El Bufón de Porcelana

Ночь после бала опустилась на дворец, как тяжёлое, душное одеяло, пропитанное страхом и предвкушением. В покоях Чимина было темно — только несколько свечей догорали в канделябрах, отбрасывая на стены дрожащие тени, да камин ещё теплился угасающими углями, окрашивая комнату в багровые тона. Чимин лежал на кровати, одетый, поверх покрывала, и смотрел в потолок невидящим взглядом. Сон не шёл. После всего, что случилось сегодня — после бала, после тоста герцога, после того, как Чонгук открыл ему правду о себе, — его разум был похож на растревоженный улей, и мысли жужжали, сталкивались, не давая покоя. Он машинально гладил свой живот, уже заметно округлившийся под свободной рубашкой, и думал о том, что теперь всё изменилось. Теперь он знал, кто такой Чонгук на самом деле. Знал, что Намджун — не просто канцлер, а наставник свергнутого принца. Знал, что где-то в городе, в подвалах и на конспиративных квартирах, собирается армия изгнанников, готовая к перевороту. И знал, что герцог — со своими шпионами, со своим вездесущим Рейнольдом — подбирается всё ближе. Он не знал только одного: что этой ночью всё решится. Где-то далеко, в служебных коридорах под дворцом, где располагались каморки для прислуги и мастеровые, Чон Чонгук возвращался в свою комнату. Он шёл быстро, но без спешки — той особой, скользящей походкой, которую выработал за годы жизни в тенях. Сегодняшний бал вымотал его, хотя он и не присутствовал на нём: всё время, пока Чимин танцевал с герцогом и улыбался придворным, Чонгук провёл на галерее для слуг, спрятавшись за старой драпировкой, и считал удары сердца, готовый в любой момент сорваться вниз и разорвать любого, кто посмеет тронуть его омегу. Теперь он шёл к себе, чтобы наконец снять маску — хотя бы на час, хотя бы в одиночестве, — и дать лицу отдохнуть от вечного фарфора. Он не заметил слежки. А следовало бы. Наёмников было пятеро. Они ждали его в узком коридоре, который соединял служебную лестницу с его каморкой, — пятеро крепких, плечистых альф в тёмных плащах без гербов и знаков различия, с лицами, скрытыми капюшонами. У каждого на поясе висел короткий меч или дубинка, и двигались они с той особой, экономной грацией, которая выдаёт профессионалов. Рейнольд доложил герцогу обо всём, что услышал в коридоре после бала, — и герцог решил не ждать королевского суда. Шут должен был умереть этой же ночью, тихо, без свидетелей, а его тело — исчезнуть навсегда. Потом можно будет представить это как побег, как доказательство вины: «Шут сбежал, потому что знал, что его разоблачат». Они напали молча, без предупредительных криков — просто выступили из теней одновременно со всех сторон, и первый удар дубинкой обрушился на Чонгука сзади, целясь в голову. Будь он обычным шутом, на этом бы всё и закончилось. Но Чонгук не был обычным шутом. Он почувствовал движение воздуха за долю секунды до удара — инстинкт, вбитый годами тренировок и опытом выживания на улицах, — и ушёл в перекат, пропуская дубинку над головой. В следующий миг он уже был на ногах, и в руке его блеснул кинжал — тот самый, который он всегда носил в потайных ножнах под камзолом. — Пятеро на одного? — произнёс он, и голос его был спокоен, даже насмешлив. — Герцог мне льстит. Наёмники не ответили. Они бросились на него разом, и коридор наполнился звоном стали, хриплым дыханием и глухими ударами. Чонгук сражался, как демон. Он был быстрее, чем можно было ожидать от человека его комплекции, и каждый его удар достигал цели: первый наёмник рухнул с перерезанным горлом, захлёбываясь кровью, второй — с кинжалом в глазу, третий отлетел к стене с раздробленным коленом. Но численное преимущество делало своё дело. Четвёртый наёмник, самый крупный, сумел зайти сбоку и обрушил на Чонгука удар дубиной — не по голове, но по плечу, и рука альфы на мгновение онемела, выронив кинжал. Пятый воспользовался