El Bufón de Porcelana

Утро дня Осеннего Совета выдалось серым и промозглым, будто сама природа решила не притворяться, что сегодня — обычный день. Низкие тучи висели над башнями дворца, цепляясь за флюгера, как грязная вата, и мелкий дождь моросил с рассвета, превращая дорожки сада в чавкающее месиво. В конюшнях лошади беспокоились без причины, прядали ушами и били копытами в стойла, а слуги, пробегая по мокрым переходам, старались не смотреть друг на друга — слишком много лишнего можно было прочитать в глазах. В восточном крыле, в покоях королевского медика, пахло спиртом и сушёными травами, но к этим привычным запахам примешивалось что-то ещё — едкий, химический дух настойки, которую Тэхен смешивал с трёх часов ночи. Он стоял у своего рабочего стола, заставленного тёмными склянками, и вид у него был не слишком героический: волосы растрепались из пучка и липли к вискам, рубаха под мышками потемнела от пота, а пальцы, обычно такие уверенные, чуть подрагивали, когда он отмерял капли в два крошечных флакона. Экстракт валерианы, пустырник, маковое молочко, грибная вытяжка — он бубнил рецепт себе под нос, как молитву, и думал о том, что если он хоть на каплю ошибётся с дозировкой, всё пойдёт не по плану. Не убьёт — он не убивал, принципиально, до идиотизма, — но если Король вырубится прямо во время тоста, а герцог, наоборот, не вырубится вовсе, то весь их великолепный план полетит в бездну. Хосок появился в дверях без стука, но Тэхен уже слышал его шаги — ту самую чуть прихрамывающую поступь — ещё за полкоридора. Капитан был при полном параде: начищенная кираса, перевязь с мечом, плащ с гербом гвардии. Выглядел он как картинка из учебника по военному делу, но Тэхен, знавший его слишком хорошо, заметил то, чего не заметил бы никто другой: под плащом, у пояса, спрятан короткий клинок для ближнего боя, в сапоге — стилет, а улыбка, обычно солнечная и чуть дурашливая, сейчас была натянутой, как тетива перед выстрелом. — Готово? — спросил Хосок. — Готово, — Тэхен протянул ему флакон. Их пальцы соприкоснулись на долю секунды дольше, чем нужно. — Это Королю. Мои люди на кухне уже добавили дозу в чай герцога. У тебя как? — Мои стоят на всех ключевых постах, — Хосок убрал флакон в потайной карман и вдруг, без предупреждения, взял лицо Тэхена в ладони и поцеловал его — коротко, почти грубо, с привкусом невысказанного страха. — Если что-то пойдёт не так... ты уходишь. Слышишь? Не геройствуешь. Берёшь Чимина и уходишь через подземный ход. Я серьёзно, Тэхен. — Я знаю, — Тэхен сжал его запястье. — Но ничего не пойдёт не так. Ты обещал мне танец на нашей свадьбе, забыл? Я не отпущу тебя раньше времени. Хосок фыркнул — не то смешок, не то всхлип, — и вышел. Тэхен остался один и позволил себе ровно пять секунд постоять, прижавшись лбом к холодному камню стены. Пять секунд на то, чтобы почувствовать, как колотится сердце, как дрожат колени, как тошнота подкатывает к горлу. А потом он выпрямился, поправил волосы, взял саквояж и направился к герцогским покоям — с видом лекаря, у которого сегодня обычный утренний обход. Ничего особенного. Просто зайти, проверить самочувствие, добавить в чай пару капель. Рутина. В покоях Чимина было темно и тихо — он не зажёг свечей, просто сидел на краю кровати, одетый в тот самый парадный костюм цвета морской волны с серебряным шитьём, и смотрел в стену. Живот его, уже заметно округлившийся к четвёртому месяцу, упирался в тугой корсаж, и он машинально гладил его, чувствуя под пальцами тепло собственного тела и смутное, едва уловимое биение — не то сердцебиение ребёнка, не то просто пульсация крови, но ему хотелось думать, что это ребёнок подаёт знак. Что