Шрамы как карта домой

Треск поленьев, жесткий ворс ковра под щекой, монотонный скрип чернильной ручки о бумагу. Скучно. Не то чтобы рядом с господином было невыносимо, но… Да, все-таки скучно. Он снова погружен в свои дела, сосредоточен настолько сильно на своих дурацких, невероятно важных бумажках, что я чувствовал себя невидимым пятном на богатом ковре. Вечно прятаться от Сокджина было невозможно, но и лишний раз мелькать перед глазами не стоило, поэтому прогулка в стенах замка — не самая лучшая затея. Попытка заняться уборкой вновь приводила к тому, что горничные тут же усаживали меня на ближайший стул с видом глубочайшего оскорбления. На улице уже царила глубокая осень, так что лишний раз не выйдешь — слишком холодно, да и все подготовительные работы к зиме окончились неделю как. Дедушка стал проводить все свое свободное время либо у печи, либо с другими стариками за игрой в странные шахматы. Фигуры плоские, поле большое, правила запутанные, к тому же слишком много незнакомых оборотней вокруг. После первого же добродушного смешка и провальной попытки повторно объяснить правила, я позорно сбежал, чувствуя себя еще более глупо и несчастно. Молодец, Гуки, еще до знакомства с остальными членами стаи успеешь прослыть невежественным дураком. Вот так и получилось, что впервые в жизни я маялся от такого роскошного, такого мучительного безделья, лежа на ковре. Господин не кричал на меня за это, не отчитывал, но все равно было некомфортно. Что если он подумает, что я лентяй? Что если однажды надоем ему? Или стану противен? Хотелось подорваться и начать что-то делать, изображая бурную деятельность, вот только делать было нечего, а отвлекать не хотелось. В итоге я украдкой взглянул на него из-под полуприкрытых век. Граф сидел все также неподвижно, склонившись над столом. Темные волосы были слегка растрепаны, как будто по ним не раз проводили рукой в досаде. Расстегнутая рубашка на две верхние пуговицы обнажала начало крепкой грудной клетки. Взгляд, как назло, зацепился на этом открытом участке, заставляя вспоминать то самое смущающе-восхитительное утро, обнаженное тело господина и его… Тяжесть внизу живота вновь напомнила о себе жарким приливом. Кряхтя, я перевернулся на другой бок, пытаясь отвлечься от греховных мыслей. Господин держал в руке какой-то очередной документ и сильно хмурился, читая его. Брови сведены, лоб изрезан морщинами сосредоточенности — видимо там сообщались не самые радостные вести. Граф выглядел уставшим, но не ослабленным, скорее как тот, кому требуется небольшая передышка от дел. И даже такой господин притягивал к себе, как магнит. Он был загадкой. Грубым, когда фиксировал мое тело в нужном ему положении или бросал повелительные, не терпящие возражения фразы. Но в то же время в его молчаливой заботе, в редких поглаживаниях по голове, в четко контролирующих силу прикосновениях, в том, как он просто позволял быть рядом, таилась какая-то необъяснимая нежность и трепетность по отношению ко мне. Это будоражило кровь и сводило с ума похлеще бокала вина, который однажды мне удалось втайне вылакать ото всех. Но что такого альфа нашел во мне? Ведь даже сейчас, отмытый и одетый в бархат, я был лишь самозванцем, пытающимся притвориться тем, кем не являлся, чтобы остаться здесь. Потому что мысль о разлуке с ним, осознанная в приступе паники, была невыносимой. Еще более невыносимой, чем вынужденная разлука с Сокджином. Неосознанно моя рука потянулась к собственной груди: мягкая, маленькая, чуть припухлая, но ничего особенного. От досады я сильнее сжал ее. Она была совсем не как у тех пышногрудых женщин, что я видел на улицах Тяжелой доли, привлекающих восхищенные взгляды мужчин. Во мне не было ничего, что могло бы удержать взгляд такого человека. Ничего, кроме этого жалкого обмана и предательского тепла, что разливалось внизу живота, стоило ему лишь посмотреть на меня. Как не стать снова ненужным? Скучным? Недостойным? — Если ты и дальше продолжишь это делать, — внезапно прозвучал ровный голос из-за стола, отчего я невольно вздрогнул и замер в нерешительности. — Я решу, что твоему телу снова требуется мое внимание. Или грудь болит? Самки иногда так проверяют, не начинается ли течка, — дочитав очередной доклад, господин наконец оторвался от своих бумажек и внимательно посмотрел на меня. Я покраснел до корней волос, мгновенно отдернув руку от груди, как от огня. Столь откровенные, вульгарные слова обожгли стыдом и щекочущим нервы возбуждением. — Н-нет! Я!.. Мне… мне просто скучно! Ничего более, господин! — Скучно, — повторил он, откладывая пергамент. — Значит, энергия не находит выхода. Это плохо. Приводит к глупым мыслям. Мне стало невыносимо неловко под пристальным взглядом. Я вскочил, чтобы хоть как-то избавиться от этого ощущения, и подошел к книжным шкафам, занимающим всю стену. Читать я не умел, но сейчас, глядя на ровные ряды переплетов, у меня впервые зародилось острое, почти болезненное желание понять эти тайные знаки, перестать быть невеждой, прочитать то, что читает он. Стать хоть немного достойным того внимания, которое мне уделяется. Пальцы скользнули по корешкам, как вдруг я