моментом: его меч описал короткую дугу и ударил плашмя, целясь в голову. Чонгук успел уклониться, но лезвие прошло вскользь, и фарфоровая маска — его неизменная, его вечная маска, которую он не снимал ни перед кем, кроме Чимина, — треснула и раскололась надвое, со звоном упав на каменный пол. На мгновение всё замерло. Даже наёмники остановились, увидев то, что скрывалось под маской. А затем в коридор вбежал Чимин. Он не должен был быть здесь. Он должен был лежать в постели и ждать, но Тэхен, проходя через служебное крыло с ночным обходом, услышал шум борьбы и бросился к Чимину, и Чимин, не помня себя, побежал вниз, не слушая уговоров и протестов. И теперь он стоял в дверях коридора, задыхаясь от бега, прижимая ладонь к животу, и смотрел на Чонгука — без маски, в окружении тел, с окровавленным кинжалом в руке, — и в свете факелов он впервые видел его лицо полностью. Он был красив. Даже со шрамом — страшным, глубоким шрамом, который начинался от виска, перечеркивал правую щёку, рассекал веко, оставляя глаз невредимым каким-то чудом, и уходил вниз, к челюсти, исчезая под воротом камзола. Шрам был старый, зарубцевавшийся, но всё ещё багровый, стягивающий кожу, искажающий черты, делающий правую половину лица жуткой, пугающей маской — не фарфоровой, а из плоти и боли. Но левая половина — нетронутая, совершенная, с высокой скулой, с изящным изломом брови, с глубоким тёмным глазом, который сейчас смотрел на Чимина с выражением абсолютного, парализующего ужаса, — была прекрасна. И на этой левой половине, прямо под глазом, темнела маленькая, изящная метка — королевская метка потерянной династии Чон, та самая, которую Чимин видел на старых гобеленах и в исторических книгах: стилизованный лотос, вписанный в полумесяц. Время остановилось. Чимин стоял и смотрел на эту метку, и в его голове щёлкали, соединяясь, кусочки мозаики: шрамы на теле, рассказы Тэхена о пытках, обрывки разговоров, услышанных краем уха, странное поведение Намджуна, фразы, которые Чонгук ронял в минуты усталости, не договаривая. И ещё — та ночь в храме, когда Чонгук сказал: «Если увидишь — потеряешь всё». Теперь он понимал. Понимал всё. — Чонгук... — прошептал он, и голос его дрогнул. — Ты... ты не просто наследный принц. Ты — Чон Чонгук. Последний из династии Чон. Те, кого мой брат... — Убил, — закончил за него Чонгук. Голос его был мёртвым, пустым, лишённым всяких эмоций. — Твой брат убил моего отца. Мою мать. Моих сестёр. Всех. Меня он приказал пытать, а потом бросил в ров с мертвецами, думая, что я умер. Мне было десять лет. Намджун нашёл меня, выходил, спрятал, воспитал. И я вернулся. Я проник в этот дворец под видом шута, чтобы отомстить. Чтобы убить твоего брата, занять трон и восстановить справедливость. Вот кто я такой, Чимин. Не шут. Не возлюбленный. Я — твой враг. Он стоял посреди коридора, в окружении тел наёмников, и кровь капала с его кинжала на каменный пол, и лицо его — изуродованное, прекрасное, со следами старых шрамов и свежей крови, — было лицом человека, который только что потерял всё. Чимин смотрел на него, и в его груди боролись два чувства: ужас и нежность, предательство и любовь, страх и какая-то отчаянная, всепоглощающая потребность защитить. Он сделал шаг вперёд. Ещё один. — Ты спал со мной из мести? — спросил он, и голос его был тихим, но твёрдым. — Всё, что было между нами, — это был план? Чонгук покачнулся, как от удара. Кинжал выпал из его пальцев и зазвенел о камень. Он рухнул на колени — прямо в лужу крови, своей и чужой, — и поднял на Чимина глаза. В этих глазах, тёмных, бездонных, сейчас стояли слёзы — первые слёзы, которые он позволил себе за пятнадцать лет. — Месть умерла, — сказал он хрипло, и голос его сломался на полуслове. — Месть умерла в тот день, когда я увидел, как ты рисуешь в саду, и понял, что не могу ненавидеть тебя. Ты сидел с альбомом на коленях, и