он здесь. Что он живой. Что он ждёт. Чонгук сидел рядом, на полу у его ног, как когда-то, в самом начале, когда он был просто шутом и рассказывал истории, чтобы рассмешить капризного принца. Только теперь он был без маски — впервые за всё время, — и Чимин до сих пор не мог привыкнуть к этому зрелищу. Шрам, перечеркнувший правую половину лица, в тусклом утреннем свете казался почти чёрным, и глаз на этой половине чуть слезился от холода, а королевская метка под левым глазом — стилизованный лотос в полумесяце — выглядела так, будто её нарисовали тушью. Чонгук молчал, положив голову на колени Чимина, и его дыхание было ровным и глубоким, но пальцы, сжимавшие край камзола омеги, побелели от напряжения. — Мне страшно, — сказал Чимин в тишину. Чонгук поднял голову и посмотрел на него. В тёмных глазах его, обычно таких непроницаемых, сейчас было что-то обнажённое, почти детское. — Мне тоже, — ответил он. — Я воевал. Я убивал. Я сидел в засадах и ждал смерти. Но так страшно мне не было никогда. Потому что тогда я мог потерять только свою жизнь. А теперь... Он не договорил. Вместо этого он протянул руку и положил ладонь на живот Чимина — туда, где под слоями шёлка, жемчуга и плоти рос их ребёнок. Ладонь была тёплой и немного шершавой, и Чимин накрыл её своей. — Если сегодня всё пойдёт не так, — прошептал он, — если нас схватят... обещай мне кое-что. Не дай герцогу забрать меня живым. Я не хочу жить запертым в его замке. Лучше смерть. Быстрая. Я серьёзно, Чонгук. Чонгук сжал челюсти так, что желваки проступили даже на изуродованной стороне лица. Он долго молчал, а потом кивнул — коротко, резко, как будто отрубил что-то. — Обещаю. Но я сделаю всё, чтобы до этого не дошло. Всё. Они просидели так ещё несколько минут — просто держась друг за друга в темноте, — а потом где-то вдалеке пробили часы, и Чимин поднялся, одёрнул камзол и заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла кривой и не слишком убедительной, но это была хотя бы попытка. — Пора. Осенний Совет начался ровно в десять утра, но ещё до того, как лорды расселись за дубовым столом, в воздухе висело что-то неправильное. Слишком тихо. Слишком напряжённо. Слуги, разносившие кубки с подогретым вином, двигались как-то дёргано, избегая смотреть на гвардейцев, а сами гвардейцы — те, что стояли у дверей, — были не из обычного состава. Это были люди Хосока, проверенные, лично отобранные, и любой, кто хоть немного разбирался в дворцовой жизни, мог заметить, что капитана сегодня сопровождает не обычный эскорт, а совсем другие лица. Король, как всегда по утрам, выглядел помятым и недовольным — он не любил рано вставать, и Совет, назначенный на столь ранний час, был для него личным оскорблением. Он восседал во главе стола, на своём троне, и капризно кривил губы, пока слуга подливал ему вина в любимый серебряный кубок — тот самый, что подарила покойная мать. Герцог сидел по правую руку, прямой как палка, и его холодные серые глаза обегали зал в поисках шута. Он ещё не знал, что наёмники, посланные прошлой ночью, лежат в подземном ходе с перерезанными глотками. Он ждал новостей и раздражался, что Рейнольд, его верный шпион, куда-то запропастился. Перед ним дымилась чашка с чаем — он не пил вина по утрам, — и пар от неё поднимался тонкой струйкой, пахнущей травами. Ким Намджун, сидевший чуть поодаль, с краю, выглядел как обычно: очки в тонкой оправе, непроницаемое лицо, папка с бумагами. Никто не замечал, что пальцы его, лежащие поверх папки, чуть подрагивают, а под левой полой камзола спрятан маленький арбалет. Тэхен, сидевший ещё дальше, среди секретарей и лекарей, вообще не поднимал глаз — он смотрел на герцога и считал