Цена короны

      В детской пахло пылью, нагретой солнцем, и воском, которым натирали полы. Тяжелые шторы были раздвинуты, и в высокие окна лился свет — тот самый, королевский, золотой свет Королевской Гавани, который делал даже обычную пыль торжественной. Эйрис Таргариен сидел на подоконнике, свесив одну ногу, и смотрел на сестру так, как кот смотрит на птицу за стеклом: сыто, терпеливо и с уверенностью, что никуда она не денется. Он уже знал, что мир вертится вокруг него. Пока что это было правдой. Рейла сидела на сундуке у противоположной стены, сжимая в пальцах маленькую игрушку: вышитого дракона из серого бархата, с выцветшими от времени крыльями. Принцесса не смотрела на брата. Она смотрела в окно, туда, где над крышами замка кружили чайки, и думала о том, каково это улететь с ними.       — Обязательно так смотреть на меня? — спросила девочка, не поворачивая головы. Голос у неё был спокойный, почти ленивый.       Эйрис усмехнулся. Принц любил, когда сестра делала вид, что ей всё равно. Это всегда заканчивалось одинаково — она всё равно поворачивалась, потому что не могла не ответить.       — Мне нельзя посмотреть на сестру? — спросил он, и в голосе его слышалась та самая ехидная, мягкая насмешка, которую принцы впитывают с молоком матери.       Эйрис знал, что она его слышит, знал, что она его видит даже тогда, когда смотрит в окно. В углу комнаты две служанки возились с кувшинами — переливали воду, гремели медью, но делали это так тихо, словно боялись нарушить что-то важное. Они не поднимали глаз. При дворе быстро учили: королевские дети — это не те, на кого смотрят, если тебя не спросили. Рейла наконец повернула голову. Её лицо было точёным, как у всех Таргариенов, высокие скулы, бледная кожа, длинные серебряные волосы, которые служанки заплели в косу, но несколько прядей уже выбились и падали на щёки. Принцесса закатила глаза. Это был жест, который она освоила в совершенстве. Он означал: «ты невыносим», «я знаю, что ты ждёшь реакции», и «я всё равно тебя люблю, даже если ты придурок». Всё сразу. Она открыла рот, чтобы ответить, но дверь в детскую отворилась раньше, чем она успела.       — Дети, вы здесь. Это хорошо.       Шейра Таргариен, принцесса Вестероса, вошла в комнату с лёгким шорохом юбок и уверенностью, что её появление не нуждается в объяснениях. Её волосы, такие же белые, как у детей. Она была красива той холодной, строгой красотой, которую Таргариены считали своим наследием.       — Пойдёмте со мной, — сказала она, и в её голосе не было вопроса.       Эйрис спрыгнул с подоконника первым. Он двигался легко, с той кошачьей грацией, которая уже начинала превращаться в мужскую. Рейла встала медленнее, сунула игрушечного дракона за пояс платья и, подойдя к матери, привычно взяла её за руку. Ладонь её была прохладной и сухой. Они пошли по коридорам Красного замка. Шейра не говорила, куда ведёт их, и дети не спрашивали. Они знали: когда матушка говорит «пойдёмте со мной», вопросы задают позже, если вообще задают.       Вели они их к кабинету короля. Комната, куда их привели, была меньше тронного зала, но не менее внушительной. Тяжёлое резное кресло, карты на стенах, запах старого дерева и чернил. У окна стоял Эйгон Пятый, нынешний король, — уже немолодой, с лицом, изрезанным морщинами, но с глазами, которые всё ещё смотрели остро. Рядом с ним, выпрямившись как струна, стоял их отец — принц Джейхейрис. Дети поклонились. Это был правильный, выверенный поклон — не слишком глубокий, но уважительный.       — Доброе утро, Ваша Светлость, — сказали они почти в унисон. Рейла чуть запоздала, Эйрис чуть опередил.       Король Эйгон посмотрел на них и рассмеялся. Это был не громкий, не придворный смех. Это был смех деда, который смотрит на внуков и на миг забывает о короне. Он махнул рукой в сторону дивана, стоявшего у стены.       — Садитесь на диван, — сказал он, и дети сели.       Эйрис опустился на мягкие подушки с достоинством человека, который считает, что достоинство у него в крови. Рейла села рядом, но её ноги в кожаных туфельках не доставали до пола. Она слегка болтала ими — сначала машинально, потом заметив, что делает это, и не переставая. Она чувствовала себя маленькой в этом большом кабинете. Эйрис заметил. Краем глаза, но заметил. Уголок его губ дёрнулся в усмешке — не злой, но такой, от которой хотелось его толкнуть. Рейла не толкнула. Рядом с королём не толкаются. Джейхейрис, их отец, сделал шаг вперёд. Он был моложе Эйгона, но лицо его уже носило ту самую серьёзность, которую Таргариены надевают вместе с короной, даже если корона ещё не на голове. Он подошёл к детям, упёр руки в бока и посмотрел на них так, что даже Эйрис перестал улыбаться.       — Мы решили, — сказал он чётко, разделяя каждое слово, — что вы поженитесь.       Тишина в кабинете стала густой, как мёд. Рейла и Эйрис переглянулись. В её взгляде мелькнуло что-то быстрое — удивление? испуг? — а потом её лицо скривилось. Верхняя губа приподнялась, обнажая зубы, в немом: «С тобой?» Это было не возмущение, не протест. Это было то, как девочка принимает новость, которую не выбирала, — с гримасой, которая должна была выглядеть взрослой, но выглядела детской. Эйрис смотрел на неё. Его лицо не дрогнуло, но в глазах появилось что-то — не торжество, нет, скорее… удовлетворение. Как у кота, который знает, что птица всё-таки никуда не денется. Он молчал, не спорил. Он уже понимал, что этот брак — его право. Король Эйгон смотрел на них из-за стола, и в его взгляде было что-то, чего дети не могли прочитать. Усталость. Горечь. Надежду. Он видел в них не просто внуков. Он видел пророчество, которое преследовало его всю жизнь.       — Вы — Таргариены, — тихо сказал он, словно объясняя что-то, что должно быть понятно без слов. — Кровь дракона не смешивают с кровью тех, кто приходит к нам с мечом.       Джейхейрис кивнул, но ничего не добавил. Шейра стояла у окна, сложив руки на животе, и её лицо ничего не выражало. Рейла перестала болтать ногами. Она посмотрела на игрушечного дракона, выглядывающего из-за пояса, и вдруг крепче сжала его. Потом перевела взгляд на брата, на его снисходительное, довольное лицо, и почувствовала, как внутри что-то сжалось — не страх, не гнев, а что-то другое, чему она ещё не знала названия. Принцесса ещё не знала, что это называется: «выбора не будет».       — Можете идти, — сказал Эйгон, и голос его вдруг стал усталым. — Завтра занятия у мейстера начнутся раньше.       Дети встали. Поклонились. Выходя из кабинета, Рейла обернулась. Король смотрел не на неё. Он смотрел на карту, расстеленную на столе, на которой Вестерос лежал как на ладони — зелёный, синий, расколотый на королевства. Тяжелая дверь за ними закрылась с глухим, окончательным звуком, и коридор сразу стал шире, светлее, словно из темноты пророчеств они шагнули обратно в обычный мир. Рейла остановилась. Посмотрела на брата. Он смотрел на неё, как всегда, как будто знал что-то, чего не знала она.       — Как-то очень… коротко нам сообщили, — тихо сказала она. В голосе её не было обиды, скорее растерянность. Она ожидала чего-то другого. Слёз? Споров? Торжественного объявления? Вместо этого: диван, отец с руками в бока, и дедушка, который смотрел на карту так, словно их с Эйрисом на ней вообще не было.       — Проинформировали нас, — поправил Эйрис. Принц говорил медленно, с удовольствием растягивая слова, как человек, который наслаждается собственной мудростью. — Дали понять, что всё решено. Дальше только жить с этим.       Рейла подняла бровь. Это был жест, который она переняла у матери, и выходило у него неплохо — даже сейчас в нём чувствовалась будущая королевская холодность.       — И это всё? — спросила она. В голосе прорезалось недовольство, детское, искреннее, без той игры, которую уже освоил её брат. Она хотела, чтобы он сказал что-то другое. Чтобы он сказал: «мы поговорим с отцом», или «это ещё не решено», или хотя бы «я тоже не хочу». Вместо этого он улыбнулся.       — А ты хочешь чего-то ещё? — спросил брат, и в голосе его была та самая мягкая насмешка, которая выводила её из себя. — Самое время.       Он протянул руку. Медленно, не спеша, как будто имел на это полное право. Пальцы его уже почти коснулись её волос, тех самых серебряных прядей, которые выбились из косы и падали на плечи. Рейла отклонилась: корпус назад, голова назад, словно её ударило ветром. Со стороны это, должно быть, выглядело смешно: принцесса, которая шарахается от собственного брата, как от змеи. В конце коридора один из стражников кашлянул в кулак или ему показалось?       — Мне пора, — быстро сказала принцесса, развернулась и пошла.       