Шрамы как карта домой

Последующие дни растянулись в напряженном темпе. Я стал мышью, прячущейся в тени, мастером избегания для одного определенного человека. Я знал расписание старшего лучше, чем он сам, и выстраивал свой маршрут так, чтобы наши пути не пересекались. Если он появлялся в конце коридора, то ближайшая ниша была моим укрытием, если слышал его голос — замирал, пока звуки не затихали. Сокджин же, казалось, был везде. И каждый раз, когда наши пути почти пересекались, я видел его глаза, полные такой щемящей тоски, что самому хотелось выть. Он пытался — боги, как же он пытался — достучаться до меня, помириться. Сначала робко: оставлял у моей двери сладости, которые я не трогал, или маленькие букетики полевых цветов, что постепенно увядали в одиночестве. Потом отчаяннее: он ждал у выхода из столовой, пытался заговорить в коридорах, и его голос, обычно такой ласковый, все чаще дрожал от неуверенности. — Гуки, пожалуйста, давай поговорим… Или: — Котенок, я приготовил твой любимый чай… Я кратко отвечал, не забывая о разнице в статусах, и сбегал при первой возможности. Обида была моим щитом, которая ограждала от любых попыток старшего наладить общение. Она не давала забыть о каждом его уклончивом ответе, каждой недоговоренности, каждом промахе. Я не узнавал себя, не понимал, почему так взбесился, почему не могу отпустить ситуацию, почему позволяю себе такое отвратительное поведение, но продолжал с упорством ишака стоять на своем. Но избегать старшего — не значило не видеть последствий. Наверное, именно поэтому по ночам из глубины души поднималась вина. Перед глазами всплывали жестокие в своей безразличности слова, игнорирование и отрицание всего хорошего, что Сокджин сделал для меня. Зверь внутри все чаще стал ворочаться в беспокойстве. Он тосковал по нему, по его ласке и теплу. Но и его я не слушал, продолжая упрямиться пока мог. Из-за всего этого приходилось искать спасение в другом месте. Кухня пахла едой и безопасностью, но вечно хмурый повар Чха, помешивая как-то свой соус, однажды завел разговор с местными поварятами: «Одна из старших волчиц понурая какая-то ходит. Никто ничего не знает?». Те с удовольствием начали выдвигать различные теории, а я как замер с куском хлеба в руке, да так и удрал вместе с ним. Вопрос предназначался явно не мне, но и до меня бы очередь дошла. Сад тоже перестал быть надежным местом. Дедушка Мун хоть и не лез с расспросами, однако, многозначительные вздохи и покачивание головой говорили лучше любых слов. Он хоть и молчал, но знал явно больше, чем те же повара на кухне. Следующее пристанище обнаружилось в подсобке виночерпия. Там пахло дубом, выдержанным алкоголем и вечной прохладой. Хан Суёль, в отличие от всех, не задавал вопросов. Он подмигивал, наливал мне крошечный, чисто символический глоток какого-нибудь сладкого десертного вина и болтал о пустяках. Здесь я мог хотя бы спокойно дышать, что уже радовало. — Опять к старому пропойце прибежал? — встречал он меня, вытирая бокал до блеска. Его глаза, обычно такие веселые, в тот день смотрели на меня чересчур пристально. — Говорят, старшая наша ходит в последние дни так, словно в трауре пребывает. Да и ты, котенок, бываешь у меня чаще, чем блоха на псарне. Не связаны ли эти два факта, случаем? Я отчаянно потупился, делая вид, что очень занят изучением этикетки на бутылке. Красивая такая, цветная… Жаль только прочитать не могу. Суёль вздохнул тогда, поняв, что расспросы бесполезны. — Ладно, храни свои секреты дальше. Только учти: Чха тоже скоро заинтересуется, отчего это вы вдруг по раздельности стали ходить. Пожалуй, это был первый тревожный звоночек. Мои убежища начинали давать трещину: сад и кухня оказались под подозрением, а в подсобке больше не было так безопасно. И вскоре мои худшие опасения подтвердились. Как-то раз, направляясь к Суёлю, я увидел стройную фигуру Сокджина, что опирался на дверь в погреба. Он стоял и не двигался, нервно сжимая в руках сильно помятую коробочку с бантиком. Старший выглядел до того несчастным, что захотелось тут же подойти к нему и заговорить о какой-нибудь глупости. Я резко развернулся и почти бегом пустился прочь, делая вид, что совсем ничего не видел. Больше я в ту сторону не совался. Крепость рушилась. Стратегические места для пряток таяли с пугающей быстротой. И самое ужасное было в том, что Сокджин, вечно занятой Сокджин, казалось, посвятил все свое время одной цели — найти меня. Он появлялся в самых неожиданных местах, всегда с каким-нибудь подношением: то с засахаренными орехами, то с шелковым платочком, то с книжкой с картинками. Все это с завидным упрямством игнорировалось, оставлялось там, где и лежало, или распихивалось по углам замка. Вопрос был лишь один: откуда у него на все это время? Ответ нашелся быстро, и он меня не порадовал. Безупречного управляющего на постоянной