про себя. Раз, два, три... сейчас. Герцог сделал первый глоток чая. Ещё один. Король поднёс кубок к губам и выпил, поморщившись — вино показалось ему чуть горьковатым, но он списал это на усталость. Первые минуты ничего не происходило. Король начал говорить — что-то о налогах, о северной границе, о необходимости срочно пополнить казну, — но постепенно его речь замедлилась, слова начали налезать друг на друга, он запнулся на полуслове и уставился на кубок так, будто видел его впервые. Герцог тоже изменился в лице: вечная презрительная усмешка сползла, челюсть отвисла, глаза стали мутными и бессмысленными. Он попытался встать, опираясь о стол, но руки не слушались, и он рухнул обратно в кресло, опрокинув чашку. Чай растёкся по зелёному сукну тёмной лужей. — Что... — пробормотал кто-то из лордов. — Что происходит? Ваше Величество? Ваша Светлость? И тогда двери распахнулись. Чонгук вошёл без театральных эффектов — просто отворил створку и шагнул внутрь, и его шаги гулко отдавались в наступившей тишине. На нём был не шутовской камзол, а чёрный военный мундир — тот самый, который он носил когда-то, в другой жизни, и который Намджун хранил все эти пятнадцать лет. Мундир был чуть тесноват в плечах, и шрам на лице — открытый, ничем не прикрытый — бросался в глаза сразу, как пощёчина. За ним, рассыпаясь по периметру зала, входили люди Хосока с обнажёнными мечами, и сам Хосок шёл рядом, на полшага позади, и его лицо было таким, каким его никто не видел раньше: жёстким, сосредоточенным, без тени улыбки. — Советую всем оставаться на местах, — произнёс Хосок громко, и его звонкий голос, обычно такой весёлый, сейчас резал воздух, как клинок. — Двери заблокированы. Гвардия подчиняется мне. Никто не пострадает, если не будет делать глупостей. Лорды замерли. Кто-то вскочил, но тут же сел обратно под взглядом ближайшего гвардейца. Кто-то прижал руку к груди, где под камзолом угадывался спрятанный пистоль. Кто-то просто открыл рот и закрыл его, как выброшенная на берег рыба. Король смотрел на всё это мутными глазами и пытался что-то сказать, но язык его не слушался. Герцог же, несмотря на действие настойки, нашёл в себе силы зарычать — низко, утробно, по-звериному: — Это... мятеж... ты... шут... ты никто... ты... Чонгук остановился в центре зала и обвёл взглядом собравшихся. Он не кричал. Не обличал. Он говорил тихо, почти буднично, и от этого его слова звучали весомее любого грома: — Моё имя — Чон Чонгук. Пятнадцать лет назад Король, которого вы знаете, приказал вырезать мою семью. Моего отца. Мою мать. Моих сестёр. Меня пытали в подвалах этого дворца, а потом бросили умирать. Я выжил. И я вернулся. Не мстить — мстить уже поздно, мёртвых не вернёшь. Я вернулся за тем, что принадлежит мне по праву. За троном. За справедливостью. За будущим, в котором дети не расплачиваются за грехи отцов. По залу прокатился ропот — сначала тихий, потом громче. Кто-то из старых лордов, помнивших старую династию, вгляделся в его лицо, в метку под глазом, и ахнул, узнав. Кто-то, наоборот, затряс головой и забормотал: «Самозванец... не может быть... это ложь...» Но никто не двинулся с места. Никто не попытался напасть. Все ждали — ждали, что будет дальше, как зрители в театре, где пьеса вдруг пошла не по сценарию. И тогда герцог, видя, что власть ускользает, как песок сквозь пальцы, совершил последнюю, отчаянную ошибку. Собрав остатки сил — настойка ещё не действовала в полную мощь, Тэхен где-то промахнулся с дозой, — он рванул из-за пояса кинжал и бросился на Чонгука. Это был бросок смертника, неловкий, тяжёлый, с захлёбывающимся хрипом вместо боевого клича. Он не добежал и трёх шагов. Чонгук даже не