заметил нечто чужеродное. На одной из полок, среди громоздких томов, одиноко лежала маленькая, искусно сшитая серая птичка. Я осторожно взял ее, словно в любой момент она могла выпорхнуть из моих рук. Мягкая, приятная на ощупь, теплая, набитая травами, и почти что живая. Запах кошачьей мяты — успокаивающий и манящий — и еще что-то едва уловимое: древесный, приглушенный запах можжевельника, будто кто-то пытался его скрыть. Сердце екнуло, сжимаясь болезненным комком в груди. Я знал этот запах, пожалуй, лучше всех в замке. — Господин? Позвал я и почти сразу почувствовал его приближение. Альфа встал позади меня, и его запах, как и его тело, полностью окружили меня. Опустив руки на талию, он несильно сжал их, а подбородком коснулся макушки, смотря сверху вниз на одинокую птичку в моих руках. — Нашел сокровище, котенок? — Это птичка… Откуда она? — От Сокджина, — ответили просто. — Передал через меня. Думает, что раз ты отвергаешь подарки от него, то через своего альфу точно примешь. Господин не осуждал, но было заметно, что ссора между нами его расстраивает. Рука с талии медленно скользнула вперед и легла на низ живота, сильнее прижимая к крепкому телу за спиной. Прикосновение было одновременно и защитным, и глубоко собственническим — словно он оберегал нечто очень драгоценное от угроз внешнего мира. А еще, наверное, когда самка беременна, то это становится любимым жестом самца: лично почувствовать тяжесть бремени, убедиться в зарождении новой жизни внутри. Горечь в душе стала еще более невыносимой. — Собираешься ли ты когда-нибудь простить его, упрямый котенок? — ласково спросил он. Я закрыл глаза, чувствуя, как подступают предательские слезы. — Я скучаю по нему, — прошептал так тихо, что это было почти неслышно. — Но мне больно его видеть. Словно смотришь на солнце, зная, что оно тебя обожжет. И я все еще злюсь на него. Наверное. — Признаюсь, эта ссора начинает меня порядком утомлять, — господин тяжело вздохнул, зарывшись носом в мои волосы. Он устал от этой войны, устал от разлада в своей стае, и это тоже было слышно. — Хорошо, тогда завтра мы едем в лес. Темный, холодный, полный опасностей и неизвестности лес. Тот самый лес, где я заблудился, когда меня оставили одного. Гуки может и глупый, но он точно знает, как и где избавляются от неугодных людей. Слепая паника сдавила в тиски, мешая трезво рассуждать. Господин устал от меня? Решил избавиться от проблемы? Просто выбросить, как надоевшую вещь? Запах моего страха — кислый, как прокисшее молоко — должно быть стал слишком заметен, раз даже для меня он был очевиден. Я вырвался из объятий и обернулся к господину. Слова вылетали срывающимся истеричным потоком: — Нет! Нет-нет-нет, пожалуйста, не оставляйте меня там, я буду хорошим, я буду слушаться и помирюсь с Сокджином! Только не в лес, я не выживу, я… — Гуки, успокойся, — терпеливо, без малейшего признака раздражения, но наверное именно поэтому я продолжил, не обращая внимания на чужие слова. — Я больше не буду скучать, честно! Буду делать все, что вы скажете, только пожалуйста, не бросайте меня, не оставляйте одного, я… — Самка! — а это уже был рык, низкий и грозный, предостерегающий о дальнейшем в случае непослушания. Но я не мог остановиться. Страх все больше парализовал разум, и я вцепился в его рубашку с такой прытью, что пальцы побелели от усилия. — Пожалуйста, альфа, я… Я сделаю все, что ты захочешь! Выполню любой твой приказ, — мне вспомнились девушки из злачных переулков, предлагающие загадочные услуги, на которые мужчины с охотой соглашались. — Уб-ублажу, как захочешь. Я н-не умею, но я постараюсь быстро научиться! Я… — Замолчи, — пророкотал господин, и на этот раз этого было достаточно. Похоже, терпение было исчерпано. Я захлебнулся собственными словами, но не от приказа, а от рыдания, которое подкатило к горлу. Слезы хлынули с новой силой, горячие капли скатывались по щекам. Мое тело продолжало трястись от еле сдерживаемой истерики. Все что мне оставалось — это шептать, прижимаясь лбом к его груди, чувствуя, как моя реальность вновь рушится: — Пожалуйста, не оставляйте, я не знаю, что еще сказать. Я ничего не умею, не особо полезен, но только не увозите, прошу… Я буду хорошим, буду всем, чем вы захотите… Господин не ответил. Вместо этого его рука легла мне на затылок, пальцы вплелись в волосы, слегка откинув голову назад. Я захлебнулся в прерывистом всхлипе, глядя в горящие красные глаза, а после его губы прижались к моим. И мир перевернулся. Это был мой первый поцелуй. Настоящий, если быть точнее. Не детские поцелуи мамы в щеку, не легкое прикосновение от Сокджина, а нечто гораздо более влажное, требовательное, интимное. Губы альфы оказались невероятно мягкими, чуть обветренными по ощущениям, но обжигающе горячими. Они были неподвижны лишь долю секунды, а затем начали уверенно двигаться. Я замер, парализованный новизной ощущений. Дыхание перехватило. Господин слегка прихватил мою нижнюю губу своим зубами, прикусывая ее. Легкая боль смешалась с всплеском сладкого удовольствия. Влажность между ног усилилась настолько, что я явственно почувствовал ее и попытался свести бедра вместе, опасаясь, что