кончик языка у тебя торчал из уголка рта, как у ребёнка, и ты хмурился, когда линия не получалась, и я подумал: вот он, сын моего врага, брат человека, который убил мою семью, а я хочу просто стоять и смотреть, как он рисует. Я люблю тебя. Люблю с того самого дня, когда ты впервые засмеялся над моей дурацкой историей про петуха и орла, и твой смех был как солнечный свет в моём дерьмовом подземелье. Наш ребёнок — это не план. Это единственное, что имеет смысл. Я хотел сказать тебе раньше. Я должен был сказать тебе раньше. Но я боялся, что ты посмотришь на меня так, как смотришь сейчас. Чимин стоял неподвижно. Он смотрел на коленопреклонённого альфу — на этого человека, который был его шутом, его любовником, его истинной парой и теперь оказался наследным принцем враждебного королевства, — и чувствовал, как внутри что-то медленно, очень медленно переворачивается. Не гнев. Не ненависть. Что-то другое. А потом он медленно, очень медленно, подошёл к Чонгуку, опустился на колени рядом с ним — прямо в ту же лужу крови, не заботясь о том, что дорогой шёлк безнадёжно испорчен, — и взял его лицо в ладони. Обе половины: изуродованную и нетронутую. Он провёл большими пальцами по шраму, чувствуя его бугристую, неровную текстуру, и по королевской метке, такой гладкой и нежной, и заглянул в его глаза. — Посмотри на меня, — сказал он тихо. — Я — Чимин. Принц Эоса. Брат человека, который убил твою семью. И я ношу твоего ребёнка под сердцем. Если ты думаешь, что я отпущу тебя теперь, когда знаю правду, — ты меня совсем не знаешь. Мы разберёмся с этим. Вместе. Мы найдём способ. Я не знаю, как, но найдём. Но сначала, — он бросил взгляд на трупы наёмников и на кровь, текущую из раны на плече Чонгука, — тебе нужен Тэхен. Ты ранен. Чонгук смотрел на него так, будто видел впервые. Так, будто ему явилось чудо. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог — только выдохнул, длинно и прерывисто, и прижался лбом ко лбу Чимина, и плечи его затряслись от беззвучных рыданий. Впервые за пятнадцать лет он плакал. Не от боли — от облегчения. От того, что его приняли. От того, что его простили. От того, что он больше не один. Где-то в конце коридора послышались торопливые шаги: Хосок, вызванный Тэхеном, вёл отряд доверенных гвардейцев, чтобы убрать тела и замести следы, пока герцог не узнал, что его план провалился. Ким Намджун, разбуженный шумом, уже спешил в потайную комнату за часовней — ту самую, где хранились карты, списки сторонников и план переворота. Всё, что они готовили годами, должно было свершиться в ближайшие дни. И ставки теперь были выше, чем когда-либо: на кону стояли не только два королевства, не только справедливость и месть, но и жизнь ещё не рождённого ребёнка — наследника двух династий, который мог либо объединить земли миром, либо погибнуть в огне гражданской войны. Но это всё будет завтра. А сегодня, в тёмном коридоре под дворцом, двое мужчин стояли на коленях в луже крови, обнимая друг друга, и впервые за долгое-долгое время оба чувствовали, что они именно там, где должны быть. —— Та же ночь, что видела кровь в коридорах и разбитую маску на каменном полу, ещё не закончилась, и тьма за окнами дворца была той особой, предрассветной — самой густой, самой холодной, самой безнадёжной, какая бывает только перед самым восходом. В покоях королевского медика, в восточном крыле, горел свет. Комната Тэхена, обычно погружённая в целительный полумрак, сейчас была залита тёплым, дрожащим сиянием дюжины свечей, которые он зажёг, даже не задумываясь о том, что масло на исходе, а ночь тянется уже которую неделю без нормального сна. Пахло травами, как всегда, но к привычным ароматам сушёной полыни и мятного масла примешивались и другие, куда более резкие: спирт, которым он обрабатывал инструменты, металлический запах крови, ещё не до конца выветрившийся из складок одежды, и горьковатый