El Bufón de Porcelana

Два месяца минуло с той ночи в храме Старых Богов. За окном покоев Чимина занимался хмурый, серый рассвет — один из тех осенних рассветов, когда небо похоже на застиранную простыню, а солнце даже не пытается пробиться сквозь толщу облаков. Ветер гонял по дворцовому саду пожухлые листья, закручивая их в маленькие смерчи, и где-то вдалеке, на плацу, уже гремели доспехами гвардейцы — капитан Хосок, верный своей привычке, поднимал людей ни свет ни заря. Чимин стоял у высокого стрельчатого окна, кутаясь в подбитый мехом халат поверх ночной рубашки, и смотрел, как первые капли дождя разбиваются о стекло. Его мутило. Снова. Уже которую неделю каждое утро начиналось с одного и того же: он просыпался с тяжестью в животе, с металлическим привкусом во рту, с таким отвращением к запаху еды, что даже мысль о завтраке заставляла желудок сжиматься в тугой, болезненный комок. Сначала он грешил на осеннюю простуду, потом на нервное истощение — придворная жизнь выматывала, особенно теперь, когда каждое появление на публике было похоже на хождение по канату над пропастью. Но когда его начало тошнить от запаха любимых духов — тех самых, с нотками жасмина и бергамота, что он выписывал из-за моря за бешеные деньги, — Чимин похолодел. Он знал этот симптом. Все омеги знали. Беременность. Он стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и считал удары сердца. Где-то там, за стенами дворца, шла обычная жизнь: слуги таскали подносы, повара ругались на кухне, конюхи чистили лошадей, а гвардейцы маршировали на плацу под звонкий голос Хосока. Но для Чимина весь мир сузился до этой комнаты, до этого окна, до этого ноющего чувства под ложечкой, которое он боялся назвать своим именем. В дверь постучали. Три коротких, один длинный — условный сигнал Тэхена. — Войди, — бросил Чимин, не оборачиваясь. Тэхен вошёл стремительно, как всегда, неся перед собой большой сафьяновый саквояж с инструментами. Одет он был в строгий серый камзол лекаря без единого украшения, только серебряная брошь в виде кадуцея на вороте, и длинные тёмные волосы его были убраны в тугой узел на затылке, открывая точеные скулы и острый, внимательный взгляд янтарных глаз. Он с порога окинул Чимина цепким профессиональным взглядом — отметил бледность, синеву под глазами, то, как принц машинально прижимает ладонь к животу, — и ничего не сказал. Просто прошёл к столу, выставил склянки и инструменты, засучил рукава и жестом указал на кушетку. — Раздевайся до пояса и ложись. И не смотри на меня так, будто я тебя на эшафот веду. Всего лишь осмотр. Чимин подчинился. Стянул халат, стащил через голову ночную рубашку, лёг на кушетку, уставившись в потолок с выцветшей росписью, и постарался дышать ровно. Тэхен работал молча, и это молчание давило сильнее любых слов. Его пальцы, прохладные и сухие, двигались точно и уверенно: прослушали грудную клетку и спину деревянной трубкой, ощупали лимфатические узлы на шее, измерили пульс на запястье, заставили показать язык. Чимин подчинялся каждому жесту, как послушный ребёнок, и внутри него нарастал ледяной ком страха. А потом пальцы Тэхена легли на его живот. Осторожно, почти невесомо, они начали прощупывать — надавливая то здесь, то там, задерживаясь внизу живота, там, где уже несколько недель ощущалась странная, незнакомая наполненность. Чимин замер, перестав дышать. Прошла минута. Другая. Тэхен молчал, и лицо его, обычно такое живое и подвижное, сейчас было непроницаемым, как у мраморной статуи. Только желваки на скулах ходили ходуном — единственный признак того, что он что-то понял. — Тэхен, — голос Чимина прозвучал жалко, тонко, как у испуганного ребёнка. — Что? Что там? Тэхен убрал руки, выпрямился, вытер пальцы о льняное полотенце, висевшее у него на поясе. И только потом посмотрел на Чимина — в упор, прямо в глаза. В его взгляде