сделал шага навстречу — просто пропустил его мимо, развернулся и одним движением, быстрым и скупым, как удар хлыста, вонзил клинок ему в грудь. Герцог покачнулся, посмотрел вниз, на торчащую из груди сталь, с выражением почти комического изумления — как человек, который всю жизнь был хищником и не ожидал, что однажды станет добычей, — и рухнул лицом в пол. Кровь растеклась по мраморным плитам, смешиваясь с пролитым чаем, и в зале запахло мокрым железом. На несколько секунд воцарилась абсолютная, звенящая тишина. А потом кто-то — кажется, один из младших секретарей — тонко, истерично закричал, и этот крик разбил оцепенение. Лорды загомонили, кто-то рванулся к выходу и был остановлен гвардейцами, кто-то начал молиться, кто-то просто закрыл лицо руками. И в этот хаос, в этот шум и панику, вошёл Чимин. Он шёл медленно — не потому что хотел произвести впечатление, а потому что на четвёртом месяце беременности быстрая ходьба давалась ему с трудом, — и его появление было настолько неожиданным, что шум начал стихать сам собой. Принц, которого все привыкли видеть либо капризным, либо надменным, либо отсутствующим, шёл через тронный зал с высоко поднятой головой и спокойным, почти отстранённым выражением лица. На нём был всё тот же костюм цвета морской волны, но теперь он не пытался скрывать живот — наоборот, положил на него ладонь, демонстрируя всем, кто ещё сомневался: да, я беременный. Да, это правда. Он остановился рядом с Чонгуком, бок о бок с ним, и аккуратно, почти брезгливо, перешагнул через лужу крови, натекшую от тела герцога. А потом обвёл взглядом Совет и заговорил. Голос его был негромким, но в наступившей тишине его слышали все: — Меня зовут Пак Чимин. Мой брат продал меня герцогу за деньги и союзы. Мой брат знал, что я не хочу этого. Мой брат знал, что герцог жесток, и ему было всё равно. — Он перевёл дыхание, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на старую, застарелую боль. — Я не собираюсь оправдываться перед вами. Я просто скажу: этот человек, — он взял Чонгука за руку, переплетя их пальцы на виду у всех, — отец моего ребёнка. Он не враг нашего королевства. Он — его будущее. И я предлагаю вам выбор. Вы можете бороться, и тогда будет война, в которой погибнут ваши дети, ваши братья, ваши люди. А можете согласиться, и тогда мы объединим два королевства без единой капли крови. Я не пришёл просить. Я пришёл сказать, как будет. Он замолчал. В зале было так тихо, что слышно было, как муха бьётся о стекло где-то у витража. Лорды переглядывались. Кто-то — старый барон с седой бородой и умными, выцветшими глазами — медленно встал и поклонился. За ним — второй. Третий. Не все. Не половина. Но те, кто встал, встали осознанно, глядя не на Короля, а на странную пару в центре зала: на изуродованного принца старой династии и на беременного омегу, который только что, без оружия, без армии, без криков, перевернул их мир с ног на голову. Хосок, стоявший у дверей, выдохнул и позволил себе расслабить плечи — самую малость. Тэхен, в своём дальнем углу, уткнулся лицом в ладони и то ли смеялся, то ли плакал. Намджун поправил очки и что-то быстро записывал в свою папку — он уже думал о том, что будет завтра. А Чонгук смотрел на Чимина — на своего принца, на мать своего ребёнка, на человека, который только что сделал то, чего не смог бы ни один генерал, — и в его глазах, впервые за пятнадцать лет, стояли слёзы. — Я же говорил, — прошептал Чимин одними губами, не разжимая зубов, потому что улыбаться на публику всё ещё было страшно. — Лилии бывают ядовитыми. Чонгук не ответил. Он просто сжал его руку и не отпускал. —— Герцог был мёртв, Король сидел в цепях в собственной