вскоре это станет слишком заметным. — Открой рот. Я послушно разжал губы, еще влажные от нашего контакта и собственных слез. В следующее мгновение меня притянули к себе так резко, что пришлось встать на цыпочки, дабы не потерять равновесие. Теперь мы были еще ближе, еще теснее прижимались друг к другу. Наши губы вновь соединились в поцелуе, только на этот раз юркий язык без лишних церемоний вторгся внутрь. Это было слишком для меня: чересчур горячо, чересчур влажно и интимно до неприличия. Господин обвивал мой собственный неумелый язык своим, исследовал небо, касался кромки зубов. Я даже не знал, что так можно целовать, не поспевал за темпом, потому все что оставалось мне — это издавать тихие беспомощные звуки. Слезы медленно стекали по вискам, но уже от переизбытка приятных ощущений, когда как внизу все пылало и требовало прикосновений. Мои руки, до того беспомощно лежавшие на его груди, сами потянулись вверх и обвили крепкую шею, а пальцы сплелись в замок за ней. Спина выгнулась дугой из-за столь неудобной позы, таз отклянчился назад, а хвост отклонился в сторону, приподнимая тем самым юбку и давая больший доступ к мягким местам ниже. Я делал это неосознанно, движимый собственным желанием и глубинным инстинктом. Не отрываясь от моих губ, альфа издал одобрительный гул и руками скользнул ниже. Одна легла на спину чуть ниже лопаток, прижимая еще сильнее к мужскому телу, другая — на ягодицу, с упоением сжимая мягкую плоть через ткань юбки. Поцелуй стал еще глубже, еще требовательнее. Я захлебывался им, не успевая дышать, не зная, как правильно двигаться в такт. Альфа отстранился, и серебристая ниточка слюны растянулась между нашими губами, прежде чем порваться и скатиться вниз по моему подбородку. Я смущенно попытался прикрыть рот, но руку мою удержали, возвращая на место. Стыд пылал ярким румянцем на щеках при каждом неровном вздохе, а при каждом мелком движении внизу все неприлично хлюпало. Господин внимательно смотрел на меня своими темными, почти черными от расширенных зрачков, глазами. Неожиданно он вновь издал гортанный, чисто волчий звук — нетерпение, голод, обладание — и снова приник к моим губам. На этот раз его движения были еще более уверенными, точными, выверенными. Он знал, что делал. Совершенно точно знал. Ревнивая мысль смогла проникнуть в мое сознание сквозь дымку удовольствия: у него были другие до меня. Другие самки, которых он точно так же целовал, к которым точно так же прикасался. И это было логично. Он альфа, красивый, сильный и могущественный. Конечно же у него были другие. Но от этой мысли стало так горько и больно, что я едва не задохнулся. Сильно ли я был хуже тех самок? Неопытный, неуклюжий, плоский… Стресс и неуверенность начали оттеснять все остальные эмоции. Я не мог допустить, чтобы господин разочаровался. Мне нужно было доказать… А что доказать? Что я могу быть хорошим? Полезным? Что могу сделать хоть что-то, чтобы заслужить любовь? Отчаянное желание ответить на поцелуй, подражать, двигать своими неумелыми губами активнее, оказалось неудачным. В порыве неуклюжей попытки проявить инициативу, я рванул вперед слишком резко, из-за чего наши зубы с глухим стуком столкнулись. Я отпрянул, широко раскрыв глаза от шока. Боль была несильной, больше неприятной, но ситуация… О, ситуация воистину оказалась постыдной и до нелепого смешной, если бы мне было весело. Но мне не было. Вся кровь тут же отхлынула от лица, делая его мертвенно бледным. Я испортил все. Глупый Гуки все испортил! Господин же замер. На его лице отразилось чистое изумление, словно он не ожидал этого. Затем брови медленно поползли вверх, а губы едва заметно дрогнули, прежде чем рассмеяться. Коротко и глухо, как умел только он — больше похоже на отрывистый выдох, нежели на смех. Альфа опустил голову на мое плечо, и его тело слегка содрогнулось. — Боги, — глухо выдохнул он, а в голосе все еще звучали отголоски недавнего смешка. — Ты пыталась убить меня во время поцелуя, маленькая кошка? Или просто решила проверить крепость моих зубов? Я стоял, превратившись в живой памятник раскаленного стыда, не в силах вымолвить ни слова. Слезы снова навернулись на глаза, но теперь от унижения. Оказывается, господин умел шутить, вот только мне это совсем не понравилось. Граф наконец выпрямился, его рука поднялась и большим пальцем осторожно провела по моим губам, как будто проверяя, не повреждены ли они. — Ничего, — прошептал он, и его голос снова стал бархатно-успокаивающим. — Ничего страшного. Первый раз он всегда такой. Неуклюжий. Господин снова поцеловал меня, но на этот раз в уголок искривленного рта, словно извиняясь за свою реакцию. Воздух в кабинете сгустился, стал насыщенным от наших запахов, что побуждало еще больше опасных желаний. Хоть мне и было немного обидно, но разжимать руки я точно не планировал, так и продолжая цепляться за крепкую шею. Мои губы горели и опухли, стали излишне чувствительными и совершенно точно требовали еще поцелуя. Внизу все пылало и требовало не меньшего внимания. Трусики давно превратились в один сплошной беспорядок, уже никак не сдерживая сочащуюся наружу влагу, что медленно