читалась целая буря: страх пополам с гневом, нежность пополам с тоской. — Беременность, — сказал он ровным, бесцветным голосом, каким говорят о смертельном диагнозе. — Срок — около восьми недель. Судя по всему, зачатие произошло примерно в ту ночь, когда была гроза и ты «потерялся» в лесу. Я правильно понимаю? Чимин сел на кушетке, машинально прижимая к груди скомканную рубашку. Его лицо, и без того бледное, стало белым как мел. Губы дрожали, а в глазах плескался ужас — не тот, показной, придворный, а настоящий, животный, от которого кровь стынет в жилах. — Тэхен... это точно? Может, ошибка? Может, просто задержка от нервов? Ты же сам говорил, что стресс может... — Чимин, — Тэхен присел перед ним на корточки, взял его ледяные пальцы в свои ладони и заглянул в глаза снизу вверх. Голос его смягчился, стал тише, но от этого не менее серьёзным. — Я лекарь. Я принимал роды у дюжины придворных дам и у полусотни простолюдинок. Я знаю признаки беременности не хуже, чем ты знаешь придворный этикет. У тебя токсикоз. У тебя увеличилась и стала болезненно чувствительной грудь — я заметил, как ты поморщился, когда лёг на живот. У тебя изменился запах — он стал более густым, более насыщенным. И матка у тебя увеличена, я прощупал. Это беременность. Восемь недель. И это значит, что ребёнок зачат до твоей официальной помолвки с герцогом. Он замолчал, подбирая слова. Чимин видел, как он хмурится, как прорезается меж бровей та самая складка, которая появлялась только в моменты предельной концентрации или предельной тревоги. — Чимин, — продолжил Тэхен медленно, очень медленно, — я должен спросить. Ради твоей безопасности. Ты уверен, что вас не видели? В ту ночь, в храме, или позже? Вы встречались после этого десятки раз — в подвалах, в оранжерее, здесь, в моих покоях. Ты уверен, что за вами не следили? Чимин моргнул. Сердце его пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. — Почему ты спрашиваешь? — Потому что я слышал кое-что, — Тэхен понизил голос до едва различимого шёпота и машинально оглянулся на дверь. — Мои лазутчики в Нижнем городе — пациенты, которые обязаны мне жизнью и иногда делятся полезными сплетнями, — говорят, что люди герцога что-то вынюхивают. Расспрашивают слуг. Ищут свидетелей. Предлагают деньги за информацию о шуте и его связях. Это не просто так. Герцог что-то подозревает. Чимин почувствовал, как внутри разверзается ледяная пустота. Герцог. Он знал, что этот человек опасен, чувствовал это звериным чутьём омеги каждый раз, когда тот приближался к нему на расстояние вытянутой руки. Но одно дело — подозревать опасность абстрактно, и совсем другое — услышать подтверждение от Тэхена. — Если герцог узнает, — прошептал Чимин, и голос его дрогнул, — если он докажет... он же не просто убьёт Чонгука, правда? Он сделает что-то хуже? Тэхен молчал. И это молчание было страшнее любого ответа. — Он уничтожит его, — сказал наконец лекарь. — Не мечом. Не в честном бою. Он использует закон. Король дорожит традициями, и связь омеги королевской крови с простолюдином — это государственная измена. Если герцог представит доказательства и свидетелей, Чонгука казнят публично. На площади. А тебя запрут в замке герцога до конца твоих дней. И ребёнка... — он бросил взгляд на живот Чимина, — ребёнка либо убьют сразу после рождения, либо объявят бастардом и сошлют в какой-нибудь отдалённый монастырь. Чимин зажмурился. Перед глазами его встала картина, от которой к горлу подкатила тошнота: Чонгук на эшафоте, толпа, палач с топором, и он сам, стоящий в цепях, вынужденный смотреть. Он замотал головой, отгоняя видение, и вцепился пальцами в край кушетки с такой силой, что побелели костяшки. — Этого не будет, — произнёс он сквозь зубы. Голос его окреп, зазвенел сталью, той самой, которую он унаследовал от своей королевской крови. — Я не позволю. Слышишь? Не