Шрамы как карта домой

Первым ощущением при пробуждении было тепло. Пронизывающее, идущее изнутри и снаружи тепло, в котором утопало все тело. Позади меня кто-то находился, кто-то большой и жаркий, кто был моим одеялом. Затем появился запах — тот самый, что сводил с ума и успокаивал: дикий лес и табак. Боясь спугнуть призрачное наваждение, я открыл глаза и понял, что лежал не в своей кровати, а на ковре перед камином, огонь в котором уже догорал, оставляя лишь тлеющие угли. Я сонно скользнул взглядом по лежащей на мне руке, и медленно, с каким-то пьянящим любопытством, повернул голову. За моей спиной спал абсолютно голый граф, прижавшийся ко мне всем своим телом, испещренным старыми шрамами. Лицо господина во сне было спокойным, почти безмятежным и беззащитным, но даже так создавалось ощущение, что возникни сейчас опасность, то он тутже отразит ее, словно и не спал всего мгновение назад. Я лежал, почти не дыша, и вспоминал волка, который притащил меня сюда. Вспоминал, как я, обезумев от страха и холода, выдвигал безумные предположения, прокатился на опасном хищнике посреди ночи, а в конце так и вовсе сдался, накрывая нас обоих пледом. Увы, но теперь этот самый плед служил лишь слабой преградой между моим телом и чужой наготой. Кошка же вернулась в свое прежнее состояния, словно это и не она вовсе была напугана еще вчера. Предательница глубоко мурлыкала, наслаждаясь столь близким контактом, и требовала прижаться ближе, потереться щекой о крепкую мужскую грудь и в приглашении отклонить в сторону хвост. В отличие от полностью довольного зверя, мое собственное «я» было в ужасе от всего и не знало, за что хвататься первым: от столь шокирующей наготы и моей реакции на нее или от этой интимности, навязанной силой. Невольно взгляд скользнул ниже по торсу, к тому самому месту, где рельефный живот переходил в… Я резко отвел глаза, зажмурившись, чувствуя, как по щекам разливается адский жар. Я никогда не видел мужчину таким и уж тем более никогда не лежал с ним в обнимку. Осторожно, сантиметр за сантиметром, была предпринята попытка отодвинуться, но господин лишь хмуро что-то пробормотал во сне и притянул меня еще ближе. Теперь моя спина полностью прижималась к его груди, а нечто твердое и невероятно большое упиралось прямо в попу. Это определенно было… это. То, чего у меня не было и никогда не будет. Только от одной мысли о том, что я прикасаюсь к этой штуке, внизу все отозвалось сладкой пульсацией, будто бы прося большего. Было невыносимо душно и жарко, я не знал куда себя деть от стыда. Между моих собственных ног — в том самом постыдном месте — стало тепло и влажно. Киска, так тщательно скрываемая от всех, предательски пульсировала и требовала прикосновений, словно отвечая на немой зов. Это было неправильно, отвратительно. Я ведь не самка! Я не должен так реагировать! Но тело не слушалось. Оно помнило силу, исходившую от черного волка, помнило прикосновения господина, и теперь, прижатое к его нагому телу, оно таяло и предательски текло. За спиной пошевелились. Стараясь дышать ровно и глубоко, словно и вправду сплю, я застыл в отчаянной попытке избежать неловкости. Это длилось минуту, другую. Напряжение росло, и вот когда я было уже подумал, что ошибся, рука на талии переместилась на живот, а затем и вовсе начала подниматься выше, ненавязчиво поглаживая. Низкий, еще более хриплый от сна голос пророкотал прямо у уха, и все мое мнимое спокойствие разлетелось в прах: —Я знаю, что ты не спишь, самка, из тебя плохой актер. Твое сердце бьется, как маленькая птичка в клетке, а ресницы дрожат. Мое жалкое притворство было раскрыто с такой легкостью, что стало вдвойне унизительно. Я замер, не в силах пошевелиться, ожидая продолжения собственного позора. Господин чуть ослабил хватку, но меня это не обмануло, ведь я знал, что бежать бесполезно, что он будет быстрее. — Повернись, — непререкаемый приказ, обманчиво похожий на мягкую просьбу. Тело откликнулось прежде, чем ум успел воспротивиться, и я послушно выполнил указание. Теперь мы лежали друг напротив друга, лицом к лицу. Господин без зазрения совести изучал меня с ленивым любопытством сытого хищника. Он не улыбался, но отчего-то я был уверен, что моя утренняя выходка позабавила его. — Выспался? — спросил он. Голос графа по-прежнему оставался сонным, но заполнял все пространство между нами. Я молча кивнул, не в силах вымолвить хоть слово. Да, я выспался, несмотря