темнице — той самой, где пятнадцать лет назад пытали десятилетнего наследника династии Чон, — и это была, пожалуй, самая изящная ирония во всей этой долгой, грязной истории, но никто из победителей не находил в себе сил посмеяться над ней. Тело герцога унесли ещё до полудня, но кровь на мраморном полу тронного зала осталась — тёмное, бурое пятно, которое слуги безуспешно пытались оттереть песком и уксусом всю вторую половину дня, и запах стоял такой, что пришлось открыть все окна, несмотря на дождь. Дождь, кстати, так и не прекратился — он моросил с утра, то усиливаясь, то затихая, и холодная сырость пробиралась во все щели, заставляя людей кутаться в плащи и ворчать. Хосок, не спавший уже вторые сутки, командовал зачисткой дворца. Это была нудная, муторная работа без капли героизма: проверить все помещения, переписать сторонников герцога, разоружить тех, кто мог представлять угрозу, опечатать казну, выставить караулы, принять доклады от патрулей. Его голос, обычно звонкий и весёлый, охрип до шёпота, и к вечеру он общался с подчинёнными преимущественно жестами. Тэхен, сам едва державшийся на ногах после бессонной ночи, притащил ему кружку горячего имбирного отвара и заставил выпить, буквально влив в глотку, пока Хосок слабо отбивался и бормотал что-то про «некогда, Тэхен, у меня ещё три поста не проверены». — Три поста подождут, — отрезал Тэхен, и в его голосе прорезалась та самая непреклонная лекарева сталь, которой он обычно пользовался с особо упрямыми пациентами. — А ты — нет. Если ты свалишься, у нас не будет капитана гвардии. Если у нас не будет капитана гвардии, порядок в столице накроется медным тазом. Пей. Хосок выпил, поморщился — имбирь был слишком жгучим, — и на пару секунд прикрыл глаза, просто наслаждаясь тем, что можно постоять на месте и никуда не бежать. Тэхен смотрел на него, и в груди у него разливалось то самое тепло, которое он научился распознавать ещё три года назад: смесь нежности, тревоги и тихого, собственнического удовлетворения от того, что этот человек — его. Никто во дворце не знал об этом, кроме Чимина и Чонгука, но Тэхену было плевать на огласку. Он устал прятаться. Может быть, теперь, когда старый режим рухнул, им больше не придётся скрываться. — Когда всё уляжется, — сказал он тихо, поправляя воротник на кирасе Хосока, хотя тот и так сидел идеально, — мы поженимся. Официально. С церемонией, с гостями, с дурацкими цветами, которые ты так любишь. Я больше не хочу делать вид, что мы просто коллеги. Хосок открыл глаза и посмотрел на него долгим, усталым, но тёплым взглядом. — Идёт, — сказал он. — Но цветы буду выбирать я. Ты в прошлый раз притащил какую-то полынь, от которой я чихал три дня. — Это была не полынь, это была пижма, и она очень полезна для... — Тэхен. — Ладно. Сам выберешь. Чонгук и Чимин тем временем сидели в малой гостиной, смежной с опустевшим тронным залом, и пытались осознать, что только что произошло. Чимин полулежал на диване, подложив под спину подушки — спина ныла после долгого стояния и нервного напряжения, — и рассеянно тёр поясницу, пока Чонгук мерил шагами комнату. Он ходил от окна к двери и обратно, как зверь в клетке, и его лицо — открытое, без маски, — выражало сложную смесь эмоций, в которой облегчение мешалось с тревогой, а торжество — с какой-то глухой, застарелой печалью. Он ждал этого дня пятнадцать лет. Он представлял его тысячи раз. Но в его представлениях всё заканчивалось либо его смертью, либо коронацией. Он не думал о том, что будет после. Что придётся не просто отомстить, а управлять. Договариваться. Строить. — Мы даже не обсудили, кто будет править, — сказал он вдруг, останавливаясь посреди