позволю. Я ношу ребёнка от человека, которого люблю. Это единственное, что имеет значение. И если они попробуют отнять его у меня... — он положил ладонь на живот, защитным, собственническим жестом, и в глазах его загорелся тот самый опасный, безумный огонёк, который Тэхен уже видел однажды. — Лилии бывают ядовитыми. Пусть помнят об этом. Тэхен долго смотрел на него, а потом вдруг улыбнулся — криво, устало, но с теплотой, — и сел рядом с ним на кушетку, обнимая за плечи. — Ну и влипли же мы, — сказал он, качая головой. — Ладно. Слушай сюда. Токсикоз — это временно, я дам тебе имбирный отвар, он помогает. От чувствительности груди — масло календулы, втирать утром и вечером. От запахов духов и прочей парфюмерии придётся отказаться — твой организм сейчас сам решает, что ему нравится, а что нет. И самое главное, — он развернул Чимина к себе лицом и посмотрел на него с абсолютной серьёзностью, — никто не должен знать. Никто. Ни твои фрейлины, ни твои слуги, ни даже твоя молочная сестра, которая, как ты думаешь, умеет хранить секреты. Чем меньше людей знает, тем дольше мы продержимся. — А живот? — тихо спросил Чимин, снова кладя ладонь на низ живота. — Он уже... я чувствую, он уже немного... — Вижу, — кивнул Тэхен. — Пока что это незаметно под одеждой, особенно если носить свободный крой и корсетные вставки. Но через месяц-полтора попрёт так, что не скроешь. У нас есть от силы четыре-пять недель, чтобы придумать план. Чимин вдруг усмехнулся — невесело, горько, как усмехается человек, который только что осознал всю абсурдность своего положения. — Знаешь, что самое смешное? — спросил он, глядя в окно, за которым серый рассвет наконец сменился серым утром. — Я счастлив. По-настоящему счастлив. Внутри меня растёт его ребёнок. Маленькая частичка Чонгука. Прямо сейчас у неё, наверное, уже бьётся сердечко. И это... это лучшее, что со мной случалось. Несмотря ни на что. Даже если завтра нас убьют — эти два месяца того стоили. Тэхен ничего не ответил. Он просто сидел рядом, обнимая своего принца за плечи, и думал о том, что нужно срочно поговорить с Хосоком. О том, что нужно предупредить Намджуна. О том, что времени осталось катастрофически мало, а ставки выше, чем когда-либо. И ещё он думал о том, что Чимин изменился. Из капризной, своенравной Лилии Дворца он превратился во что-то другое — в омегу, готового убивать за своего ребёнка. И это пугало Тэхена сильнее, чем все шпионы герцога вместе взятые. Снаружи, за окном, дождь усиливался. Капли барабанили по стеклу всё громче, и ветер швырял в раму мокрые листья, и где-то на плацу Хосок распускал гвардейцев, уводя их под крышу казармы. А в покоях герцога, на другом конце дворца, тощий бета по имени Рейнольд склонялся над донесениями, выводя аккуратным почерком новую запись: «Принц сегодня не выходил к завтраку. Лекарь Тэхен посетил его на рассвете и пробыл в покоях сорок минут. Причина неизвестна. Продолжаю наблюдение». —— Осенний бал должен был стать главным событием сезона, и дворец гудел, как растревоженный улей, уже за неделю до назначенной даты. Король лично распорядился устроить празднество с невиданным размахом — якобы в честь помолвки Чимина с герцогом Каном, но на самом деле, как шептались в кулуарах, чтобы отвлечь знать от слухов о грядущей войне с северными соседями и о пустеющей казне. Тронный зал украсили гирляндами из золотых и багряных листьев, сотни свечей плавали в хрустальных чашах, создавая иллюзию парящего огня, а музыканты, выписанные аж из-за восточных гор, настраивали свои виолы и лютни с самого утра, наполняя коридоры обрывками мелодий. Слуги сбивались с ног, таская подносы с закусками и бочонки с вином, портнихи в последний момент подгоняли наряды придворных дам, а в воздухе витал тот особый, нервный, предвкушающий гул, который всегда предшествует большим событиям