на страх и шок: его тело было как огромная грелка, которая погрузила меня в самый спокойный сон за долгие годы. Прежде чем продолжить, мужчина скользнул взглядом по моим слипшимся от вчерашних слез ресницам, по напряженным плечам, и только после этого заговорил: — Хорошо, ты наконец успокоился — это главное, — сделав небольшую паузу, он положил на меня свою невероятно большую ладонь, пальцами слегка сжимая упругую плоть бедра. — Но я так и не понял причину твоей истерики. Что случилось? В воздухе повис вопрос, от которого нельзя было уклониться. Не сейчас, когда на меня смотрели так, словно при любой попытке увиливания правда была бы вырвана силой. Похоже, дедушка тогда не преувеличивал. Господин действительно не старший Сокджин, и методы у него будут такие, какие свойственны человеку, привыкшему к власти. — Я… Я испугался. — Это очевидно. Чего? Я сглотнул и бессознательно вцепился пальцами в край пледа, заставляя себя говорить: — Я увидел волка во внутреннем дворе. Огромного. Черного. Он принес м-мертвую лису и положил ее передо мной… — И ты подумал? — господин мягко подтолкнул меня к продолжению. — Я подумал… Подумал, что это предупреждение. Что он… Вернее, что этот чужак убьет меня следующим. Или что вы… все вы… прикормили меня, чтобы потом… для ваших щенков… для тренировки… — последние слова вышли совсем тихо, почти неслышно. Теперь все это звучало как полный бред сумасшедшего, но в тот момент, смотря в горящие глаза во мраке галереи — это было единственное, во что мой перепуганный мозг мог поверить. Господин недоуменно поднял бровь. — Предупреждение. Это… интересная интерпретация, — наконец произнес он, и в его голосе не было ни капли насмешки. Очевидно, что для него ситуация выглядела крайне глупой. — Вот только если бы я хотел твоей смерти, маленькая кошка, тебя бы уже не было в живых. Если бы хотел отдать тебя на растерзание, то щенки давно бы развлекались с тобой. Вместо этого я принес тебе дар — самую жирную лисицу в моих лесах, как знак того, что я могу обеспечить свою самку, защитить. — Так это были вы? — в ответ удалось лишь выдавить жалкий шепот. — Тот волк, который принес мне ее, это были именно вы? Вопрос, заданный лишь для окончательного подтверждения, был воспринят господином совершенно иначе. Атмосфера в комнате изменилась: утренняя расслабленность испарилась, сменившись внезапным напряжением. Граф не шевельнулся, но его взгляд стал намного острее, хотя в выражении лица он и не поменялся — все такой же спокойный. Но я знал, почувствовал, что что-то не так. — И кого же ты ожидал увидеть? — голос стал тише, но от этого только опаснее. В нем послышался низкий, предупреждающий гул, исходящий из самой глубины грудной клетки. — Какой другой самец, по-твоему мнению, имеет право оставлять дары у твоих ног? Еще секунду назад мы лежали на боку, лицом к лицу, разделенные лишь тонкой тканью ночнушки да пледом, но теперь, опираясь на локоть, он начал приподниматься, и тень от его тела накрыла меня целиком. Инстинктивно я откинулся назад, пытаясь сохранить дистанцию, и в итоге оказался лежащим на спине. Господин нависал надо мной, опираясь на одну руку, пока вторая его рука продолжала покоиться на моем бедре. Правда пальцы теперь впивались в плоть с новой, заявляющей о праве собственности силой. — Кто, самка? Чьи еще ухаживания ты принимаешь? Паника начала подкатывать к горлу от осознания своей ошибки. Я не просто задал вопрос, а случайно усомнился в исключительном праве альфы. В мире оборотней, как я смутно начал догадываться, это был самый настоящий вызов. — Нет! Ничьи! — попытка отстраниться не увенчалась успехом: ладони лишь уперлись в голую грудь и все — сдвинуть господина, если он того не хотел, оказалось нереально. Под кончиками пальцев ощущалась твердость мышц, неровность кожи и яростное биение сердца. — Я никого не ждал! Я просто… просто не узнал вас! Не понял! Мужчина наклонился еще ниже, приблизившись настолько близко, что наши губы оказались всего в сантиметре друг от друга. — Почему не узнал? — не вопрос, а требование объяснить свою оплошность. — Нос! — выдавил я, слезы выступили на глазах от беспомощности. — Мой нос был забит, поэтому я не почувствовал ваш запах как следует и подумал о чужаках, о которых часто стали говорить! Я не ждал никого, правда! Мне никто не нужен, господин, кроме вас! Только вы! Мужчина замер, изучая мое искаженное страхом лицо, мои дрожащие губы, слезы