стекала по внутренней стороне бедра. Я повторно свел ноги вместе, чтобы не позволить стечь ей еще ниже и хоть как-то удовлетворить потребность в прикосновении. К сожалению, мой жест был слишком заметен, влага неряшливо размазалась по коже, усиливая запах смазки, а трение не принесло никакого облегчения. — Успокойся, Гуки. Что снова тебя тревожит? — Вы… вы смеялись, — голос мой прозвучал до того обиженно и жалко, что я буквально почувствовал отвращение к себе. — А ты хотел, чтобы я разозлился? За то, что моя самка в порыве рвения чуть не выбила мне зуб? — господин наклонился, и скользнул носом по моей щеке к уху. Он вдыхал запах глубоко, с каким-то сытым удовлетворением. — Это мило. Глупо, но мило. Показывает, что ты стараешься. От этого во мне что-то болезненно сжалось и тут же распустилось слабой волной тепла. Господин не гневался, он скорее находил это… Забавным? Приемлемым? Милым? Альфа не наказывал. Альфа был снисходителен. Но в любом случае это не принесло полного облегчения. — Ничего я не хотел, это случайно вышло, — тихо буркнул, уткнувшись лбом в его грудь. — Знаю, — рука на моем бедре пришла в движение и начала мерно поглаживать, а макушки коснулись губы, чтобы точно успокоить. — Ты хотел угодить. Показать, что ты способная самка. Я увидел и оценил это, но тебе не нужно стараться так сильно. Твое место рядом со мной — не награда за хорошее поведение. Кроме того, что за бред ты нес про то, что я тебя брошу? И правда почему? Казалось бы, такой простой вопрос, но ответ был слишком сложен, а все озвучивать нельзя. Нельзя господина наводить на те мысли, что крутились вокруг меня волчком с момента появления в замке. «Потому что все всегда бросают», — пронеслось первым детским воспоминанием. Мама умерла, одни люди забрали у меня все, выгнав на улицу, другие отвернулись, позволяя это. «Потому что я ничего не стою», — тут же вторило другое. Я не умею читать, плохо считаю, роняю вещи, многого не знаю, мое тело неправильное и не может дать наследников. «Потому что вы сильный, а я слабый», — выскочила третья мысль. Сильные не терпят слабость рядом. Они ее отсекают. «Потому что вы смотрите на меня так, будто видите что-то, чего я сам не вижу», — забилось глубже самое страшное. Господин видел во мне самку. Что будет, если однажды он посмотрит на меня и увидит, что ее нет? Что там только путаный котенок, который решил притворяться? Тогда он отвернется. Тогда я стану не просто обманщиком, а ненужным обманщиком. Все эти мысли пронеслись в голове с ужасающей скоростью, сплетаясь в единый нечленораздельный крик души. Я открыл рот, пытаясь вытащить наружу хоть что-то, что можно было бы облечь в слова. — Так всегда бывает, — образовавшийся ком в горле мешал говорить. — В лес вывозят неугодных, ненужных людей. А я не могу быть вам полезен: не особо умен, не особо силен, не красив и не статен. Вы можете взять кого угодно, но выбрали меня. Сегодня вы смеялись надо мной, а завтра поймете, что совершили ошибку, что рядом есть кто-то намного лучше меня и тогда… — я зажмурился, так явно представляя возможное будущее, — …вы отвезете меня туда, откуда нельзя вернуться, чтобы больше не мешался Господин слушал молча. Лицо его было ничего не выражающей маской, но я видел, как по мере моего монолога в нем что-то менялось. Исчезло спокойствие и нежность во взгляде, исчезла даже едва заметная улыбка. Появилось что-то тяжелое, непонятное — не гнев, а скорее ошеломление. Как если бы он слушал не речь, а бессвязные крики раненого зверя, который сам не знает, где болит. Господин поднял руку и провел ладонью по лицу. — Боги, — прошептал он наконец, и это было больше похоже на стон. — Что же творится в твоей голове? Знаешь, твои мысли слишком быстры и хаотичны. Они как стая перепуганных птиц: их чересчур много и все кричат разное. Господин обратно прижал мою голову к своей груди, окончательно лишив меня возможности смотреть куда-либо, кроме как в темную ткань рубашки. — Слушай меня. Я не взял тебя, как вещь в лавке, чтобы потом обменять на лучшую модель. Я признал тебя, моя сущность признала твою. В этом нет никакой ошибки. То, что ты называешь бесполезностью — обычное незнание. Ты не умеешь, потому что тебя не научили. Я научу, стая научит. Твое место не быть самой полезной, твое место — быть моей. А моя самка не голодает, не мерзнет и не сомневается в своем праве находиться рядом со мной. Это понятно? Господин говорил так просто о таких сложных вещах. В его мире не было места сомнениям и торгам, была лишь иерархия, долг и принадлежность. Я кивнул, глубже зарывшись лицом в ткань рубашки, и крепче сжал руки за его спиной. Запах альфы теперь казался не только до одури манящим, но и обещающим покой, если доверюсь, если смогу принять новые для себя правила. — Больше не заслуживай место, просто занимай его. Оно твое. И если я когда-нибудь скажу тебе уйти, то это будет значить только одно: что за дверью ждет что-то, что угрожает тебя забрать у меня. И я буду стоять между тобой и этой дверью пока жив. От последних слов все замерло внутри. Это была не романтичная клятва. Это было определение его роли, как моего альфы, как защитника в