и который опытные царедворцы умеют отличать от обычной суеты. Этот гул пах дорогими духами, свечным воском, потом взволнованных слуг и чем-то ещё — едва уловимым, тревожным, как озон перед грозой. И те, кто был достаточно проницателен, уже чувствовали: эта гроза разразится не за стенами дворца, а внутри него. Чимин стоял перед огромным, в полный рост, зеркалом в своих покоях и смотрел на своё отражение с тем особым, придирчивым вниманием, с каким солдат осматривает доспехи перед битвой. Наряд, который для него приготовили, был одновременно шедевром портновского искусства и хитроумной маскировкой: переливчатый шёлк цвета морской волны, расшитый серебряной нитью и мелким жемчугом по лифу, струился до самого пола, а завышенная талия — о, эта завышенная талия была гениальной находкой Тэхена, который лично консультировал портного, — скрывала то, что уже невозможно было игнорировать. Чимин повернулся боком, провёл ладонью по животу и закусил губу, чувствуя, как внутри нарастает холодная волна паники. Ещё две недели назад живот был почти плоским, только он сам да Тэхен знали о едва заметной округлости внизу. Сейчас, на исходе третьего месяца, эта округлость стала очевидной — пока что не для посторонних глаз, пока что скрываемая корсетными вставками и свободным кроем, — но уже достаточной, чтобы Чимин, ложась спать, чувствовал, как что-то внутри него шевелится. Пока не толчки — до них ещё недели три-четыре, — но какое-то странное, невыразимое словами присутствие, от которого сердце замирало в смеси ужаса и восторга. В дверь постучали — на этот раз без условного сигнала, просто вежливый, почтительный стук камердинера, — и в щель просунулась голова слуги: — Ваше Высочество, Его Светлость герцог ожидает вас в малой гостиной. Желает сопровождать вас на бал лично. У Чимина внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Герцог. Он избегал его последние две недели, сказываясь больным, и Тэхен исправно поставлял справки о «мигренях принца» и «сезонной меланхолии». Но сегодня отвертеться было нельзя, и Чимин знал это с того самого момента, как проснулся. Сегодня он должен был играть роль счастливого жениха перед всем двором, перед королём, перед герцогом и его вездесущими соглядатаями. Каждое его движение, каждый взгляд, каждая улыбка будут оцениваться, взвешиваться, анализироваться. Один неверный жест — и слухи, которые уже ползли по дворцу, как змеи по траве, превратятся в лавину. — Передай Его Светлости, что я сейчас буду, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и беззаботно, как и подобает принцу. Камердинер исчез, а Чимин ещё раз оглядел себя в зеркале. Он поправил жемчужную брошь на вороте, одёрнул рукава, разгладил несуществующую складку на животе и заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла фарфоровой — точь-в-точь такой, какой от него ждали. «Лилия Дворца», прекрасная и безжизненная, как цветок, вырезанный из слоновой кости. Он ненавидел эту улыбку, но сейчас она была его единственной защитой. Малая гостиная находилась в западном крыле, вдали от парадных залов и суеты приготовлений, и использовалась для приватных встреч, которые не предназначались для посторонних глаз. Герцог ждал его, стоя у камина, заложив одну руку за спину, а второй поглаживая кончики своих тонких, словно нарисованных углем усов — привычка, которую Чимин находил до зубного скрежета раздражающей. Одет он был в бордовый бархатный камзол с золотым шитьём по вороту и обшлагам, с массивными эполетами, которые делали его и без того широкие плечи почти квадратными, и в свете камина его фигура отбрасывала на стену длинную, гротескную тень. При виде Чимина его холодные серые глаза прошлись по фигуре омеги — медленно, оценивающе, словно он разглядывал породистую лошадь на ярмарке, — и задержались на талии на долю секунды дольше, чем