на ресницах. Он глубже вдохнул мой запах — запах паники и молока — и, не найдя ни одного признака лжи, опустил голову ниже, касаясь своим лбом моего. Это был такой маленький, можно сказать незначительный жест, но отчего-то он ощущался как что-то невероятно особенное. Короткие густые волосы легли поверх моих, наше дыхание смешалось в одно. Я замер, полностью завороженный моментом. Это не было поцелуем, как в романтических историях, не было укусом или проявлением силы, как признак доминирования над более слабым партнером. Это была тишина, умиротворяющее спокойствие, в котором существовали только мы. И я почувствовал, как мое собственное тело отвечает. Напряженные мышцы постепенно расслабились, руки переместились на мужские плечи, затем скользнули к шее, к задней ее части в краткой ласке, а пальцы переплелись в крепкий замок. Веки сомкнулись, и по виску прокатилась одна единственная слеза. Господин не двигался. Просто лежал, прислонившись лбом к моему лбу, и дышал. Его дыхание было ровным и глубоким, и я невольно начал подстраивать под него свой собственный ритм. В этом прикосновении не было ни страсти, ни желания. Казалось, прошла вечность, прежде чем господин медленно, очень медленно оторвался от меня. Внутри завертелся комочек недовольства, горького разочарования. Зачем альфа отстранился? — Хорошо. Значит, просто глупость, а не предательство. Сразу после этих слов рука, что до этого спокойно лежала на мне, пришла в движение, скользнув выше по бедру. Ладонь проникла под подол ночнушки прежде, чем я успел разгадать намерение господина. Вместо грубого захвата пальцы мягко легли на ягодицу, очерчивая ее контур. Это было не похоже на исследование, но и владением не назвать. Господин словно неделями ждал этого момента, дал слово не прикасаться, и теперь, когда запрет пал, он не желал больше сдерживаться и трогал мое тело там, где ему только вздумается. Вот только дальше, вопреки всем моим ожиданиям, он не остановился на достигнутом. Чужая рука двинулась выше и легла на поясницу. — Г-господин? — прошептал я. Вместо ответа меня приподняли. Мое тело, расслабленное предыдущей лаской, не оказало ни малейшего сопротивления. Оно послушно изогнулось, образуя в спине легкий изгиб. Во мне не было ни капли сопротивления, лишь полная расслабленность и доверие к действиям альфы. И тогда на мой оголенный, трепетный животик легло оно. Что-то невероятно горячее, продолговатое и упругое, что до этого упиралось мне в попу. Я замер и распахнул глаза от непонимания и шока. Это было то самое, что я почти увидел у спящего господина, когда рассматривал его? Зачем он прикасался ко мне этим? Вышедшая из-под контроля ситуация пугала, но вместе со страхом пришли и волны жара внизу живота, заставляя непроизвольно выгнуться и подставиться под столь тяжкий груз. — Мн-х… — сдавленный стон прозвучал жалко, даже несколько просяще. Я не пытался отодвинуться, вернее не мог. Рука на пояснице продолжала удерживать тело в столь уязвимой позе, а пульсация незнакомой, но такой манящей плоти отнимала последние силы. Она была частью господина, и он возложил ее на меня, словно имел на это полное право, а я — подставился, словно так и должно быть. — Выходит, маленький котенок просто запутался и испугался собственной тени. Что же, я могу принять такое объяснение. Но запомни, самка, отныне для тебя существует только мой запах, только мои дары и только моя воля. В этом замке нет и не будет для тебя никого, кроме меня. — Г-господин, я… я… Граф продолжил, игнорируя мою слабую попытку хоть что-то сказать: — Для моей природы нет ничего важнее верности. Когда приходит время, волк выбирает одну самку на всю жизнь и смотрит только на нее. У тебя же другая природа — неверная. Ты уже откликаешься на мои прикосновения, а значит совсем скоро твой зверь полностью проснется и будет петь другую песню. — Нет! — слово вырвалось у меня прежде, чем я успел обдумать его. Возражение прозвучало резко, почти истерично, как отчаянный протест против самой возможности, которую он описал. — Нет, господин! Я не… Мой зверь не позовет никого! Только вас! Я смотрю только на вас! Желаю только вашего внимания! Даже одна мысль о том, что какая-то часть меня может захотеть кого-то другого, была отвратительна и невозможна. — Славная, послушная маленькая самка, — господин сильнее прижал меня к своей плоти. От этого прямого, ничем не смягченного контакта с новой силой пробежала