основе стали замечать в компании горничных. И если раньше он с видимым безразличием взирал на всех свысока, большую часть времени не обращая внимания на местную прислугу, то теперь он был полон презрения. Управляющий смотрел на меня, как на больного чумой грызуна, который портит хорошее зерно. Очевидно, что зерно я не грыз, да и на мышонка был слабо похож, но зато умудрялся причинять боль тому, кого он уважал. Стало ясно: именно Кан взял на себя часть обязанностей Сокджина, высвобождая тому время для изматывающей охоты на меня. И вот уже от него-то было нигде не спрятаться: его график непредсказуем, а способность появляться в самый неподходящий момент — почти сверхъестественная. Управляющий никогда не затрагивал животрепещущею всех тему, всегда был подчеркнуто вежлив, но всем своим видом излучал презрение ко мне и ситуации в целом. Похоже, он тоже знал больше, чем говорил. Вот так и вышло, что я был загнан в угол, окружен. Сад, кухня, погреба, коридоры — все пути отрезаны. Повсюду подстерегали либо тоскливые глаза, либо прожигающий взгляд. И тогда в полном отчаянии родился план. Вернее место, куда никто не посмеет сунуться без приглашения — кабинет графа. Идея была безумной, но за отсутствием других — лучшей. Не долго думая, план приступил к реализации на следующий же день. Первые несколько раз я не смел переступить даже порог и потому просто усаживался в коридоре, прислонившись спиной к стене. Здесь, под незримой сенью его власти, было действительно безопасно от всего, что ждало меня снаружи: от тоскливых глаз Сокджина, от укорительных взглядов управляющего и неудобных вопросов окружающих. Это было дерзко — вот так обивать графский порог, но ничто не могло заставить меня уйти. Иногда дверь оставалась закрытой часами — по-видимому внутри никого не было. В такие дни я просто сидел, прижав колени к груди, и ждал его возвращения. Но если он был в кабинете, рано или поздно тяжелая дверь отъезжала, и господин появлялся на пороге. Его багровый взгляд скользил по мне в кажущемся безразличии, а затем он неизменно отступал — молчаливое разрешение войти. Я пробирался внутрь и устраивался на ковре у камина, стараясь не мешать своим присутствием. Но в один из дней все пошло совсем иначе. Только я собрался пригреться в коридоре на своем привычном месте, как тут же дверь стремительно распахнулась. Это было настолько неожиданно, что я испуганно отпрянул, ударившись спиной о противоположную стену, и совсем некрасиво упал на попу. Граф возвышался надо мной, его тень накрывала меня целиком. Обычно спокойное лицо сейчас было искажено не гневом, а чем-то гораздо более тревожным — глухим раздражением. — Не надоело? — господин был недоволен, очень-очень недоволен, но тон голоса так и не повысил. — Сколько еще ты собираешься сидеть на этом проклятом полу? Хочешь моего внимания, Чонгук? Я съежился, прижимая уши к голове. Мне казалось, что это правильное поведение, ведь хорошая… Вернее, хороший слуга должен ждать приказа каждый раз. — Простите, я просто… Я просто ждал разрешения, — невнятно прошептал, сжимаясь в комок. — Разрешение было дано, — он шагнул вперед и, положив пальцы на мой подбородок, заставил поднять голову вверх. — В первый раз — похвально. Хорошая самка должна знать свое место и ждать приглашения альфы. Во второй раз — это было разрешением. В третий — приказом. Ты же продолжаешь упрямо сидеть здесь, на холоде, и выставлять напоказ свое неповиновение, желая вызвать жалость! — Г-господин, я… — Молчать. Когда вожак говорит — хорошая самка не перебивает и слушает. А еще хорошая самка знает, когда нужно ждать у входа, а когда ей уже было сказано, что она может находиться здесь. Ты что, не чувствуешь? Или твое упрямство важнее инстинктов, которые должны тебя направлять? Господин отпустил меня и легко поднял с пола, ставя на ноги. Было неприятно, хотелось оправдаться, возразить, сказать, что я не пытался вызвать жалость, что ничего не выставлял на показ, что вовсе не упрямый! Но снова перебивать, и уж тем более перечить, не решился. — С сегодняшнего дня, когда ты приходишь сюда, ты заходишь внутрь и садишься у камина, раз тебе там так нравится. Ты не ждешь приглашения. Ты не сидишь возле двери, словно отвергнутый щенок. Ты меня понял, Чонгук? Я пристыжено кивнул, не в силах ответить, но на этот раз графа не устроил такой ответ. — Словами, самка. Отвечай, когда тебя спрашивают. — Я понял, такого больше не повторится. Господин отступил на шаг, освобождая путь. Его взгляд, все еще полный глухого раздражения, был прикован ко мне, ожидая следующих действия. В пресловутый кабинет уже не очень-то и хотелось, но еще больше хотелось ходить с целым хвостиком, а за такой финт его точно открутят. Я сделал неуверенный шаг вперед, затем другой, и переступил порог. Только тогда за мной двинулись следом. Дверь закрылась с окончательным