этой жизни. И в этой звериной простоте было больше уверенности, чем во всех человеческих обещаниях мира. Однако за все приходится платить. То, как он вел себя в то утро, когда подумал, что самка была неверна ему, наталкивало на определенную мысль: если осмелюсь предать его, то жить мне останется недолго. Господин лично вонзит в меня свои клыки и разорвет на части. Признаюсь, осознание этого слегка будоражило застывшую кровь в венах, да вот только мне не был никто нужен. Расплата за ошибку велика, но я слишком сильно увяз в своих чувствах, чтобы бояться вероятной смерти. Без альфы моя жизнь была неприглядным серым пятном, которая все равно бы вскоре оборвалась, а с ним все иначе, все по-другому. Я снова кивнул, наконец-то отчетливо понимая, что пути назад нет. Но какое это имеет значение сейчас, верно? Если буду верен, то альфа никогда не бросит и не оставит меня, ведь это противоречило бы самой его природе. Только лишь бы он не узнал о моей лжи, — промелькнуло в голове. — Спасибо, господин. — За что ты благодаришь меня, маленькая кошка? — Просто так, за все или ничего — не имеет значения, я просто благодарен вам, вот и все, — я наконец-то осмелился поднять голову и посмотреть альфе прямо в глаза, уткнувшись подбородком в середину его грудной клетки. — Однако, что в таком случае мы будем делать в лесу, господин? Мужчина приподнял правую бровь, заметив мою попытку перевести тему, но услужливо позволил это сделать, видимо решив, что это не так важно. — Завтра ты увидишь наши земли, познакомишься со стаей. Вернее, с некоторыми ее членами. Сокджин когда-то сам хотел официально представить тебя семье, но теперь это стало несколько проблематично, а тебе уже давно пора выйти из этого кабинета и понять, кто ты и среди кого живешь. Я смотрел на него широко открытыми глазами, постепенно осознавая сказанное. Знакомство с другими оборотнями? — Но, господин, это ведь далеко, верно? Я не умею обращаться, — еще один мой недостаток. Все оборотни умеют это делать, даже щенки, а я — нет. Когда мама умерла, а люди выгнали меня из нашей комнаты, я пытался обратиться, но ничего не вышло. — Никогда? — я отрицательно мотнул головой. — Хорошо, с этим разберемся позже. Уши и хвост ты тоже не умеешь скрывать? — утвердительный кивок, господин тяжело вздохнул. — С этим тоже позже разберемся, а пока поедем вместе на лошади. На одной лошади. С господином. Мысли о лесе и страхе отступили, их сменила новая волна смущения и предвкушения. Я никогда не был так близко к лошади, не говоря уже о том, чтобы ехать на одной с кем-то. А с господином это означало бы, что я буду прижат к нему спиной, буду чувствовать каждое движение его тела, буду в его полной власти на протяжении всего пути… Из моей груди вырвался неожиданный крякающий звук, когда до меня окончательно дошло: знакомство с другими оборотнями! Первая встреча со стаей! Я должен… Нет, я обязан показать себя с лучшей стороны! Мама всегда говорила, что первое впечатление очень важно! — Мне нужно подготовиться! — выпалил я, хватая господина за рукав. — Я должен… должен произвести хорошее впечатление, чтобы не опозорить вас и быть принятым! — О чем ты говоришь? Тебя примут в любом случае, — господин смотрел на меня с легким недоумением, как на щенка, который внезапно забеспокоился о цвете своей лежанки. — Не примут! Если я покажу себя с плохой стороны, то могу не понравится им. Или, что еще хуже, они могут подумать, что кто-то вроде меня вам не подходит! Они ведь все такие сильные! И еще красивые! И!.. — Гуки, — господин положил свои невероятно горячие, чуть огрубевшие ладони на мои щеки. — Гуки, остановись. Ты слушаешь, но не слышишь. Стая — это не сборище идеальных волков. Это семья. В ней есть сильные и слабые, молодые и старые, храбрецы и те, кто зашивает раны. Твое место в ней пока определил я. Твоя задача сейчас — принять это. Не геройствовать, не пытаться казаться тем, кем не являешься, а просто быть и позволить им узнать себя. Они почувствуют мой запах на тебе, твою искренность и твой страх и примут тебя. Большая часть сразу, остальные присмотрятся, но в итоге ты станешь своим. Господин говорил с такой непоколебимой уверенностью, словно знал, что именно так все и будет. И от этой уверенности даже моя кошка еле слышно замурлыкала, стремясь быть ближе к его волку. Альфа прав. Альфа сильный. Альфа защитит. — А если… если я скажу что-то не так? Или сделаю что-то не так? — спросил я уже тише. Тревога не могла так просто отпустить, но она ослабила свою железную хватку. Господин вздохнул, и в этом вздохе слышалось легкое раздражение, быстро сменившееся чем-то вроде снисходительной терпимости. — Тогда я поправлю. Или Сокджин поправит. Или кто-то из стаи. Мы не разрываем глотки своим за оплошности, Гуки. Мы учим, — он снова придвинулся ближе, губами почти касаясь моего звериного уха. — Но запомни одно: завтра в лесу твоя главная задача, помимо знакомства со всеми, держаться рядом со мной. Не отходить ни на шаг, ни перечить. Твой страх естественен, но твое непослушание — нет. Если я скажу «стой» — ты замираешь. Если скажу «иди ко мне» — ты идешь. Весь твой ум, все твое внимание должно