дрожь по телу. — Такое рвение радует твоего альфу, но это ненадолго, — произнес он, и в его голосе прозвучала непоколебимая уверенность знающего. Бедра совершили резкий толчок, и плоть господина прошлась по мне, оставляя влажный след. — А-ах! Г-гос… — Чем ближе твоя первая течка, тем сильнее будут инстинкты. Твой зверь проснется по-настоящему и будет взывать к любым сильным партнерам для вязки, лишь бы утолить желание. Но ты не имеешь права откликнуться. Никогда, — рука соскользнула с поясницы, и альфа опустил меня вниз, лишая своего тепла. — Потому что самая сильная кровь — это моя кровь. Только моя метка будет стоять на тебе. Только мои щенки будут пить твое молоко. Не забывай об этом, иначе мне придется по-другому напомнить тебе о том, кому ты принадлежишь. Господин возвышался надо мной, я же лежал под ним и дрожал, не понимая до конца как себя, так и его слова. Почему он так сильно тревожится из-за этого? Что такое «течка» до конца так и не было понятно для меня — Сокджин как-то раз заикнулся об этом, но быстро опустил тему. Может быть господин думает, что с ее наступлением я уйду к другому? Но к кому и куда? Не важно, в любом случае это объясняло его слова, но никак не действия. Однако у меня не было больше ни сил, ни желания думать об этом и строить очередные догадки. Все, чего я хотел в этот момент, уместилось в несколько слов: — Я верен только вам, господин. Больше ничего не имело значения. Ни будущие инстинкты, ни зов природы, ни другие мужчины. В этот миг, под тяжестью его взгляда и тела, это была единственная правда, в которой я был уверен. Господин замер, словно совсем не ожидал от меня этого. Напряжение, исходившее от него, дрогнуло и рассеялось, как туман под утренним солнцем. Железная хватка руки на бедре смягчилась, превратившись скорее в легкое касание. — Хорошо, — господин снова сократил расстояние между нашими лицами, снова соприкоснулся своим лбом с моим — в том самом жесте принятия и доверия, что сломал меня ранее. — Запомни свое обещание, Гуки, и сделай все, чтобы сдержать его. Граф не стал больше давить на меня ни словами, ни телом. Он просто прикрыл глаза и начал глубоко дышать, словно пытаясь таким образом успокоиться и вернуть самообладание. Твердый жар его возбуждения, все еще упиравшийся в меня, постепенно ослабевал. Я же просто лежал и наслаждался моментом. Касаться господина было боязно: вдруг отвлеку его? Но и желание прикоснуться, убедиться, что связь между нами не оборвалась, было еще более невыносимо. В итоге я осторожно поддался головой вперед, создавая дополнительное давление и легонько потерся своим лбом об его. В ответ господин издал сдавленный выдох и открыл глаза. Он прикоснулся губами к моему виску, прежде чем окончательно прервать наш контакт. Оттолкнувшись от пола руками, он одним слитным движением поднялся вверх. Даже обнаженный граф был воплощением дикой необузданной силы. Я потупил взгляд, утыкаясь лицом в плед, что отныне хранил наш общий запах. Мужчина подошел к стулу, на котором были аккуратно сложены его одежды: темные, дорогие и безупречно выглаженные. Я украдкой наблюдал, как он надевал брюки, как мышцы на его спине играют при каждом движении, как он застегивает рубашку. Было что-то невероятно личное в этом молчаливом ритуале, что-то, что может увидеть не каждый. Предательница внутри мурлыкала от удовольствия, наблюдая за альфой. Ей нравилось это зрелище, нравилось, что он сильный, красивый и что он здесь, с нами. В дверь постучали. Легко, почти неслышно. Я вздрогнул и поспешно закутался в плед с головой, превратившись в один большой кокон. Господин же даже голову не повернул в сторону звука, лишь лениво бросил: — Войди. Дверь открылась, и в комнату вошла горничная. Несмотря на то что из-под края пледа я видел не сильно много, мне все же удалось разглядеть незваную гостью: девушка не поднимала глаз, ее пальцы белели от напряжения, с которым она сжимала поднос. — Доброе утро, ваша светлость. Куда мне следует подать ваш завтрак? — голос был тонким и дрожащим, она словно стояла на краю пропасти и боялась упасть. — Поставь на стол, — безразличное распоряжение. Горничная послушно подошла к низкому столику между диванами и бесшумно принялась расставлять посуду. Я немного высунулся, наблюдая: идеально ровная осанка, отточенные движения, но напряжение во всем теле выдавало ее состояние. Казалось, даже если бы я не прятался, она бы все равно не