следовало. На тонких губах зазмеилась улыбка, которую он, вероятно, считал обольстительной, но которая Чимину всегда напоминала оскал. — Ваше Высочество, — произнёс он, склонив голову в поклоне, который был ровно на дюйм короче, чем требовал этикет. — Вы ослепительны, как всегда. Этот цвет удивительно идёт вашим глазам. Хотя, — он сделал шаг ближе, и Чимин уловил запах его духов — тяжёлый, мускусный, с нотками амбры и чего-то животного, — мне кажется, в последнее время вы слегка... округлились. В самом лучшем смысле, разумеется. Придворная жизнь идёт вам на пользу. Определённо идёт. Чимин похолодел. «Округлились». Он заметил. Заметил, сучий выродок, и теперь играет с ним, как кошка с мышью, растягивая удовольствие. Сердце Чимина забилось где-то в горле, но он не зря прожил при дворе всю свою жизнь — он умел держать лицо. Он изобразил ту самую фарфоровую улыбку, чуть рассеянную, чуть снисходительную, и повёл плечом: — Вы слишком добры, Ваша Светлость. Осенью я всегда немного набираю вес — так говорит мой лекарь. Сезонное. Меланхолия заедается сладким, вы же знаете. К весне всё пройдёт. — К весне, — повторил герцог, и в его голосе Чимину почудилась издёвка, тонкая, как лезвие бритвы. — Разумеется, к весне. Что ж, не будем заставлять гостей ждать. Позвольте вашу руку. Он протянул ладонь — широкую, с массивными золотыми перстнями на каждом пальце, с тёмными камнями, которые в свете камина казались каплями запёкшейся крови. Чимину ничего не оставалось, кроме как принять её. Прикосновение было неприятным до дрожи: пальцы герцога были сухими и неожиданно горячими, и он сжал руку Чимина чуть крепче, чем следовало, — не до боли, но достаточно, чтобы омега понял: его предупредили. Так они и вышли в коридор — омега-принц под руку со своим женихом, — и каждому встречному слуге и придворному, мимо которых они проходили, эта картина должна была казаться идеальной. Жених и невеста. Альфа и омега. Будущее династии. Но Чимин физически ощущал, как по спине между лопаток стекает струйка холодного пота, и каждый шаг в этом парадном коридоре, под руку с человеком, которого он ненавидел каждой клеткой своего существа, был как шаг по битому стеклу. Тронный зал встретил их оглушительной волной звука и света. Сотни свечей в хрустальных чашах создавали иллюзию, что сам воздух светится изнутри, гирлянды из осенних листьев свисали с балконов, переливаясь золотом и багрянцем, а музыканты на галерее играли что-то торжественное, с обилием скрипок и флейт. Зал был полон: придворные в лучших нарядах, дамы в платьях с кринолинами, лорды в бархате и мехах, иностранные послы в экзотических одеяниях — все они образовали живое, колышущееся море, которое расступалось перед герцогом и Чимином, как вода перед носом корабля. И вместе с этой волной расступающихся людей к Чимину приходило осознание: все они смотрят. Все они знают. Может, не факты, но слухи — слухи уже долетели до каждого угла этого зала. Чонгука на балу не было. Шуты на официальных мероприятиях не приветствовались — это считалось вульгарным, плебейским, недостойным королевского величия, — и Чонгук должен был находиться где-то в служебных помещениях, внизу, с прочим персоналом. Но Чимин весь вечер не мог перестать думать о нём. Он представлял, как Чонгук сидит в своей каморке, точит кинжал и смотрит в стену невидящим взглядом, зная, что его омега сейчас там, наверху, в лапах врага. Или, может быть, он прокрался на галерею для слуг и смотрит оттуда, скрытый тенью колонны, и от этого его взгляда у Чимина между лопаток зудит. Он не знал, что из этого хуже. А пока он улыбался, танцевал и делал вид, что всё в полном порядке, придворные дамы — эти вездесущие, всезнающие гарпии в шёлках и бриллиантах — уже перешёптывались за веерами. Чимин ловил обрывки разговоров, долетавшие до него сквозь музыку и шум голосов, и каждый такой обрывок был как укол булавкой: — ...