быть сосредоточено на мне. Ты меня понял? Это был уже не совет, не утешение для испуганного котенка, а четкий и ясный приказ: не отставать, слушаться, быть рядом. Глубокий вдох, чтобы снова почувствовать запах господина, утихающая дрожь в коленях и тихий шепот в ответ: — Понял, я буду рядом. — Хорошая самка, — это было произнесено настолько нежно, что внизу животика снова сладко заныло. Хотелось услышать похвалу еще раз, сделать что-нибудь, что угодно, чтобы снова поцеловали и обняли. — Но, господин, все же можно мне?.. — Неугомонная самка, — поцелуй в висок. — Хорошо, если тебе так хочется прихорошиться, то я не стану мешать. Просто помни: ты уже часть стаи, ты моя самка. Со временем ты найдешь свое место, заслужишь их уважение лично к себе, но не стоит торопиться и опрометчиво бежать в неизвестность. Тебя никто не гонит, да и мои волки не шакалы, чтобы обглодать до костей неоперившегося птенца. — Спасибо, господин, — я сжал могучее тело последний раз в объятиях и отпустил, отступая на шаг назад. Счастливая улыбка играла на губах. Всего меня переполняла такая любовь, что я боялся не сдержаться и сделать что-нибудь крайне необдуманное. — А теперь беги, маленькая кошка. Похоже, у тебя появилось множество дел перед завтрашней прогулкой. Граф неожиданно опустился вниз и поднял с полу игрушку, выпавшую из моих рук еще в самом начале, и вложил обратно в ладонь. — Оставить ее себе или выкинуть — решать тебе, но помни, что каждый твой выбор рано или поздно приведет к необратимым последствиям. Обдумай все хорошенько и реши, что для тебя важнее и что ты готов отдать ради этого. Я сжал в руках одинокую птичку. Мягкая ткань, запах мяты и можжевельника, ласковые руки и нежные поцелуи, заботливый взгляд и теплота объятий. Господин говорил довольно прямо и абстрактно одновременно, но я его понял. Если не полностью, то хотя бы частично. Кивнув, я направился к выходу из кабинета, ведь разрешение на любое безумство было получено, а завтра поджидает важная встреча, но на полпути меня остановил низкий голос: — Чонгук. — Да, господин? — я обернулся, нервно дернув ухом, и непроизвольно вильнул хвостом, проявляя таким образом свой скрытый протест. «Упрямая самка», «маленькая кошка», «котенок» или «Гуки» — все было лучше Чонгука. — У твоего альфы есть имя, не забыл? — легкое подтрунивание. — Слово «господин» красиво звучит из твоих уст, но ты не мой слуга, чтобы постоянно так звать меня. Звать господина Тэхеном? Или Кимом? Это же… Это же крайне неуважительно и фамильярно! — Я помню ваше имя, господин! То есть альфа! Я пошел! — и выбежал из кабинета. Прислонившись к стене, я прижал птичку к груди, прямо над бешено колотившимся сердцем. В руках находилось маленькое напоминание о старшем, мои губы все еще пылали, между ног было влажно, горячо и так пусто, что хотелось плакать. Завтра лес. Завтра его стая. Завтра, возможно, мне вновь удастся увидеть альфу в его истинной звериной форме. Встряхнув головой и не теряя больше ни секунды, я рванул прочь. Моим пунктом назначения стали общие купальни в крыле для горничных. Как назло, сегодня был не банный день: вода в огромных чанах давно остыла и жаркий пар не клубился над ней. В жаровне догорал единственный уголек — сушка помещения, насколько это было возможно, окончилась, и грибок не должен был поразить купальню. Однако, воздух все равно неизбежно оставался влажным и холодным, а от камней так и веяло промозглой сыростью. Словно в первый раз, я заново принялся все рассматривать, как будто не находился здесь множество раз до этого. Довольно просторное помещение, плитка с узорами понизу стен, даже небольшое зеркальце имелось. Бессомненно, тут было намного лучше и приятней находится, чем в той же купальне в Восточном крыле, все же прислуга была низшим звеном среди всех наемных рабочих в замке. Однако, была одна большая, неоспоримая разница — холод. Пронизывающий до костей холод, проникающий все глубже с каждым вдохом. В первый раз, в той другой купальне, старший специально растопил для меня жаровню — теперь я это отчетливо понимал. Здешняя же она служила лишь мрачным напоминанием: того, кто мог бы ее растопить, рядом не было. И, возможно, не будет уже никогда, если я сделаю неправильный выбор. Крича все своим поведением о том, чтобы Сокджин отстал от меня, я в конечном счете действительно остался один. Вернее не совсем один, все же меня окружало множество людей, предстояло знакомство с новыми, но никто не мог заменить его. Интересно, с чего началась та ссора? Я уже и не помнил точно. Обида и гнев поутихли за столько времени, боль разлуки росла, а память услужливо стирала все подробности, словно говоря: «Это было не так важно, перестань упрямиться, ты делаешь хуже только себе». Сняв с себя одежду, я бросил ее на деревянную скамью. Воздух коснулся обнаженной кожи. В первый раз я мылся, отвернувшись к стене, стараясь стать как можно меньше, зажмурившись, чтобы не видеть свое неправильное тело. Боялся каждого шороха за дверью, ожидая, что вот-вот кто-то войдет и увидит мой секрет. Сейчас же я не отворачивался. Медленно, пересиливая себя, я поднял глаза и посмотрел в потускневшее