посмотрела в мою сторону. Ее страх перед графом был таким очевидным, таким осязаемым, что я почти проникся им. Но почему? Почему он ее так сильно пугал? Хоть господин и не отличался особой дружелюбностью, тиранией он не славился. Для меня так и вовсе он становился кем-то очень особенным. — И сообщи своему старшему, что Чонгук здесь, в целости и сохранности. — Слушаюсь, ваша светлость, — горничная почтительно поклонилась и выскользнула из кабинета. Я настороженно высунул голову, все еще чувствуя себя нелепой гусеницей. Граф повернулся ко мне и, увидев меня, тихонько фыркнул. Кажется, на его языке это было что-то вроде… смешка? —Вылезай. Пора есть. Смущение гнало кровь щекам, но запах еды — черного хлеба, жареного мяса, теплой каши — был непреодолим. К тому же, господин лично пригласил меня позавтракать. Я частично выпутался из своего укрытия и, будучи все еще закутанным в плед, поплелся к низенькому столику. Старая уличная привычка взяла верх, так что я не сел на диван, а просто плюхнулся на пол в узкое пространство между ними. Здесь было безопаснее, ниже и менее заметно. Сидеть на стульях оказалось не так уж и плохо, да и более культурно — так говорила старшая Пак, — а еще так лучше всего получалось сливаться с общей массой в столовой. Однако мне все равно было некомфортно. Подогнув ноги под себя, я жадно уставился на еду: простая и сытная, явно предназначенная для вожака, а не для изнеженного аристократа. Крупные куски тушеного мяса, несколько ломтей черного хлеба да пара варенных яиц — никаких сладостей, никаких изысков. Порция явно была рассчитана на одного человека, но я был слишком голоден, чтобы придавать этому особое значение, и слишком скован, чтобы приняться за еду. Господин наблюдал за мной несколько секунд, а затем приблизился, не сказав ни слова. Одним плавным движением он сдвинул тяжелый диван назад, освобождая больше места для себя. Мебель была громоздкой, крайне тяжелой, но отодвинута с такой легкостью, что волей-неволей восхитишься. Лично мне такое не под силу, даже если я очень постараюсь. Господин опустился рядышком, его движения были все такими же неторопливыми и плавными, как у большого хищника, уверенного в своем превосходстве. Он сел сбоку от меня, вытянув одну руку назад, и оперся на нее, а его ладонь легла на пол чуть позади меня, так что теперь все ощущалось как полуобъятие. Господин не касался меня, но его присутствие словно создавало невидимый барьер между мной и остальным миром. Сейчас, сидя с ним вот так, я был в центре его внимания. Безмолвное разрешение было дано, так что я больше не мог терпеть и набросился на еду, как самый настоящий бедняк: жадно, судорожно, почти не пережевывая и заглатывая куски, как будто боялся, что их отнимут. Хлеб, мясо, каша — все исчезало в моем рту с неприличной скоростью. Это была настоящая горячая еда, которая не шла ни в какое сравнение с едой Восточного крыла и уж тем более с уличной едой. Господин же продолжал неотрывно наблюдать за всем этим непотребством. До меня наконец-то начало доходить, как должно быть отвратительно выглядела моя манера есть со стороны, но вместо отвращения или насмешки, он сказал что-то, что могло бы быть расценено только как одобрение: — Хороший аппетит, но ешь помедленнее. Я не хочу, чтобы ты подавился. — Простите, господин. Хорошо, — сконфуженно пробормотал, прожевывая очередной кусок хлеба. Я потянулся к сочному куску мяса на тарелке, и только почти доев все, понял еще одну вещь: тарелка была пуста, а она была одна. Проще говоря, я слопал весь завтрак, явно предназначенный не для меня. Ужас и стыд накатили с новой силой. Какой позор! Обычный слуга съел всю еду господина — уму непостижимо! Мои пальцы тут же сжались вокруг серебряной вилки, на которую был нанизан последний кусочек мяса. Не думая, движимый лишь желанием хоть как-то загладить свою вину, я протянул ее вперед. — В-возьмите, — несмотря на мучительное чувство стыда перед господином за свой эгоизм, я все равно осмелился посмотреть на него — отвести глаза в данной ситуации было бы намного хуже. Сам же граф явно никуда не торопился и продолжал глядеть на несчастную вилку так, словно ему не крохотный кусочек мяса предлагался, а лягушачья лапка. Пожалуй, за все время пребывания в замке я впервые видел его таким изумленным. В конце концов, он все же наклонился и поддел зубами остатки безжалостно съеденного завтрака, после чего сразу отстранился, облизывая