щелчком. Ни на что не глядя, я поплелся к камину и плюхнулся на свое место, как и было сказано. Господин прошел же к рабочему столу и устроился в кресле, погрузившись в документы. Воздух в помещении был гуще обычного, тяжелее, насыщенный терпким, почти горьким оттенком его раздражения. Дышать было трудно, но, что странно, никакой опасности для себя я не чувствовал. — Сядь ближе, оттуда доносится сквозняк, — было произнесено совсем неожиданно, и я послушно подсел чуть ближе к камину. — Сокджин снова пытался тебя найти. Ждал у винных погребов, думал, ты пойдешь к Суёлю, — спокойный ровный голос, лишенный всяческого осуждения или крошечного нетерпения. Видимо, господин все же успокоился и решил сменить гнев на милость. Я ничего не ответил. Просто прижал колени к груди и закрыл глаза, продолжая вдыхать его запах и пытаясь сдержать слезы. В попытке избежать неудобных вопросов и спрятаться от старших, нарвался на это. Жаль, что господин не Суёль и от него не сбежать так просто. — Как уже было сказано, самцы не вмешиваются в склоки самок, пока одна из сторон не перейдет границу. Но видеть, как мои волчицы страдают из-за глупой ссоры… неприятно. Мои ушки прижались к голове, а хвост обвился вокруг тела. Господин не кричал, не принуждал к примирению, но его слова были весомее любого приказа. Они напоминали мне, что я — часть чего-то большего и что мои действия причиняют боль не только нам с Сокджином, но и ему. — Я не знаю, что сказать, — мой голос прозвучал жалобно и слабо. Граф впервые оторвал взгляд от вороха документов на столе и несколько долгих минут пристально изучал меня. Его алые глаза, казалось, видели саму мою суть и внутреннюю борьбу: упрямство и страх, тоску и вину. — Тебе и не нужно ничего говорить, — ответил он наконец. — Научись слушать. Молча. Сокджин терпеливее меня и будет повторять одно и то же изо дня в день. Даже при условии, что глупый щенок сам не знает чего хочет. Господин снова взялся за перо, давая понять, что засим окончен разговор и ответа более не требуется. Я украдкой начал поглядывать на него, на то, как он сидел, сосредоточенный на своих бумагах, как его профиль был освещен алыми лучами уходящего солнца, пока он хмурился и не замечал ничего вокруг. И впервые за многие месяцы я почувствовал не только непреодолимую тягу к его силе, но и тихую благодарность. Господин не тащил меня за шкирку к примирению, не пытался переделать, его слова и действия были жестокими и эгоистичными на первый — да и на второй — взгляд. Мужчина явно не слишком задумывался над чувствами окружающих, да и над моими собственно тоже: приятно или неприятно то или иное слово, хочу или не хочу я это слышать, желаю большего или хочу, чтобы он прекратил. Если он решил — значит так и будет. При всем своем недостатке, он так же давал время и заботился, пускай забота его и была довольно грубоватой временами. Возвращение игрушечного кролика и новые, совсем неподходящие для мальчика одеяния, перевод на более чистую работу и момент затишья, чтобы дать мне время для чего-то, насильственное вылизывание с прикосновениями и невероятное терпение ко всем моим выходкам и ошибкам. Господин неизменно действовал так, как считал единственно верным. Упреки от него всегда были связаны с тем, что косвенно несло мне вред: неуклюжесть, торопливость, вскрывшаяся обидчивость и… неверность. В этот день мы больше не заговорили. Слова о том, что я сам не знаю, чего хочу, неприятно задели, но, как это часто бывало с ним, не были безосновательны. Однако, миссия по избеганию старшего продолжилась прежним ходом, ведь данное мне время не закончилось, как и терпения графа, чем я успешно пользовался и продолжал приходить в кабинет. А если быть точнее и до конца честным — к нему. К сожалению, все хорошее имеет свойство заканчиваться. Господин все реже и реже бывал на своем месте. Он пропадал где-то, и я не знал, где его искать. Меня так и подбивало желание задать заветный вопрос каждый раз, когда мы были вместе, но молчание — золото. Мама всегда говорила, что спросить-то можно, но стоит быть готовым к возможным последствиям. Как показала практика, она и здесь оказалась права. Проявить интерес можно было, да вот только за этот самый интерес стоило ожидать хорошей оплеухи или отборную брань. Оборотни, конечно, не люди, но лишний раз испытывать терпение графа, по которому я и без того ходил с завидной регулярностью, не особо хотелось. Тех, кто лезет не в свое дело, как правило, прогоняют, а еще чаще — убивают. Следующая светлая мысль посетила меня совсем скоро. А что если проследить за ним? Так Гуки не покажется навязчивым, и узнает, куда он уходит! Энтузиазм поутих в момент столкновения фантазии с реальностью. Господин каким-то образом чует меня за версту: он понимает, что в дверь стучу именно я, а не кто-то другой, или легко отыскивает в многочисленных замковых