зеркало. Фигура, отраженная в нем, была все еще хрупкой, но уже чужой для меня. Мое тело неумолимо изменилось за почти год нахождения в сытости и тепле. Кости окончательно перестали выступать сквозь тонкую кожу, живот выпирал чуть сильнее, перестав быть впалым, а бедра стали полнее, округлились, обрели плавный изгиб, которого раньше не было. Я провел ладонью по своему боку, чувствуя под кожей не твердость мышц, а мягкость плоти. Мой взгляд, вполне предсказуемо, пополз вниз. К тому месту, которое я всегда избегал рассматривать. К той части себя, что делала меня изгоем даже среди изгоев: между моих бедер скрывалась гладкая, абсолютно безволосая щель. Я вспомнил, как однажды краем глаза видел обнаженного господина. Там внизу у него определенно было нечто очень большое, продолговатое и твердое, что-то, что он возложил тогда на мой трепетный животик. У других мужчин, как я подозревал, это тоже было. У меня же — только эта трепетная влажность. Прозрачная смазка выступила на нежных губах и медленно, словно нехотя, стекла по внутренней стороне бедра, оставляя блестящий след на коже. В груди что-то болезненно сжалось. Слова матери, ее ласковый голос: «Ты мой сильный мальчик, Гуки. Мой храбрый сынок», — грели меня в самые холодные ночи, давали силы двигаться дальше. Сомневаться в них — значило предать ее. Запятнать единственную чистую вещь в моей жизни. Мама защитить себя уже не могла от нападок, а я, как ее ребенок, не имел права осквернять память родителя своим недоверием. Однако, бесполезные горячие слезы все равно подступили к глазам. Нет. Я отбросил эти недостойные мысли прочь, как отбрасывал обглоданную кость в переулках. Не сейчас и не здесь, у меня есть дело поважнее глупой меланхолии и болезненных догадок. Мне нужно подготовиться к завтрашней встрече. Резко отвернувшись от зеркала, я шагнул к чану и, не дав времени на раздумья, опрокинул ледяную воду на себя. Воздух из легких вырвался с легким стоном, холод обжег кожу, дрожь была настолько сильной, что зуб на зуб не попадал. Но в этой почти болезненной чистоте было своеобразное очищение. Я схватил кусок щелочного мыла и принялся яростно тереть себя с ног до головы, смывая всю грязь и нерешительность, эту отвратительную влажность между ног и самого себя. Каждое движение было резким, почти злым. Я не позволял себе думать, только действовать. Кошка подвывала где-то на задворках сознания и пыталась остановить столь грубое омовение. Очевидно, ей не нравилось, но ее никто не спрашивал. Мне необходимо было стать чистым листом, на котором господин мог бы написать то, что ему угодно. Вскоре вода стала мутной. Дрожа как осиновый лист, я схватил полотенце и принялся тереть кожу до красноты, чтобы хоть как-то успокоиться и согреться. Волосы были просто отжаты и откинуты со лба. В зеркало я больше не смотрел. Старая одежда висела на мне неподъемным грузом, мешая свободно двигаться. Каждая неровная складка вызывала глухое раздражение, кожа чесалась от любого прикосновения к ткани, да и просто было неприятно ощущать нечто грязное на себе. Хвост резко вильнул в сторону и кажется что-то уронил, но это не привлекло моего внимания. Теперь я был чистым, но чистоты было мало. Дамы на том балу были прекрасны в своих пышных платьях. Господин хоть и смотрел на них с привычной холодной отстраненностью, но все же смотрел. Он скользил по ним взглядом, оценивал и наверняка сравнивал. Красивые женщины всегда притягивают взгляды мужчин, а раз мне отведена роль самки, то и я должен быть… привлекательным? Должен пытаться? Цеплять взгляд, заставлять останавливаться на мне, а не скользить дальше в поисках чего-то более достойного? Альфа хоть и сказал, что в моей неуклюжести и глупости нет ничего страшного, что меня и так примут в стаю, что я могу просто занимать свое место рядом с ним, однако, замарашек никто не любит. Если ничего не делать, то ничего и не светит — это непреложный закон улиц, который работал везде. Слова господина принесли уверенности, вывели из бессильного оцепенения, и теперь я мог догнать его, подстроиться под него, чтобы отныне всегда идти рядом. По всему коридору разнесся заливистый девичий смех, прервав мои размышления. Рука так и вовсе замерла над дверной ручкой в собственную комнату. Точно, они наверняка знают о таких вещах. О том, как понравиться мужчине. Сделав глубокий вдох, я поддался внутреннему порыву. Несколько девушек сидели за столом, что-то живо обсуждая и размахивая руками, но при моем появлении разговор резко оборвался. Горничные подскочили, как по команде, опустив глаза в пол и сделав почтительные реверансы. — Добрый день, госпожа, — прозвучало хором. Мое левое ухо истерично дернулось. Госпожа. Это слово все еще резало слух, но поправлять я не стал, ведь сам решил играть эту роль. Кроме того, сейчас мне нужна их помощь. — Встаньте, пожалуйста, — проговорил, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я… Мне нужен ваш совет. Девушки настороженно переглянулись, выпрямляясь. Им определенно стало любопытно. — Конечно, госпожа. Чем можем помочь? — Мужчинам… — я сглотнул, собираясь с духом, но в конце концов решил все выпалить разом, так