Быстрым шагом, почти бегом, но не бегом, принцессы не бегают по коридорам Красного замка. Она сжимала в руке игрушечного дракона так сильно, что бархат начал намокать от пота. Девочка не обернулась, знала, что он смотрит. Эйрис проводил её взглядом до поворота, потом поднял глаза к потолку, где каменные драконы сплетались в затейливую резьбу, и улыбнулся довольно, сыто, по-кошачьи. У них впереди целая жизнь, и он знал, что эта жизнь его.       Детская, куда Рейла вбежала (нет, вошла — принцессы входят), встретила её привычным запахом воска и старого дерева. Те же шторы, то же солнце в окнах. В углу всё ещё возились служанки — переставляли кувшины, складывали вышитые салфетки, делали вид, что ничего не случилось или что они ничего не знают. При дворе эти две вещи часто были одним и тем же. Рейла остановилась на пороге, перевела дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, и она никак не могла понять — от быстрой ходьбы или от того, как близко были пальцы брата.       — У меня урок вязания должен быть скоро, — сказала принцесса. Голос вышел жёстче, чем она хотела, и она попыталась его смягчить, но получилось только суше. — Хочу на улице урок провести.       Служанки поклонились. Одна из них, та, что помоложе, с круглым лицом и быстрыми глазами, шагнула вперёд.       — Я провожу вас, принцесса, — сказала она, и в её голосе не было вопроса.       Вторая уже выходила за дверь, предупредить учителя, чтобы его привели в сад, а не сюда. Всё было отточено, как танец. При дворе детей не просто растили — их сопровождали. Каждый шаг, каждый выход из покоев, каждый взгляд на солнце. Стражи в коридорах давно стали частью пейзажа, как стены или окна. Рейла почти не замечала их. Почти.       Они спустились вниз. Красный замок жил своей обычной жизнью: где-то далеко слышались голоса, лязг металла с тренировочного двора, крики чаек за стенами, но в саду было тихо. Здесь, среди подстриженных кустов и редких, выживающих среди камней деревьев, воздух казался чище, а время медленнее. Беседка стояла в дальнем конце сада, увитая плющом, с каменной скамьёй, на которой успело выцвести солнце. Рейла села, положила игрушечного дракона рядом осторожно, как живое существо. Потом посмотрела на свои руки. На них ничего не было написано. Только кожа, бледная, с голубоватыми прожилками, — руки Таргариена. Служанка и страж остались на дорожке, в нескольких шагах. Достаточно близко, чтобы видеть, достаточно далеко, чтобы не слышать. Рейла сидела в беседке одна, и это было самое одинокое место во всём замке — потому что даже здесь, в тишине, за ней следили. Учительница появилась через несколько минут: женщина средних лет, с руками, испачканными краской, и корзиной, полной мотков шерсти, спиц, пялец. Она поклонилась, села рядом, разложила всё на скамье, и только потом подняла глаза.       — Сегодня, Ваше Высочество, мы будем осваивать новый шов. Ваша прошлая работа была...       Женщина говорила что-то ещё про терпение, про натяжение нити, про то, как важно, чтобы каждый стежок ложился ровно. Рейла слушала вполуха. Она взяла спицы, взяла нить серую, цвета камня, и начала выводить узор. Пальцы двигались сами. Они помнили то, что голова отказывалась запоминать. Рейла смотрела на свою работу, но видела перед собой другое: кабинет деда, карту на столе, отца с руками в бока и брата. Его улыбку. Его пальцы, тянущиеся к её волосам.       — Вы не держите, Ваше Высочество, — мягко сказала учительница. — Нить должна идти свободно, но не висеть.       Рейла посмотрела на свои руки. Она сжимала спицы так, что косточки побелели. Медленно, с усилием разжала пальцы.       — Я задумалась, — сказала принцесса.       — Это бывает, — учительница улыбнулась, поправила сползшую нить, и её руки, спокойные и уверенные, на мгновение легли поверх рук принцессы. — Важно не затягивать слишком сильно. Если стежок слишком тугой, ткань перекашивается, и всё, что вы вложили в работу, теряет смысл. Лучше ослабить немного, чем порвать.       Рейла кивнула. Посмотрела на игрушечного дракона, который сидел на краю скамьи, прислонённый к каменной резьбе, и смотрел на неё выцветшими глазами-бусинами.       — Я знаю, — тихо сказала девочка. И сама не поняла — о вязании или о чём-то другом.       В саду было тихо. Солнце медленно ползло по небу, и тени от плюща ложились на её руки, на нить, на серый узор, который она плела, стараясь не затягивать слишком сильно.