комнаты. Чимин поднял на него глаза. Он выглядел усталым до предела — лицо бледное, под глазами залегли тени, — но взгляд был ясным и сосредоточенным. — В смысле? Ты — наследный принц старой династии. Ты сверг узурпатора. Трон — твой. Разве нет? — Формально — да, — Чонгук потёр переносицу. Этот жест он явно перенял у Намджуна. — Но есть нюанс. Я — враг. Да, да, я знаю, что я законный наследник, но для половины этих лордов, что сидели в зале, я — чужак, который пришёл с армией и убил их короля. Ну, не убил, но сверг. А ты — их принц. Кровь от крови. Если ты объявишь себя правителем, у них будет меньше поводов для бунта. А я... я могу быть консортом. Или регентом. Или кем угодно, лишь бы ты был в безопасности. Чимин смотрел на него несколько секунд, а потом вдруг фыркнул — не весело, скорее устало-иронично: — Ты хочешь, чтобы я, омега на четвёртом месяце беременности, с больной спиной и токсикозом по утрам, управлял страной? Серьёзно? Я даже с придворными дамами не всегда мог справиться, а ты хочешь посадить меня на трон? — Ты справился с целым Советом час назад, — напомнил Чонгук. — Это было другое. Это был... момент. Адреналин. Я не смогу так каждый день. — Чимин вздохнул и сел прямее, морщась от боли в пояснице. — Слушай. Я понимаю, что ты пытаешься быть благородным. Но я не хочу править. Я никогда этого не хотел. Я хочу рисовать. Хочу растить нашего ребёнка. Хочу, чтобы у него было нормальное детство, а не это вот всё, — он обвёл рукой комнату, дворец, королевство в целом. — А ты... ты готовился к этому пятнадцать лет. Намджун учил тебя управлению, стратегии, дипломатии. Ты знаешь, как командовать армией. Ты знаешь, о чём молчат лорды и о чём кричат крестьяне. Ты будешь хорошим королём. Я — не уверен, что буду хорошим. Я слишком... — он замялся, подбирая слово, — ...эмоциональный. Чонгук открыл рот, чтобы возразить, но в дверь постучали, и в комнату вошёл Намджун. Он выглядел так, будто постарел лет на пять за последние сутки, но в его глазах горел тот самый огонь, который всегда появлялся, когда он находил решение, казавшееся безвыходным. — Простите, что прерываю, — сказал он, кивая обоим. — Но у меня есть предложение. И, кажется, оно устроит всех. Он разложил на столе какую-то схему — он вечно таскал с собой схемы, списки и диаграммы, — и пустился в объяснения. Идея была проста и гениальна одновременно, как всё, что придумывал Намджун. Они заключают династический брак — официальный, публичный, с церемонией. Чонгук становится королём, потому что он — законный наследник старой династии и именно он сверг узурпатора. Чимин становится королём-консортом — не просто супругом, а равным по титулу, с правом голоса в Совете и правом вето на военные решения. Формально они правят вдвоём. Фактически — Чонгук берёт на себя армию, внешнюю политику и безопасность, а Чимин — внутренние дела, культуру, образование и всё, что касается омег, которое при старом режиме не считалось важным. Их ребёнок, независимо от пола и вторичного пола, становится наследником обоих королевств. — Это не идеальное решение, — признал Намджун, поправляя очки. — Но оно даёт нам легитимность в глазах обеих сторон. Сторонники старой династии увидят, что Чонгук — не узурпатор, а восстановитель справедливости. Сторонники нынешней увидят, что Чимин не отстранён, а наоборот — возвышен. А для всех остальных — они увидят историю. Историю любви, которая объединила два королевства. Это, знаете ли, неплохой пиар. Люди любят красивые истории. Чимин и Чонгук переглянулись. Потом Чимин пожал плечами — жест, который он перенял у Чонгука, сам того не замечая: — Ну... я, в общем-то, и так собирался выходить за него замуж. Так