вы видели его талию? Клянусь, ещё месяц назад она была тоньше, я точно помню, я стояла рядом с ним на приёме... — ...говорят, он уже три недели не выходит к завтраку, его тошнит по утрам, моя горничная слышала от его камердинера... — ...а этот шут, вы помните шута? Того, в маске? Говорят, они слишком близки, для простого шута и принца, слишком близки, если вы понимаете, о чём я... — ...тише вы, герцог услышит! Он в ярости, ему уже доложили, я видела, как его человек расспрашивал слуг... Герцог действительно был в ярости. Чимин видел это по тому, как тот сжимал кубок с вином — так, что побелели костяшки пальцев, — как неестественно прямо держал спину, как улыбался — слишком широко, слишком оскаленно, с каким-то садистским предвкушением. Он был похож на охотника, который уже видит загнанного зверя и просто ждёт момента, чтобы нанести последний удар. И этот бал, этот праздник в честь помолвки, был для него не торжеством, а охотой. Чимин чувствовал это каждой клеткой своего тела, и инстинкт омеги — древний, животный, доставшийся от предков, — кричал ему: беги, прячься, защищай детёныша. Но бежать было некуда. И спрятаться было невозможно. Кульминация наступила ближе к полуночи, когда гости уже изрядно напились, а танцы сменились более фривольными играми. Герцог, до того момента державшийся относительно прилично, вдруг поднялся со своего места — тяжело, с грацией сытого хищника, — и постучал ножом о бокал. Звон хрусталя разрезал гул голосов, как нож разрезает масло, и в зале воцарилась тишина — та особенная, напряжённая тишина, которая предшествует скандалу. Все головы повернулись к герцогу. Король, сидевший во главе стола, нахмурился, но промолчал. — Дорогие гости! — голос герцога, густой и рокочущий, разнёсся под сводами тронного зала. Он поднял кубок, и рубиновое вино в нём замерцало в свете свечей, как кровь. — Я хочу поднять этот кубок за моего прекрасного жениха. За его здоровье, за его красоту и за... его тайны. Ибо какая омега без тайн, не правда ли? По залу прокатился нервный смех — кто-то ещё не понял, что происходит, кто-то уже понял и наслаждался моментом, кто-то просто смеялся за компанию. Чимин сидел, вцепившись пальцами в подлокотники кресла, и чувствовал, как кровь отливает от лица. Сердце колотилось так громко, что он был уверен: его слышно в другом конце зала. — За мою Лилию Дворца! — продолжил герцог, и теперь его голос сочился ядом. — Которая, как я слышал, цветёт и пахнет, да так, что некоторые... простолюдины... не могут удержаться, чтобы не сорвать этот цветок. Но ничего, — он сделал паузу, обвёл зал тяжёлым взглядом и оскалился, — скоро она переедет в мой замок. Под мою опеку. Под мою власть. И там уже не будет никаких... шутов. Только законный супруг, только долг, только послушание. Он выпил. Медленно, смакуя каждый глоток, глядя на Чимина поверх края кубка. Весь зал выпил за ним — кто в замешательстве, кто с жадным интересом, кто с откровенным злорадством. Чимин не двинулся. Он просто сидел и смотрел прямо перед собой, чувствуя, как внутри разверзается ледяная пустота — такая глубокая, что, казалось, она поглотит его целиком. Это было объявление войны. Открытое, публичное, жестокое. Герцог только что при всём дворе назвал его шлюхой, намекнул на измену, пообещал запереть в своём замке и оставить там гнить до конца дней. И никто — ни один человек в этом зале, ни король, ни лорды, ни послы — не вступился за него. Потому что такова была альфа-монархия. Потому что омега — это собственность, а собственность не имеет права голоса. Король, впрочем, тоже не выглядел довольным — скорее раздражённым, что его праздник превратился в скандал. Его обрюзгшее лицо потемнело, маленькие глазки недобро сощурились, но он промолчал. Промолчал, потому что герцог был нужен ему для