дымок прижжённой раны. Чонгук сидел на той самой кушетке, на которой ещё недавно Чимин узнал о своей беременности, и Тэхен, склонившись над ним, зашивал рану на его правом плече. Игла размеренно, почти медитативно погружалась в разорванную плоть, стягивая края раны чёрной шёлковой нитью, и Чонгук сидел молча, не дёргаясь, не шипя от боли, — только желваки на скулах ходили ходуном да пальцы свободной руки сжимали край кушетки так, что дерево поскрипывало. От обезболивающих настоек он отказался наотрез: «Мне нужна ясная голова. Сегодня — особенно». Тэхен только вздохнул и продолжил работать. Чимин сидел на низком табурете у изголовья, закутавшись в чей-то шерстяной плащ — не свой, свой был безнадёжно испорчен кровью и остался в коридоре, — и держал Чонгука за здоровую руку, переплетя их пальцы. Он не говорил ни слова, но молчание это было красноречивее любых слов: оно говорило о том, что он здесь, что он никуда не уйдёт, что он принял правду и не отшатнулся. Время от времени он поднимал глаза на изуродованную половину лица Чонгука, теперь открытую всем, и в его взгляде не было ни отвращения, ни страха — только тревога, нежность и что-то ещё, похожее на тихую, упрямую гордость: смотрите, мол, вот этот человек, он выжил, он здесь, он мой. Чонгук, чувствуя этот взгляд, время от времени сжимал его пальцы в ответ, и уголок его губ — той половины, что могла двигаться, — чуть приподнимался в подобии улыбки. Хосок стоял у двери, скрестив руки на груди и прислонившись спиной к каменной кладке. Поза его была расслабленной, даже ленивой — со стороны можно было подумать, что капитан гвардии просто задремал стоя, — но глаза, тёмные и острые, как обсидиан, не упускали ни одной детали. Он был в полном облачении, несмотря на ночной час: кираса, наручи, меч на поясе. Он лично расставил своих людей по периметру восточного крыла с приказом не пропускать никого, и теперь ждал. Его гвардейцы, верные ему не из страха перед короной, а из уважения к капитану, который никогда не прятался за их спинами и всегда кормил их семьи, когда казна задерживала жалованье, заняли все ключевые посты. Ни один человек герцога не мог подойти к этой комнате ближе чем на сто шагов. Ким Намджун вошёл последним, бесшумно притворив за собой дверь и задёрнув тяжёлую портьеру. Высокий, широкоплечий, с серебряными нитями в тёмных волосах и в очках в тонкой оправе, которые он надевал только когда работал с бумагами, он выглядел так, будто не спал уже которую ночь подряд — и, в общем-то, так оно и было. В одной руке он держал неизменную кожаную папку, набитую документами, в другой — тубу с картами. Одет он был в простой серый камзол без знаков различия, и только внимательный глаз мог заметить, что под левой полой у него спрятан небольшой арбалет. Он окинул комнату быстрым, цепким взглядом — оценил обстановку, пересчитал присутствующих, отметил зашитую рану Чонгука и бледное, но спокойное лицо Чимина, — и, видимо, оставшись доволен увиденным, прошёл к столу, разложил на нём карты, списки и какие-то схемы, испещрённые убористым почерком и стрелками. — Итак, — произнёс он, и голос его — низкий, глубокий, с той особой резонирующей ноткой, которая заставляла людей замолкать и слушать, — прозвучал как удар колокола, — герцог сделал свой ход. Попытка устранить Чонгука сегодня ночью означает, что он больше не боится действовать открыто. Он знает о связи Чимина и Чонгука. Возможно, он уже знает о беременности. Возможно, он подозревает, что Чонгук — не просто шут. Если так, то завтра утром он явится к Королю с формальным обвинением, и тогда нас всех арестуют до заката. — Не успеет, — тихо произнёс Чонгук, не открывая глаз. — Его наёмники мертвы. Хосок? Твои люди убрали тела? — Чисто, — коротко ответил Хосок, и голос его, обычно звонкий и улыбчивый, сейчас звучал непривычно жёстко. — Тела в подземном ходе, до утра их