сжалиться надо мной, не знаю — и тогда он с усталым вздохом чуть повернулся, подставляя более плоскую и удобную часть округлого бока. Теперь моя нога лежала идеально, а я мог прижаться всем телом к телу волка. Меня охватила странная смесь смущения и облегчения: он понял, он помог и он… заботился? В местах нашего соприкосновения было безумно горячо. Я лежал и просто смотрел на его спину, на которую так вызывающе закинул ногу, как на свою собственность. Мысль была столь дикой, что истеричный смешок чуть не вырвался наружу. И тут меня осенило. Если мне тепло, то ему, наверное, жарко? Или… или нет? Я не знал, но инстинкт, тот самый, что заставлял меня делиться едой с брошенными котятами, заставлял действовать. Сбросив с себя часть пледа и стараясь не делать резких движений, я накрыл им и волка тоже. Одеяло частично закрыло его тело и полностью мое, объединяя нас под одним укрытием. На этот раз чудище не просто приоткрыл один глаз, но и поднял голову, словно силясь понять сей странный жест для него. Кажется, мной остались довольны — в алом взгляде вскоре мелькнули явные смешинки и признаки умиления. Затем зверюга повернул голову и одним быстрым движением провел влажным языком по коже, прямо от подбородка до переносицы. Я ахнул от неожиданности, чувствуя, как по моей щеке стекает волчья слюна. Все лицо в один миг стало невероятно мокрым и липким. Опять. — Фу! — вырвалось у меня, и я, морщась, стал вытираться об его же шерсть. Волчара фыркнул, звук был похож на сдержанный смех. Кое-кто был явно позабавлен моей реакцией. Подняв глаза, я тут же их опустил, не выдержав снисходительного, но крайне нежного взгляда. Трепещущее сердце сжалось от удивительной смеси стыда, довольства и зарождающейся привязанности. Очевидно, жизнь меня ничему не учит, но может быть в этот раз все будет по-другому? Сильнее прижавшись к волчьему боку, я уткнулся лбом куда-то ему в лопатку и зажмурился, делая вид, что сплю. Послышался легкий шорох — зверь снова опустил голову на лапы. Через несколько минут его дыхание стало более глубоким и ровным. Тепло чужого тела окутывало меня, мерный ритм сердца успокаивал, ощущение безопасности усыпляло. В этой тишине, под защитой огромного хищника, я наконец погрузился в исцеляющий сон.