губы. И, боги милостивые, я мог бы поклясться, что увидел два длинных клыка! Не то чтобы у меня не было клыков, но таких крупных — определенно нет. Вероятно, не стоило так бурно удивляться этому: господин взрослый мужчина, а не подросток в пубертате. Но все же, почему мы так сильно отличаемся друг от друга? — Интересно. Мне конечно было известно, что среди кошачьих самок существует подобный ритуал: вы предлагаете партнеру разделить трапезу как знак ответного ухаживания. Но я не ожидал увидеть это от тебя. Мой рот открылся от шока. Нет! Я не это имел в виду! Я просто… Я просто стыдился, что все съел! — Но у волков все иначе. Самец приносит еду самке, заботится о ней, кормит ее. А она… — ко мне склонились настолько близко, что я мог бы почувствовать жаркое дыхание на своей коже. — Она послушно принимает все, что ей дают. Возвращать обратно дар — неприемлемо, если только оно не хочет отказаться от выбранного ею партнера. Вторая рука господина пришла в движение и обхватила мою руку, ту самую, что все еще сжимала вилку, и мягко, но настойчиво заставила разжать пальцы. — Так что запомни, — прошептал он, наши губы почти соприкасались. — Твой жест был очарователен, но ты находишься на моей территории, и тебе придется соблюдать мои правила. Больше так не делай. Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и не знал, как все правильно объяснить. Я просто не хотел показаться жадным, но мой неловкий жест интерпретировали по-своему и отчитали именно за него, а не за то, что Гуки ел как поросенок. Однако, судя по всему, инициатива разделить последний кусочек мяса пришлась по вкусу господину, хоть он и выказал порицание. Я определенно не понимал его, его логика была чуждой для меня, звериной, но отчего-то она все больше казалась привлекательной. В этом мире — его мире — я отчего-то был самкой. И для самок были свои правила, которые следовало соблюдать. Господин же не знал о моих внутренних терзаниях, да и с чего бы ему было бы интересно узнать? Поэтому он просто отодвинул пустые тарелки подальше от края стола, прежде чем заговорить: — Тебе нужно переодеться, — и кивнул в сторону дивана. Я проследил за его взглядом и увидел аккуратно сложенную одежду, которую до этого не замечал — все такую же темно-синюю ткань, но теперь уже с серебряными узорами по краю. Сразу же вспомнился тот день: мое обнаженное тело под прожигающим взглядом и руки господина на мне. — Я… Могу я переодеться один? — робко спросил, сжимая край ночнушки. Граф поднял бровь. В его глазах мелькнуло нечто, отдаленно похожее на насмешку. — И что же я там не видел? — голос был все таким же спокойным, но каждое произнесенное им слово впивалось в меня, как тупая игла. — Твое тело не станет для меня откровением, Гуки. Я альфа этой стаи и видел, как созревают самки, как они распускаются под вниманием самцов. Я знаю каждую нервную дрожь, каждый вздох, который означает готовность или отказ. Знаю, как может гнуться спина в покорности или выгибаться в вызове. Твое юное тело прекрасно своей неопытностью, но в нем нет ничего, чего бы я не понимал. От его слов меня будто окатили ледяной водой, а следом ударили раскаленным железом. Они висели в воздухе незримым укором: прекрасные, уверенные в себе самки. Внезапно я с болезненной ясностью представил их — красивых волчиц, которые и так все знали, которым не надо было ничего объяснять, которые не выставляют себя поросятами. Интересно, господин смотрел на них так же оценивающе, так же внимательно? Слушал ли он их с таким же терпением? Предлагал ли еду и успокаивал? Прикасался ли?.. В груди что-то горько сжалось и зажгло — это была обида. Глупая, необоснованная ничем обида. — Тем более не хочу, — мой голос прозвучал тоньше и резче, чем планировалось. Я отвел взгляд, уставившись в узор на ковре. Пусть думает, что я просто стесняюсь… Хотя это и было не далеко от правды, но сейчас оно было отодвинуто на второй план, тогда как на первый вышла ревность. Вот только слуга не имел никакого права ревновать своего господина — и от этого отчего-то было еще горче. Я ждал приказа, почти что жаждал. Ждал, что он воспользуется своей властью, заставит меня — и тогда у меня были бы веские причины возненавидеть его, чтобы в будущем, когда все резко пойдет не так, было не так больно. Но господин лишь тяжело вздохнул, словно окончательно устав от капризов непослушного щенка. — Как знаешь, — господин легко поднялся на ноги