закоулках. Кошачья природа наградила меня замечательной способностью незаметно подкрадываться к жертве и в случае опасности быстро убегать, что нередко спасало от неприятностей. Да вот только господин — не тучный булочник, ему не составит труда поймать меня, и тогда точно жди беды. Поэтому в те редкие дни, когда он был на месте, я шел к нему, как загипнотизированный. И он никогда не прогонял, всегда позволял сидеть подле него, греться у камина и просто существовать в его ауре, пока мы с кошкой млели и забывали о всех своих тревогах. И вот однажды, подойдя к знакомой двери, во мне словно что-то щелкнуло. Смесь тоски по его вниманию, досады от его частых отсутствий и того самого неосознанного желания проверить границы дозволенного — все это сложилось в маленькую шалость. Я не постучал, не стал ждать разрешения войти, затаив дыхание, как это обычно бывало. Я просто приоткрыл дверь и всунул голову в образовавшуюся щель, заглядывая внутрь. Кабинет был погружен в привычный полумрак и освещен лишь светом от камина да несколькими подсвечниками. Возле стола обнаружился господин, склоненный в этот раз над картой близлежащих земель. Мужчина не поднял головы при скрипе двери, ни шелохнулся, но я видел, как мышцы спины под его рубашкой напряглись на долю секунды, уловив движение. Он был напряжен. Почему? Я замер в ожидании, затаив дыхание, по-прежнему выглядывая из щели любопытной мышью. Сердце бешено колотилось, а ладони стали влажными от напряжения из-за длительного ожидания реакции. Что я делаю? Стоило бы уйти, прикрыть за собой дверь, вообще не показываться на глаза графу дней пять так точно после такого. Господин явно пребывал не в лучшем расположении духа, он же сейчас разгневается, прикажет уйти или того хуже — как-нибудь изощренно накажет. — И что это за новая игра, самка? Помнится, раньше ты только осмеливалась под дверью шуршать. Зверь внутри навострил уши, но не испугался. В отличие от меня, он полностью понимал, что делал и зачем. Мы оба чувствовали сдвиг, легкое изменение в напряженной атмосфере, и это еще сильнее пробуждало наши инстинкты. — Я… — мой голос оборвался. Что сказать? Мужчина наконец оторвался от карты, поворачивая голову в мою сторону. Что же, хотел полное и безраздельное внимание господина? Получай! Багровые глаза скользнули по моему лицу, по моей руке, сжимающей дверной косяк, по всей моей застывшей в нерешительности позе. — Войди или убеги, но не торчи в проеме, как перепуганная дичь. — Что будет, если я войду?.. Или убегу? Атмосфера в кабинете накалялась с каждой минутой все больше. Господин смотрел на меня не так, как обычно: словно я был уже не маленьким котенком, к шалостям которого относились со снисхождением, а взрослой самкой, бросившей ему вызов. — Если убежишь, — он полностью выпрямился, словно был готов в любой момент броситься наперехват. — Я тебя поймаю. Догоню, прижму к земле и заставлю понять, кто здесь альфа. Кровь ударила в голову. Поймаю. Прижму. Дикие и пугающие образы проносились перед глазами. Господин, настигающий меня. Господин, прижимающий меня к земле. Господин, вонзающий свои зубы мне в холку. — А… а если войду? — выдохнул я, почти не сознавая, что говорю. Тонкие губы растянулись в оскале, в котором не было ничего человеческого. — А это уже зависит от тебя, самка. Рискни и узнаешь. Господин ни на секунду не отрывался от моей дрожащей фигуры в проеме, его грудь тяжело вздымалась. Он был на грани. Чужаки на границе, моя ссора с Сокджином, его собственное неудовлетворенное желание — все это копилось в нем, и это глупое, неосознанное заигрывание стало последней каплей. Он видел в моих действиях то, чего я сам не видел. То, что в его мире самки делали сознательно, чтобы спровоцировать самца. А я просто не знал, куда деваться от всего этого и как лучше действовать. Мой мир менялся с бешеной скоростью, мне не хватало знаний и решимости, поэтому я доверился своим инстинктам. И вот к чему меня это привело — выбор, который я не в силах сделать. Если войду, то мне придется признать ту правду, которую мой разум все еще отказывался понимать. Если убегу, то разожгу в нем того хищника, с которым я тогда столкнулся крытой галерее и утром после. Третьего пути не было дано. Доигрался. — Выбирай, — голос альфы был хриплым. — Сейчас. Любое мое действие стало бы искрой, готовой поджечь фитиль нечто гораздо большего. И в этой дурманящей дымке из опасности и желания, я сделал шаг вперед, переступая порог. Господин замер. Напряжение в его плечах не спало, но преобразовалось из готовности к броску в полную концентрацию на моих дальнейших действиях. — Ну? — он поднял бровь. — Ты вошел. Что дальше? Или ты решил, что одной игры на сегодня достаточно? — Я… Я просто не знал, где вы, — выпалил я, словно это все объясняло, и тут же пожалел. Это прозвучало как жалоба, как упрек. А еще это ничего не