войны, потому что казна была пуста, потому что Чимин был разменной монетой, а разменные монеты не жалуются. Чимин понял это с кристальной ясностью в тот самый момент, и что-то внутри него — какая-то детская, наивная вера в то, что брат, пусть и сводный, пусть и альфа, защитит его, — умерло. Просто перестало существовать, как гаснет свеча, на которую накинули колпак. Он поднялся. Спокойно. Медленно. С достоинством, которое стоило ему невероятных, титанических усилий — каждая мышца в его теле была напряжена до предела, — и обвёл взглядом зал. Он посмотрел на герцога, который ухмылялся, поглаживая усы, на короля, который отводил глаза, на придворных, которые ждали продолжения спектакля, как ждут кульминации в театре. И произнёс — ровным, холодным голосом, который сам не узнавал: — Благодарю за тост, Ваша Светлость. Вы очень... красноречивы. А теперь прошу меня простить — я устал, мигрень. И он вышел. Не бежал, не семенил — шёл, чеканя шаг, с высоко поднятой головой, и шёлк его костюма шелестел в оглушительной тишине, и сотни глаз буравили ему спину, и это было самое долгое путешествие в его жизни — тридцать шагов от королевского стола до дверей тронного зала. Ему казалось, что прошла вечность, что каждый шаг длится час, что он никогда не дойдёт до этих проклятых дверей. Но когда они наконец закрылись за ним и он оказался в пустом, полутемном коридоре, освещённом лишь редкими факелами, — силы оставили его. Он прижался лбом к холодной каменной стене и замер, дыша часто и неглубоко, чувствуя, как подкатывает тошнота, как дрожат колени, как по щекам текут злые, бессильные слёзы. Он ненавидел себя за эти слёзы, но ничего не мог с ними поделать. — Чимин. Голос раздался из темноты — низкий, обволакивающий, родной до боли в груди. Чонгук выступил из тени колонны, и Чимин даже не спросил, как он здесь оказался, как пробрался мимо стражи, как узнал, что нужен именно сейчас. Он просто бросился к нему, уткнулся лицом в чёрный камзол, вдохнул запах кожи и металла — такой знакомый, такой безопасный, — и разрыдался. Плечи его тряслись, и он цеплялся за отвороты камзола Чонгука, как утопающий цепляется за обломок мачты, и слова вырывались из груди бессвязным, сбивчивым потоком, вперемешку со всхлипами: — Они знают... он знает... герцог, он смотрел на меня так, будто я уже его вещь... он сказал при всех... он пообещал запереть меня... я не могу, Чонгук, я не могу туда, он же убьёт меня, не сразу, медленно, он будет... — Тише, — Чонгук прижал его к себе, обхватив одной рукой за талию, а второй гладя по волосам, и его низкий голос вибрировал в груди, успокаивая, как мурлыканье огромного кота. — Тише, мой хороший. Дыши. Просто дыши. Я здесь. Я рядом. Никто тебя не запрет. Я не позволю. Слышишь? Я убью любого, кто попробует отнять тебя у меня. Кого угодно. Хоть герцога, хоть короля. Хоть целую армию. Ты — мой, и нашего ребёнка я никому не отдам. Чимин замер. Он поднял заплаканное лицо и посмотрел на Чонгука — в его открытую половину лица, в его тёмные, почти чёрные глаза, в которых сейчас плясали отблески факелов, как отблески того самого пламени, в которое герцог швырнул кубок. Прошла секунда. Другая. А потом смысл последних слов Чонгука достиг его сознания, и он отшатнулся. — Ты... ты знаешь? Чонгук криво усмехнулся. Усмешка вышла невесёлой, горькой. — Тэхен сказал мне сегодня утром. После того, как осмотрел тебя. Он подумал, что я имею право знать до бала — чтобы быть готовым. Чтобы я понимал, что теперь на кону не только наши жизни, но и... — он осёкся, подбирая слова, но не нашёл их и просто положил ладонь на живот Чимина. Большую, тёплую ладонь, которая закрыла весь низ живота, и Чимин почувствовал, как от этого прикосновения внутри разливается тепло. — Ты не рад? — прошептал он, и голос его дрожал. Чонгук не ответил сразу. Он стоял, прижимая ладонь к