и не найдя изящный способ начать. — Им же нравятся приятные запахи, да? Не просто от мыла, а специальные? Они еще раз перегнулись, а потом взорвались воодушевленным хором из щебечущих голосков. — О, еще как, госпожа! Особенно тонкие такие, сладкие! — Или древесные! Сандал, например… О, но главное не переборщить! — А моему нравится, когда от меня пахнет цветами. Я слушал, развесив уши, чувствуя, как стеснение и напряжение понемногу отступают. Пока они спорили, я робко вставил: — А… а одежда? Для верховой езды в лесу, к примеру? Что носят, чтобы быть красивым? Одна из девушек, постарше, вдруг умолкла и пристально посмотрела на меня. — Прошу, подождите здесь, госпожа, — сказала она и спешно выскользнула из комнаты. Неловкое молчание вновь повисло в воздухе. Я переминался с ноги на ногу, чувствуя себя уже нелепо, благо, та девушка вернулась быстро. В ее руках была аккуратно сложенная стопка одежды, а сверху лежала маленькая баночка. — Господин еще днем отдал распоряжение приготовить для вас одежду, — объяснила она, слегка запыхавшись. — Но раз уж вы здесь… Вот. Жасминовое ароматическое масло, очень стойкое и подходит для долгих прогулок. Если госпожа не против, разумеется, — я отрицательно покачал головой. — И одежда. По правилам мы должны были принести ее вам завтра утром, но раз вы беспокоитесь по этому поводу… Надеюсь, госпожа не против сегодня осмотреть костюм для конной прогулки? Я чуть не расплакался от благодарности. — Спасибо! Большое спасибо! — схватив и баночку, и одежду, я выбежал в коридор, прижимая драгоценную ношу к груди. Первым делом было открыто ароматическое масло. Сладкий, густой аромат жасмина окутал всю комнату. Пахло довольно… вкусно. Совсем не как дешевое мыло. Господину должно понравиться, стае — тоже. Затем настала очередь новенькой одежды. На секунду закрались сомнения: а вдруг там какое-то до нелепого вычурное платье, в котором я буду выглядеть как переодетая кукла? Или, наоборот, грубая роба, которая раскроет всем мое низкое происхождение? Стопка одежды так и осталось лежать неразобранной до утра. Мысли о завтрашней поездке кружились в голове бесконечной чередой предстоящих забот и переживаний. Будет холодно? Как забраться на лошадь? А она не лягнет? А сидеть как правильно, чтобы не упасть и не выглядеть дураком? Вопросов много, ответов — ноль. Жгучее воспоминание о первом в жизни поцелуе заставляло мое тело предательски слабеть и повторно истекать влагой. Я ворочался на кровати, находя ее то слишком мягкой, то слишком жесткой. В конце концов я не сдержался и прижал серую птичку к груди. От запаха можжевельника — запаха Сокджина — сердце сжалось в щемящей тоске. Я злился на него. Злился за его слезы, за то, что скучал по нему так сильно, что аж физически было больно. Но при воспоминаниях о его тонких пальцах, что чесали так славно за ушком, о мягком заливистом смехе и невероятно теплых, заботливых глазах боль стихала. А затем память услужливо перескакивала на господина. На грубую нежность его рук, на требовательность его губ. Я зарывался лицом в подушку, издавая придушенный стон, пытаясь хоть так заглушить вихрь стыда и того порочного удовольствия, которое он во мне пробуждал. Альфа называл меня хорошей самкой, использовал ту самую ласковую форму моего имени, которую я сам же и выпросил у него. Возможно, это и было неправильно — так цепляться за одного человека, но иначе уже не получалось. Да и не хотелось. Господин стал и моим солнцем, и моим правителем одновременно. — Тэ… Тэхен… — при попытке произнести его имя, как мне и было велено, сразу стало так невыносимо неловко. Было такое чувство, словно я или оскорблял господина, или проявлял к нему неуважение, или и то и другое вместе взятое. От досады я забарабанил ногами по матрасу, взбивая одеяло в невнятный комок ткани у изножья кровати. Так что, пожалуй, нет ничего удивительного в том, что утро следующего дня застало меня в состоянии среднем между лихорадочным возбуждением и всепоглощающей паникой. Деваться было уже некуда, поэтому злополучную стопку одежды пришлось разобрать. Светло-голубой кафтан с золотистой вышивкой, подпоясывавшийся широким поясом. Короткая — наверное до середины бедра — меховая накидка была почти того же черного цвета, что и повседневные одежды господина. Удобная, практичная и красивая в своей строгости одежда для прогулки в лесу, но была во всем этом и самая главная деталь наряда — брюки. Не юбка, а простые брюки из плотной и мягкой шерсти. Надевать их было довольно непривычно и несколько волнительно, но в то же время радостно. Это была настоящая мужская одежда, к которой я привык с детства. Завершающим штрихом стало масло. Я нанес его на кожу запястий и слегка растер, чтобы сладковатый шлейф жасмина сопровождал каждое мое движение. Чувствуя себя одновременно и уязвимым, и готовым к бою, я направился в главный сад. Встреча со стаей ждала, и я был достаточно подготовлен, чтобы встретить ее, не опозорив своего альфу. Внутренний зверь, уловив решительный настрой, перестал метаться и на время успокоился, внимательно наблюдая за миром через мои глаза. Мы шли навстречу неизвестности, но мы шли вместе.