объясняло, более того — это был ответ невпопад. — И что же, самка затеяла всю эту игру из-за такой малости? Или из-за того, что скучала? Я потупил взгляд, чувствуя, как по шее расползается предательский румянец. Да, скучал. Скучал по вашему запаху, по вашей силе, по этому чувству безопасности, которое не может дать никто другой. Скучал по вашему вниманию. — Нет, — пробормотал я в пол. Господин рассмеялся: коротко, глухо, лающе. — Врешь. И делаешь это все так же отвратительно, — он сделал шаг ко мне. Затем еще один, и еще один. Расстояние между нами сократилось до опасной близости. — Если хочешь знать, где я — спроси. Если хочешь войти — войди, но не торчи на пороге, выпрашивая взглядом то, на что у тебя не хватает смелости попросить голосом. И придумывай оправдания получше. Его рука поднялась, и он провел тыльной стороной ладони по моей пылающей щеке. Прикосновение было нежным, от него так хорошо стало по всему телу, а в низу живота затеплился постыдный жар. Я замер, не в силах пошевелиться, пойманный в ловушку из его взгляда и своего собственного тела. Затем эта же рука переместилась назад и сжала пряди волос, приподнимая голову, а другая — на спину, фиксируя мое тело в нужном ему положении. Было не больно, больше унизительно, но, что удивительно, не в плохом смысле. Я вцепился в рубашку господина на груди, выгибаясь. Хотелось капризничать и хныкать, отклянчить попу назад и отвести хвост, чтобы… — У-мгн, господин, мне больно! — Самка думает, что самая умная здесь? Думает, что я не вижу все ее мелкие дерзости? Думает, что может безнаказанно изводить своего альфу? В таком случае она сильно ошибается. Я не обычный бета, омега, я вожак этой стаи, и время для своих игр нужно выбирать подходящее, — слова господина не сулили ничего хорошего, но страшно не было, было волнительно. — В твою голову приходит много занятного, и обычно в этом нет ничего плохого, да вот только провоцировать голодного альфу так долго и заявляться к нему с текущей киской — идея не самая хорошая. Если не готова, не следует и начинать, самка. Ты поняла меня? — Д-да, альфа, — моя маленькая шалость обернулась против меня, обнажив потаенные желания. И самое ужасное было в том, что мне это понравилось. Нравилось, что он видит меня насквозь. Нравилось, что ставит меня на место. Нравилось это пьянящее, унизительное чувство принадлежности. Нравилось, что несмотря на свой гнев и раздражение, несмотря на то, что я все-таки довел его, он сдержался. Идеальный для нас самец. Господин еще мгновение смотрел на меня, а затем и вовсе отпустил. — А теперь иди на свое место, Чонгук. И в следующий раз, если захочешь поиграть, будь готов к последствиям. К каким конкретно последствиям готовиться не уточнялось, но хотелось подступно извести, снова довести до точки кипения. Я послушно поплелся к камину и опустился на пол, чувствуя, как дрожь в ногах не утихает. Влажность между ног не давала покоя, а мысли метались из стороны в сторону. А если господин не сдержится в следующий раз, то что будет? А если сдержится? Оба варианта манили и отторгли одновременно. Первый тем, что мы бы наконец получили столь желаемое, ради чего так старались. Кроме того, в таком случае можно было бы легко объяснить себе свой трусливый побег после и распрощаться со всем, к чему так привязались душа и тело — незнакомое пугает, а знакомое, пускай даже и плохое, намного безопаснее. О том, что я по сути также предлагаю охоту за собой, тактично не думалось. Второй же вариант не нравился уже вредной кошке, с какой стороны не преподносился бы он. Она воротила от него нос похлеще стухшей баланды местного корчмаря. В этом случае мы не получали желаемого — и это было уже не так привлекательно. Но! Это бы значило, что господин сдержался бы ради нас, что он не только сильный-красивый-замечательный-и-самый-лучший, но и благородный! Альфа бы не тронул меня, потому что самка не готова — почти дословная цитата его слов, между прочим. Хотя, с другой стороны, одновременно поднималось возмущение напополам с недоумением — к чему это мы не готовы?! Еще как готовы, да мы!.. Ах… От осознания самой сути моих размышлений глаза в неверии распахнулись. Похоже, я не просто восхищаюсь господином, но и воспринимаю его как своего самца. Но это ведь невозможно! Мы же оба мужчины! Гуки, может, не образован и много не знает, но такое влечение определенно было неправильным. Получается, что все это время я играл в брачные игры, как самая настоящая самка! Проверял господина, испытывал и оценивал. Какой стыд! Какой позор! А еще ведь удивлялся тому, почему ко мне все так обращаются! Нечему тут удивляться, когда сам себя преподносишь таким!.. Ах, но если мне отведена роль «самки», а господину — самца, то от нашего союза должно родиться потомство, верно? Я не знал точно, как это все происходит, но знал, что от спаривания рождаются