никто не найдёт. Кровь смыли. Мои гвардейцы будут молчать. Но Рейнольд, слуга герцога, — он исчез. Я отправил людей прочесать дворец, но он как сквозь землю провалился. Значит, он уже доложил хозяину, что покушение провалилось. — Значит, у нас есть максимум сутки, — резюмировал Намджун, поправляя очки. — Может, меньше. Герцог не будет ждать, он пойдёт к Королю с тем, что у него есть: слухи, показания слуг, возможно, подкупленные свидетели. Он представит всё как государственную измену. И тогда начнётся охота на ведьм. Он обвёл взглядом собравшихся и задержался на Чимине. Принц сидел, всё так же сжимая руку Чонгука, и слушал молча. Его лицо — бледное, с синевой под глазами, но спокойное, почти безмятежное — выражало сейчас ту особую, кристальную сосредоточенность, которая приходит к людям, прошедшим точку невозврата. Больше никаких колебаний. Никаких сомнений. Только холодная, спокойная решимость. — Чимин, — произнёс Намджун, и голос его смягчился, утратив командирские ноты, — я должен спросить тебя прямо. Ты понимаешь, что это значит? Если мы начнём действовать — а мы начнём, выбора больше нет, — обратной дороги не будет. Мы свергнем твоего брата. Возможно, он погибнет. Ты готов к этому? Чимин поднял глаза на канцлера. В янтарных глазах его, обычно таких капризных и своенравных, сейчас стояла тихая, глубокая печаль — но не было ни тени сомнения. — Мой брат продал меня, как скотину, — сказал он ровным, лишённым эмоций голосом. — Он знал, что герцог жесток. Знал, что меня ждут побои и унижения. Знал — и всё равно подписал договор, потому что ему нужны были деньги на войну. Он ни разу не спросил, чего хочу я. Он ни разу не посмотрел на меня как на человека, а не как на разменную монету. Я не желаю ему смерти. Но я не стану проливать слёзы, если он потеряет трон. — Он сделал паузу и положил свободную ладонь на свой живот, защитным, собственническим жестом. — У меня теперь есть кое-кто поважнее, о ком заботиться. И если для того, чтобы мой ребёнок вырос свободным, а не рабом в золотой клетке, нужно пройти через переворот — я пройду. До конца. В комнате повисла тишина — глубокая, наполненная смыслом. Тэхен, закончив с последним стежком, перекусил нить и отступил на шаг, вытирая руки полотенцем. Хосок, не меняя позы, чуть улыбнулся — уголками губ, почти незаметно, — и в этой улыбке было что-то похожее на гордость. Намджун медленно кивнул, и в его умных, усталых глазах мелькнуло уважение. Чонгук открыл глаза и посмотрел на своего омегу — на своего принца, на мать своего будущего ребёнка, — и в этом взгляде было всё, что он не мог выразить словами. — Тогда слушайте план, — сказал Намджун, склоняясь над картой. — Он дерьмовый, рискованный и имеет примерно один шанс из трёх, но других планов у нас нет. Времени на подготовку — сутки, максимум двое. Он разложил карту — подробный план дворца с обозначением всех входов, выходов, караульных помещений и потайных ходов, — и начал объяснять. Его длинный палец двигался по пергаменту, указывая точки, и голос звучал размеренно, как у лектора, читающего курс стратегии: — Дворец охраняют три сотни гвардейцев. Из них примерно половина лояльна Королю, четверть — герцогу, ещё четверть — нейтральные, которые будут подчиняться тому, кто окажется сильнее на данный момент. У нас есть Хосок и его личная гвардия — это около сорока человек, лучших бойцов, которые пойдут за ним в огонь и в воду. Плюс мои люди в городе — бывшие солдаты старой династии, изгнанники, ремесленники, которые ненавидят нынешний режим. Если мы сумеем открыть ворота, они войдут во дворец и переломят ход событий. — Сигнал к началу — Осенний Совет, который Король назначил на послезавтра, — продолжил он, переходя к схеме тронного зала. — Там будут все: Король, герцог, лорды, командование гвардии. Если мы ударим в этот момент, мы обезглавим сопротивление одним ударом. Тэхен обеспечит «медицинское прикрытие»: в утренний чай Короля и герцога будет добавлена особая настойка. Не яд — Тэхен давал клятву не вредить, и я уважаю это, — а сильное седативное средство, которое лишит их воли и способности сопротивляться на несколько часов. Они будут в сознании, но вялыми, как сонные мухи. К полудню они придут в себя, но к тому моменту всё уже будет кончено. — А что насчёт меня? — спросил Чимин, и в его голосе прорезалась та самая сталь, которую все в этой комнате уже начали узнавать. — Я не собираюсь отсиживаться в подвале, пока вы рискуете жизнями. Намджун переглянулся с Чонгуком — быстрый, многозначительный взгляд, — и ответил: — Твоя роль — самая важная. Ты выйдешь в тронный зал после того, как сопротивление будет подавлено, и обратишься к Совету. Ты — законный принц этой страны. Кровь твоего брата течёт в твоих жилах. Если ты публично поддержешь Чонгука как законного наследника старой династии и объявишь, что твой ребёнок — их общий наследник, это даст нам легитимность. Без тебя мы — просто мятежники. С тобой — мы объединители королевств. Чимин медленно, очень медленно кивнул. Он смотрел на карту, но мысли его были далеко — он представлял себе этот момент: тронный зал, полный людей, испуганные лица лордов, его брат, беспомощный и ошеломлённый, и он сам, с огромным животом, говорящий перед всем двором. Страшно? Да, до дрожи. Но он сделает этр. Ради Чонгука, ради их ребёнка, ради того будущего, в котором омеги не будут товаром, а дети не будут наследовать войны своих отцов. Остаток ночи прошёл в лихорадочных приготовлениях. Намджун и Хосок склонились над картами, прорабатывая каждую деталь: кто где стоит, кто какой пост занимает, кто подаёт сигнал, кто открывает ворота. Их голоса — низкий, рокочущий голос Намджуна и более быстрый, энергичный голос Хосока — переплетались, спорили, соглашались. Тэхен, закончив с раной Чонгука, занялся своими склянками, смешивая ту самую настойку, отмеряя дозы, проверяя концентрацию на запах и цвет. Чимин, обессиленный событиями этой бесконечной ночи, задремал на кушетке, положив голову на колени Чонгука, и тот сидел неподвижно, боясь потревожить его сон, и гладил его по волосам, и смотрел на карту, и слушал Намджуна, и думал о том, что через двое суток всё будет кончено. Так или иначе. А где-то в гостевом крыле герцог Кан мерил шагами свои покои, опрокидывая мебель и швыряя кубки в камин, и его доверенный слуга Рейнольд, только что вернувшийся с докладом о провале покушения, дрожал в углу, ожидая наказания. Герцог был в бешенстве — таком бешенстве, какого Рейнольд не видел за все годы службы. Его план провалился. Шут был жив. Маска разбита, и теперь, возможно, его личность раскрыта. Нужно было действовать немедленно, пока заговорщики не опомнились. — Завтра, — прошипел он, останавливаясь у окна и глядя в темноту, — завтра я пойду к Королю. Прямо с утра. И расскажу ему всё. Всё, что знаю, и даже больше. Если эта грязная шлюха думает, что может безнаказанно носить бастарда от врага короны, — он жестоко ошибся. Я лично прослежу, чтобы этот бастард не увидел свет. И чтобы шут сгнил в темнице. И чтобы Чимин умолял меня о пощаде. А потом, — он оскалился, и в свете камина его лицо было поистине дьявольским, — я женюсь на нём. И запру в самой высокой башне моего замка. И каждый день буду напоминать ему, что это он во всём виноват. Каждый день, до конца его жалкой жизни. Смех его разнёсся под сводами гостевого крыла, как карканье воронья над полем битвы. Но смех этот был преждевременным. Потому что на другом конце дворца, в покоях королевского медика, четверо людей и один ещё не рождённый ребёнок уже готовили ответный удар. И время герцога истекало. --- За окнами, над горами, начинал брезжить рассвет — серый, холодный, обещающий дождь. Первый день последней главы этой истории начался. И никто ещё не знал, чем она закончится.