животу Чимина, и смотрел куда-то внутрь себя. Чимин видел, как меняется его лицо — та половина, что была открыта: сначала потрясение, которое он, видимо, пронёс через весь день, потом страх, острый и обнажённый, как лезвие кинжала, а потом... что-то другое. Что-то, что Чимин не видел в нём никогда раньше. Свет. Тихий, тёплый, почти невесомый, как первый луч солнца после долгой зимы. — Я думал, что во мне не осталось ничего человеческого, — сказал он глухо, не глядя на Чимина. — После всего, что со мной сделали. После пыток, после кандалов, после того, как я смотрел на смерть своей семьи и не мог ничего сделать. Я думал, что я — просто оружие. Инструмент мести. Клинок, который однажды найдёт свою цель и сломается. А теперь... теперь у меня есть ты. И у нас будет ребёнок. И я понятия не имею, что с этим делать, кроме как защищать вас до последнего вздоха. Он наконец поднял глаза и посмотрел на Чимина. И в этом взгляде было столько обнажённой, незамутнённой любви, что у Чимина перехватило дыхание. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Чонгук опередил его: — Я знаю, кто я такой на самом деле. Ты имеешь право знать до того, как всё начнётся. Моё настоящее имя — Чон Чонгук. Я наследный принц королевства, которое уничтожил твой брат пятнадцать лет назад. Мой отец был королём, моя мать — королевой, а меня пытали в подвалах этого самого дворца, изуродовали лицо и бросили умирать. Я выжил чудом. Я проник сюда, чтобы отомстить. Ким Намджун — мой наставник, бывший канцлер моего отца. У нас есть сторонники, армия, план переворота. Я должен был ненавидеть тебя — ты кровь моего врага. Но я не смог. Ты... — он запнулся, и голос его сорвался, — ты единственное светлое пятно во всей моей проклятой жизни. Наш ребёнок — это не часть плана. Это чудо. И я скорее умру, чем позволю причинить вам вред. Коридор погрузился в тишину. Где-то далеко, за дверями тронного зала, продолжался бал — гремела музыка, звенели кубки, смеялись ничего не подозревающие гости. А здесь, в пустом коридоре, освещённом лишь дрожащим светом факелов, рушился мир Чимина. Принц вражеского королевства. Месть. Переворот. Каждое слово падало в его сознание, как камень в пруд, расходясь кругами ужаса и осознания. Он должен был закричать, отшатнуться, позвать стражу. Он должен был возненавидеть Чонгука за то, что тот использовал его, что скрывал правду. Но вместо этого он смотрел в его глаза — в эти тёмные, бездонные, полные боли и любви глаза, — и чувствовал только одно. — Я знаю, — прошептал он. Чонгук моргнул: — Что? — Я знаю. То есть... я догадывался. Твои шрамы. То, как ты двигаешься — не как простолюдин. То, как ты говоришь — твой акцент иногда проскальзывает, когда ты устаёшь. То, как Намджун смотрит на тебя — не как на шута. Я не знал точно, но... догадывался. И мне всё равно. Ты слышишь? Мне всё равно. Ты — отец моего ребёнка. Ты — человек, которого я люблю. Остальное не имеет значения. Чонгук смотрел на него долго, очень долго. А потом вдруг опустился на колени — прямо в пыльный коридор, прямо перед ним, — и прижался лицом к его животу, туда, где под слоями шёлка и жемчуга рос их ребёнок. Плечи его задрожали. И Чимин, стоя над ним, гладил его по волосам и чувствовал, как по щекам текут слёзы — но теперь это были слёзы облегчения. — Мы выберемся, — прошептал он, и голос его был твёрдым, как сталь. — Вместе. Ты, я, наш ребёнок и все, кто нам помогает. Мы выберемся. А герцог... герцог подавится своей победой. В тени колонны, в десяти шагах от них, бесшумно скользнула чья-то тень. Тощий бета по имени Рейнольд, прятавшийся в нише для статуи, прижимал к груди папку с донесениями и улыбался — тонко, гаденько, предвкушающе. Он слышал каждое слово. И теперь у его господина были все доказательства, которые требовались. Буря больше не приближалась. Она уже накрыла дворец.