котята. Но если мы оба мужчины, то у нас не может быть детей. Никогда. Я положил руки на живот, как будто мог заполнить тамошнюю пустоту, что теперь обрекла меня на вечное одиночество. Господин такой хороший, такой надежный — настоящий вожак. И как вожаку ему нужны сильные наследники для продолжения своего рода. Плоть от плоти, кровь от крови. А я… Что я могу дать? Только свои неуклюжие попытки быть рядом и глупую, неосознанную игру, которая теперь обернулась таким горьким прозрением. И ничего, что было бы ему действительно нужно. Даже если кто-то вроде меня действительно нравится господину, даже если эта странная, жгучая связь между нами реальна, а не плод моих фантазий и домыслов, то у нас нет будущего. Мое тело для него бесплодное начало, когда как он сам нуждается в настоящей самке — той, что сможет выносить ему наследников. Ни котят, ни настоящего места рядом с ним. Острая боль пронзила грудь, окончательно обрывая что-то внутри. — Нет… Нет, не хочу так… — я забормотал, тряся головой, словно мог отогнать эту чудовищную правду от себя. Мир расплылся во влажном хаосе из слез и неприглядного будущего. — Нет, нет, нет… Склонившись над ковром, я вцепился пальцами в длинный ворс и уткнулся в него лбом, жалобно подвывая. Могу поспорить, что господин сейчас раздраженно смотрит на мою истерику — наверняка она неимоверно сильно его отвлекает, в то время как он должен быть полностью сосредоточен на решении очередного важного вопроса у своей дурацкой карты — и решает, не выгнать бы меня вовсе. Данной выходкой я нарушал абсолютно все нормы приличия и этикета, управляющий Кан бы поседел еще сильнее, увидев этот театр одного актера, но остановиться было выше моих сил. Все мое существо сконцентрировалось на потере того, чего оно никогда и не имело на самом деле. — Не могу… не могу… Я не слышал его шагов, погруженный в свое горе, но почувствовал приближение: сдвиг воздуха, волна тепла и его запаха. Сильные пальцы крепко обхватили меня за плечи и приподняли. Слабая попытка вырваться оказалось бесполезной, впрочем, как и все мои попытки изменить что-либо когда-либо. Господин с легкостью усадил меня к себе на колени. Одной рукой он крепко обнял, прижимая к своей груди, а другой коснулся покрасневшей щеки, стирая большим пальцем набежавшую влагу. Альфа прикасался к отвратительной смеси из соплей, слюней и слез, но не выражал и тени отвращения, точно так же, как тогда в кабинете, когда он успокаивал меня после обретения Туту. — Тише, — встревоженный голос прозвучал откуда-то сверху. — Тише, самка. Что случилось? Откуда эта буря? Я задыхался от рыданий, не в силах вымолвить ни слова. Признаться? Настоять на правде? Сказать, что я не могу дать ему того, что нужно? Он отвернется. Все отвернутся. Мысль об одиночестве была страшнее вероятной смерти за ложь. Господин не терпит увиливаний, не терпит игр и полуправд — он ясно дал это понять сегодня вечером и множество раз до этого. — Просто… больно, — прошептал я, голос то и дело срывался на истеричные ноты. — И одиноко. Так одиноко… Сильный запах моего отчаяния и горя, разбитый вид — все это должно было скрыть от альфы истинную причину слез. Рука позади продолжала осторожно выводить круги на спине в попытке успокоить. Он принюхался, анализируя мой аромат. Прошу, пусть все получится, пусть он поверит мне. И, о боги милостивые, он поверил. Господин словно весь смягчился, а его объятия стали еще более крепкими, более утверждающими. —Глупый котенок, — губы коснулись моих волос. — Ты не одинок. Ты со мной. Горечь от собственного обмана смешалась с пьянящим чувством облегчения. Он не оттолкнул. Он остался. И эти слова, эта ласка — они стоили любой недомолвки. Я обвил его шею руками, прижался к нему всем телом, ища утешения, которого не заслуживал. Мое лицо уткнулось в его шею, в то место, где под кожей чувствовалось некоторое уплотнение, и откуда исходил самый концентрированный, самый дикий и пьянящий вариант его аромата. Мне отчаянно нужно было прикоснуться к запаховой железе альфы, стереть границу между нами. Ткань рубашки стала ненавистным барьером, поэтому я потянул ее на себя, но так и не смог получить желаемого доступа. Теперь все, что оставалось — это просить господина, уповая на его милость. — Альфа, м-мешает… ближе… Я не ожидал, что он поймет — просьба была слишком невнятной и обрывочной, но он понял. Его рука двинулась к вороту, и одним резким движением разорвала ткань. Несколько перламутровых пуговиц отскочили и зазвенели, катясь по полу. Издав облегченный стон, я прижался лицом к его шее. Кожа здесь была горячей, можно даже сказать нежной — точно не такой, как по всему остальному телу, — но важнее всего был мускусно-древесный аромат. Я вдыхал его, как утопающий спасительный воздух, цеплялся за господина руками, теряя остатки стыда и разума. Мне было все равно, что мои слезы