что я не против. Чонгук посмотрел на него — на своего принца, на мать своего ребёнка, на человека, который час назад голыми руками, без оружия, переломил ход истории, — и улыбнулся. Первая настоящая, не кривая, не горькая улыбка за много-много лет. Она странно смотрелась на его изуродованном лице — рубцы мешали мышцам двигаться как надо, и улыбка получилась чуть перекошенной, — но Чимину она показалась самой прекрасной вещью в мире. — Значит, решено, — сказал Чонгук. — Но свадьбу — после того, как родится ребёнок. Я не хочу, чтобы ты нервничал и переутомлялся. — Свадьбу — после родов, — согласился Чимин. — Но коронацию — как можно скорее. Чем быстрее мы закрепим власть, тем меньше шансов, что кто-то попытается всё испортить. — Вот этому, — Намджун постучал пальцем по своей схеме, — я учил его пять лет. А он взял и сам додумался. Чимин показал ему язык. Это было не слишком по-королевски, но плевать. Ночь после переворота опустилась на дворец, как тяжёлое одеяло, и вместе с ней пришла тишина — не та напряжённая, предгрозовая тишина, что висела в воздухе последние недели, а другая, глубокая, почти мирная, нарушаемая только шагами патрулей да приглушённым шёпотом в коридорах. Чимин и Чонгук впервые за много месяцев ночевали вместе, не прячась, не запирая дверей, не вздрагивая от каждого шороха. Они лежали на огромной королевской кровати, которую Чимин помнил с детства — когда-то в ней спали его родители, — и Чонгук, обнимая его сзади, положил руку на живот и замер, прислушиваясь к чему-то, чего ещё не мог услышать. — Я всё ещё не верю, — прошептал он в темноту. — Что всё получилось. Что мы живы. Что герцог мёртв, а не мы. — Привыкай, — сонно отозвался Чимин, прижимаясь спиной к его груди. — У нас теперь другая жизнь. Скучная. С заседаниями Совета, с бюджетными комитетами и скандалами из-за налогов. Мечта, а не жизнь. — Звучит ужасно. — Ага. Но знаешь что? — Чимин повернулся в его объятиях и заглянул в глаза. — Я согласен на всё это. На скуку, на налоги, на лордов-зануд. Лишь бы ты был рядом. Лишь бы наш ребёнок вырос в мире. Остальное — ерунда. Чонгук поцеловал его — нежно, медленно, без спешки, которую диктовали украденные минуты в подвалах и оранжереях, — и они заснули, сплетённые в клубок, пока дождь барабанил по стёклам, а где-то далеко, в Нижнем городе, люди, ещё не знавшие о перевороте, гадали, что принесёт им завтрашний день. Где-то в темнице, в камере, где когда-то держали десятилетнего мальчика, низложенный Король сидел на жёсткой скамье и смотрел в стену. Ему оставили свечу — не из милосердия, а по распоряжению Намджуна, который считал, что сходить с ума в темноте пленник не должен, это непродуктивно, — и в её неровном свете его лицо казалось старым, обвисшим, жалким. Он не кричал, не требовал стражу, не угрожал. Он просто сидел и думал. О брате, которого он продал. О шуте, который оказался принцем. О герцоге, который лежал сейчас где-то в леднике, ожидая погребения. И о том, что за всё время, что он просидел здесь, никто — ни один лорд, ни один слуга, ни один гвардеец — не попытался его освободить. Это значило, что он проиграл. Не битву — войну. Проиграл давно, ещё до того, как шут появился во дворце. Проиграл в тот момент, когда решил, что власть важнее семьи, а деньги важнее справедливости. Он опустил голову и заплакал. Но этого никто не видел. Наверху, в королевской спальне, Чимин спал, уткнувшись лицом в плечо Чонгука, и ему снился храм Старых Богов. Только теперь он был не разрушенным, а целым — с высоким куполом, увитым цветущим плющом, с алтарём из чёрного мрамора, на котором лежали не руны, а имена. Их имена. И имя их ребёнка. И во сне он улыбался.