и, прежде чем я понял его намерения или успел еще больше обижено нахохлиться от его безразличия, он наклонился, взял меня под мышки и поставил перед собой. — Но ходить в ночной рубашке и пледе ты не будешь. Я попытался вырваться, но на мой слабый протест даже внимания не обратили, а вместо этого взяли с дивана изысканную блузу с кружевными манжетами и высоким воротником. — Руки. Я замер, не веря своим ушам. Он же… Он же не собирался делать это, верно? Это не по статусу, человек благородных кровей не будет лично одевать уличного воришку в роскошные тряпки. Раздираемый противоречивыми чувствами, я сглотнул и послушно выполнил приказ. Господин ловко натянул блузу прямо поверх ночнушки и приступил к маленьким пуговичкам на ней. Похоже, граф был другого мнения на этот счет. Меня все-таки одевали, словно малое дитя, что было одновременно и унизительно, и крайне трогательно. Никто, даже мама, не обращался со мной так бережно. Жгучая обида уступила место привычному стеснению. Ревность постепенно утихла, но ее тлеющие угольки обещали разгореться с новой силой позднее. Затем господин взял юбку. Я автоматически приподнял руки, ожидая, что он наденет ее поверх всего. Так и вышло. Бархатная ткань скользнула вниз, скрывая бедра и подол ночнушки. Пока мужчина занимался застежкой сзади, наш разговор нашел свое продолжение в другой теме, заставшей меня врасплох: — После вашей вчерашней ссоры, Сокджин прибежал ко мне. На грани истерики. Сама мысль о том, что кто-то вроде старшего может настолько сильно расстроиться из‑за очередного слуги, казалась нелепой. — Мы… мы поссорились. — Это очевидно, — сухо парировал господин. — Конфликты между омегами — не мое дело, для этого у вас есть старшие самки, но… — он повернул меня к себе, заставляя встретиться со своим взглядом. — Твое поведение было недостойным. Ты носился по замку, как перепуганный щенок, ищущий свою мать. — Он мне не мама! Поставить кого-то на место моей настоящей мамы, даже кого-то столь доброго, как Сокджин, казалось настоящим предательством ее памяти. Я почти не помнил ни ее лица, ни какой она была, но помнил тепло и заботу. Кроме того, никому не нужны чужие дети, тем более такие. Господин фыркнул, не убежденный. — Может и не мама, но ты ведешь себя с ним именно так. Ищешь у него защиты, требуешь ласки, цепляешься за него, а когда подумал, что потерял его расположение, впал в панику, словно брошенный щенок. Но ты ошибся, Чонгук. Стая не бросает своих, и уж тем более волчица не бросит своего детеныша. Даже если он кусает ее за хвост. Его слова падали в тишину комнаты, как плоские камешки на водную гладь озера. Может быть я и правда чувствовал себя брошенным, одиноким, испуганным в тот момент. Но Сокджин все равно игрался со мной! Задавал какие-то глупые вопросы, выуживал все о моем прошлом, и совсем ничего не рассказывал! Не рассказал, что господин не бросил меня, что он оборотень, как и многие здесь, и много чего еще утаил, я уверен! Да, старший не обязан был рассказывать хоть что-то из этого, но он обманул меня! Игрался! Я потупил взгляд, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы. — Мне все равно, что именно он сказал или сделал, — господин положил свою ладонь на мою макушку. Не больно, но так, чтобы я почувствовал ее вес и его волю. — Самцы не лезут в ссоры самок, если те не переходят границы, но эта трещина между вами вредит всей стае. Сокджин несчастен, ты несчастен. Скоро Чимин прознает о вашем конфликте и попытается помочь, но сделает только хуже — такой же нетерпеливый и действует на горячую голову, как и ты. Зверь внутри навострил уши, и я вместе с ним. Что это еще за Чимин? Кто он такой? Раз господин упомянул его, то значит он важен для него? Я безмолвно прошептал чужое имя, пробуя его на вкус. Звучит нежно, как имя какой-нибудь самки. Мне не понравилось. Отвратительно. Имечко у этого Чимина какое-то глупое и совсем безвкусное, к тому же полностью отражающее его натуру — подлую и злую. Хороший человек не сделает хуже при попытке помочь кому-нибудь, если только изначально именно это и не задумал. Бесцеремонная воровка, — шипела кошка. — Пускай только подойдет к альфе, и мы ей глаза выцарапаем, чтобы не смотрела на него. Я оборвал свои и ее мысли, прикусив щеку. Мы никогда не были столь жестокими, столь жадными и наглыми в собственных желаниях — и это откровенно сбивало с толку. Мама учила не этому, она учила меня быть тихим и не