оставляют влажные отметины на его коже. Он не отталкивал. Когда рыдания наконец сменились редкими прерывистыми всхлипами, альфа поднялся вместе со мной на руках, крепко прижимая к груди. Я автоматически обвил ногами его талию, вжавшись в него. Господин ничего не сказал, но слезать с него в моих планах не было. Даже если бы сказал — не слез. — К-куда? — В мои покои, — просто ответил он, уже выходя из кабинета. — Ты переночуешь со мной. Логово альфы. Мы шли прямо туда. Сердце заколотилось от волнения. Я положил голову ему на плечо, наблюдая, как за окнами осеннее солнце клонится к горизонту, окрашивая небо в яркие цвета. В голове пронеслась странная мысль. — Забавно, — тихо сказал я, больше самому себе. — Когда вы… Когда альфа разозлился на меня, солнце тоже садилось. Конец дня. Вот только концом это не ощущается. Господин издал одобрительный рык. — Правильно, закат — это не конец, самка. Это время, когда тени становятся длиннее, а инстинкты — острее. Время, когда стая собирается на ночную охоту. Время, когда самцы усиливают патруль, чтобы молодняк и старики могли спать спокойно. И время, когда мы впервые вяжем вас. — Угу, — это было не совсем то, о чем я говорил на самом деле, но альфа все понял именно так. Ну и пускай, это все равно не отменяло ни моих чувств, ни правдивость его слов. Я не заметил, как мы достигли его покоев. Вернее, я видел, как мы миновали резные двери в Северное крыло, как сменилась обстановка, но мой разум отказался фиксировать детали. Какая разница, куда мы идем? Какая разница, что нас ждет? Пока альфа держит меня так крепко, пока его сердце бьется под моей щекой, а его запах заполняет мои легкие, я готов идти за ним хоть на край света, хоть в самое пекло. Все что угодно, лишь бы он не отпускал. Господин пронес меня через свои покои — огромные, затемненные, пропитанные тем же диким запахом, что и он сам. Здесь не было ничего лишнего: только массивная кровать, покрытая темным бархатом, несколько простых, но прочных предметов мебели и огромное, пустое пространство. Логово хищника. Граф не стал зажигать свет. В слабом отсвете угасающего заката он подошел к большой кровати у одной из стен и лег, не отпуская меня. Я остался сверху, моя голова устроилась в ложбинке между его ключиц, а ухо прижалось к груди, отыскивая мерный стук сердца. Успокаивающий вес рук приносил утешение исстрадавшейся душе. Господин не покинул, он остался. Его пальцы медленно выводили бессмысленные узоры вдоль всей спины, и каждое прикосновение словно было безмолвной клятвой, обещанием не отпускать. Верно, это наш альфа. Он никогда не отпустит. Постепенно дрожь в теле утихла, сменившись томной расслабленностью. Истерика вымотала дотла, не оставив ничего после себя. Я лежал, лениво моргая, и блуждал взглядом по комнате. Она была несколько… аскетичной, почти без украшений и только самое нужное. Ничего лишнего, но лишнего как раз и не хватает. Продолжив беглый осмотр комнаты, я заметил большое темное пятно у стены напротив — камин. Пустой и холодный камин без огня, когда как даже в самые погожие деньки в кабинете всегда потрескивали поленья. А здесь, в его личной обители, где он спит, не было даже намека на тепло. Прежде чем я успел хотя бы обдумать саму возможность расспросить об этом, как господин опередил меня: — Что за мысли снова крутятся у тебя в голове? — Много, — честно выдохнул я, голос был осипшим из-за прошедшей истерики. — Но один самый волнующий. В кабинете у вас всегда растоплен камин, а здесь нет. Почему? Пальцы на секунду замерли на моей спине, а затем продолжили выводить успокаивающие узоры. — Хорошо, — сказали наконец, в голосе послышалась тень усталой уступчивости. — Отвечу на один твой вопрос, а потом — спать. Договорились? Я кивнул, потираясь щекой о его грудь — твердая, совсем не мягкая — и навострил уши. Интересно же. — В кабинете камин растоплен из-за тебя, — столь важные, как оказалось, слова прозвучали так буднично, что я сначала и не понял весь их смысл. — Мне самому тепло, а ты вечно дрожишь от холода. Что же касается этой комнаты… — господин слегка запнулся, подбирая слова. Он словно опасался задеть меня сказанным. — Сюда я не планировал тебя пускать. Не так скоро. Поэтому и не топлю. Его слова обрушились на меня не волной благодарности, а целым океаном из щемящей нежности. Он… он делал это для меня? Все это время? Такую мелочь? Он заметил, что я мерзну. В его собственном кабинете, среди всех его важных дел и мыслей, господин нашел место, чтобы позаботиться о том, чтобы мне было тепло и хорошо. И он даже не подумал рассказать об этом. Нет, не так — господин даже не видел смысла об этом говорить. Если бы я не заметил, если бы не спросил, то это так и осталось бы тайной. Глаза снова наполнились влагой, но на этот раз слезы не были чем-то плохим и не отдавали горечью утраты. Господин видел, замечал