высовываться, знать свое место и хорошо прятаться. — Поэтому ты поговоришь с ним. Сегодня же. Я не потерплю разлада в своей стае, особенно среди старших волчиц. Ты меня понял, Чонгук? Четкий и ясный приказ от моего альфы, а не от господина. Я кивнул, но внутри все сжалось в один сплошной болезненный комок. Мне не хотелось этого, не хотелось его видеть. — Хороший котенок, — господин, похоже, остался доволен таким ответом и ласково провел шероховатыми пальцами по моей щеке в мимолетной ласке. — А теперь иди, покажись Джину. Он долго искал тебя, даже нарушил правила и выбежал в лес совсем один, чтобы найти меня. Знаешь, волчицы волнуются, когда их щенки надолго пропадают из поля зрения. Господин отошел, дав понять, что аудиенция окончена. Собравшись и сделав неглубокий вдох, я неохотно побрел к двери. Ноги были ватными, каждый шаг отдавался в висках пульсирующим стуком: «Ты должен. Ты должен. Ты должен». Слова господина повисли на мне тяжелым ярмом. Поговорить придется, потому что он так приказал, но та обида, что разъедала меня изнутри, никуда не делась. Коридоры замка больше не казались такими враждебными, как вчерашней ночью, но и дружелюбными назвать их точно нельзя. Впереди меня ждала ловушка, стены которой были выстроены из лживой доброты старшего. Встречные горничные почтительно отступали в сторону, давая мне дорогу, но я даже не поднимал на них глаз, слишком занятый своими мыслями. Когда я добрался до места назначения, то рука сама по привычке потянулась к ручке двери, но замерла в сантиметре от нее. Сердце начало судорожно стучать в груди. Я не хотел этого. Не хотел видеть его заплаканные глаза, не хотел слышать оправдания. Но приказ господина висел надо мной дамокловым мечом и нарушить его было никак нельзя. В комнате Сокджин сидел в кресле у камина. Он выглядел опустошенным, глаза опухшие — старший определенно плакал совсем недавно. Обычно безупречно убранные волосы были растрепаны, а на лице застыла маска такой глубокой печали, что моя собственная обида на мгновение дрогнула. Увидев меня, он вздрогнул и поднялся, широко распахнув глаза. — Гуки! — его голос сорвался на полуслове, хриплый и полный надежды. Я же так и продолжил стоять на пороге, скрестив руки на груди, и всем сердцем желал поскорее закончить неприятный разговор да сбежать куда подальше. — Господин приказал мне поговорить с вами, — произнес я безразлично, глядя куда-то в пространство за его плечом. — Котенок, я… — он попытался сделать шаг ко мне, но мое тело отпрянуло от него быстрее. Старший замер, и боль в его глазах усилилась. — Я никогда не хотел тебя обманывать. Я только пытался защитить тебя, подготовить. Правда была бы слишком жестока для тебя в тот момент. — А сейчас она стала мягче? — вырвалось у меня. — Вы все знали и смотрели, как я делаю из себя дурака, веря, что здесь просто странные обычаи. — Ты не дурак! — в голосе старшего прозвучала отчаянная мольба. — Ты был ребенком, когда тебя сбили с толку! И я… я не знал, как все правильно сказать, объясниться. Боялся, что ты убежишь. Боялся, что не примешь нас. Гуки, прошу, прости меня. Я не хотел, чтобы так все вышло, я правда старался сделать как лучше!.. Слова Сокджина жгли, ровно как и его слезы. Потому что не смотря ни на что я по-прежнему его любил, а еще где-то в глубине души теплилось крошечное понимание того, что он прав. Я бы убежал, услышав правду в первый день, рванул бы прочь без оглядки, но это понимание не гасило обиду. Оно лишь подливало масла в огонь, потому что делало его ложь оправданной. А я не хотел, чтобы она была оправданной. Я хотел злиться, хотел ненавидеть его за то, что он сделал мою боль целесообразной. — Господин сказал, что я должен поговорить с вами, — повторил, как заученную мантру, все так же глядя в стену. — Я поговорил. Развернувшись, я вышел из комнаты, не дав ему и шанса сказать что-то большее. Сокджин стоял на месте, больше не пытаясь приблизиться, и беспомощно провожал меня взглядом. Губы его дрожали от сдерживаемых эмоций, брови были приподняты и сведены к переносице. Номинально приказ был выполнен: разговор состоялся. Но в душе не было облегчения, там была знакомая пустота, отягощенная новым грузом — виной за ту боль, что я только что причинил единственному человеку, который проявлял ко мне безусловную доброту. Но и иначе просто не получалось. Обида была крепкой цепью, и я был слишком слаб, чтобы разорвать ее сейчас. Даже ради него.