такие пустяки и молча, без лишних слов, действовал. Такая тихая, ненавязчивая забота тронула меня глубже, чем любые громкие клятвы принцев из маминых сказок. Не нужен мне никакой принц, не нужен никакой другой самец, вообще никто не нужен, только господин. Я издал сдавленный звук, в котором смешалось все: облегчение, стыд, переполнявшая меня нежность и зарождающаяся любовь. Я вжался в крепкое тело сильнее, пытаясь скрыть пробежавшую дрожь, но и это не осталось без внимания. Господин слегка отстранился, чтобы посмотреть на меня. В полумраке его глаза показались двумя безднами мрака. — Что теперь? — спросил он с утомленным любопытством. — Я сказал что-то не так, верно? — Нет, вовсе нет, все так, просто… Вы же даже и словом не обмолвились, что это было для меня, — прозвучало так, словно я ворчал на господина, а не пытался объяснить свои мысли. Ну почему он такой? Почему мое сердце разрывается от переполняющих его чувств? Господин снова замер, прекратив ласку, а потом тяжко вздохнул. — И что я должен был сказать? — голос прозвучал до того искренне недоуменно, что и самому было бы впору засомневаться в релевантности претензии. Но ведь это была не мелочь! А нечто очень важное! — Тебе холодно, и потому я растопил камин? Это очевидно. Слова не согреют тебя, Чонгук. Огонь — согреет. Его философия была такой же простой в своей прямоте, как и его действия. Возможно, никакие слова и правда не смогли бы передать всю глубину его поступка, да вот только это тепло, эта близость и это знание, что он заметил и позаботился — уже многого стоили. Но кое-что еще не давало мне покоя. — Господин? Он еще раз тяжко вздохнул, прежде чем ответить: — Неугомонная самка. Что еще? — Можете не называть меня так? Чонгук. — Чонгук — твое имя. Оно тебе не нравится? — я, наверное, в третий раз за сегодняшний день сбиваю его столку. — Нет, нравится, просто… Как бы это объяснить… — слова словно разбегались и никак не желали складываться в предложения. — Когда вы говорите «Чонгук», то мне кажется, что вы недовольны мной. Или сердитесь. А Гуки… — я запнулся, чувствуя, как от следующего признания меня накроет волной смущения, — Гуки звучит мягче. Более ласково. Господин молчал, и потому я начал переживать, что задел его или показался чересчур нелепым в своем желании. Однако, вопреки моим ожидания, он неожиданно рассмеялся. Правда совсем уж устало, но невероятно ласково. — Избалованная, чрезмерно нежная самка. Не даешь покоя ни себе, ни мне. Даже сейчас, в объятиях своего альфы, капризничаешь по поводу имени, — господин прижался к местечку на голове, прямо меж пушистых ушек, вдыхая мой запах. — Но что поделать, я ведь сам такую выбрал. Хорошо, Гуки так Гуки. Простое согласие, произнесенное таким тоном и с таким смыслом, наполнило все мое тело настолько сильной радостью, что я едва не подорвался и не начал прыгать маленьком ураганчиком от избытка эмоций. Он уступил в такой мелочи, сказал, что выбрал меня! — Спасибо, — едва выдохнул я и заерзал сверху на господине, устраиваясь поудобнее. — Спи, самка, — рука снова легла на макушку голову успокаивающим грузом. Я сжал в пальцах ткань разорванной рубашки, как будто боялся, что этот сокровенный момент ускользнет от меня, как только глаза закроются. Усталость накатывала волнами, на этот раз более неумолимая и благостная. Веки отяжелели, я почти провалился в сон, когда почувствовал, как меня осторожно пытаются переложить. — Нет, не уходи, альфа… — Я никуда не ухожу, глупая, — в словах господина было столько снисходительной нежности, что захотелось снова плакать. Он все-таки закончил начатое, но лишь для того, чтобы сбросить с ног сапоги, а затем, как и обещал, лечь рядом и притянуть меня обратно к себе. На этот раз мы лежали бок о бок, лицом к лицу. Сверху нас укрыло пуховое одеяло, что заботливо подоткнули вокруг моего тела с особой тщательностью. — Спи, Гуки, — приказал он вновь. И на этот раз я подчинился. Последнее, о чем успелось подумать, прежде чем сознание погрузилось во тьму, было безжалостное осознание: мне совершенно не стыдно. Не стыдно за ту ложь, что позволила остаться здесь, в его постели и в его объятиях. Если это цена за право находиться рядом, стоять подле него, то я сделаю все, что от меня зависит и больше. Все, лишь бы только это чувство, это щемящая нежность и невероятная радость от того, что он замечает даже самую малую мою потребность, никогда не заканчивалось. Я перестану твердить и поправлять всех о том, кем являюсь на самом деле. Стану самой лучшей, самой послушной самкой, какой только можно, а если кто-то раскроет мою ложь, то будет уже слишком поздно. Все будут видеть во мне пару господина и только, а я первым укажу пальцем на лжеца. И с этой греховной, до боли умиротворяющей мыслью я наконец уснул, окончательно убаюканный биением его сердца и запахом, ставший для меня вторым домом.