Осколок грязной крови

Декабрь. Том начал учить её Окклеменции. Летиция согласилась не потому, что доверяла ему. А потому, что хотела научиться защищаться. От него в том числе. Каждый вторник и четверг они встречались в Выручай-комнате, которая превращалась в тихую гостиную с камином. — Окклеменция — это не стена, — объяснял Том, сидя напротив неё в кресле. — Это река. Ты направляешь мысли в другое русло, не даёшь им касаться тебя. — Звучит как «не чувствуй», — буркнула Летиция. — Именно. Ты слишком много чувствуешь. Это твоя слабость. — Это моя сила, — возразила она. — Сила, которая заставляет тебя плакать по ночам? — Том приподнял бровь. — Сила, из-за которой ты не можешь спать, потому что слышишь чужие мысли? Это не сила, Летиция. Это болезнь. Я научу тебя лечить её. Первые три урока она терпела его вторжения в свой разум. Каждый раз, когда он произносил «Легилименс», она чувствовала, как его сознание — холодное, скользкое, как змея — проникает в её мысли, вытаскивая наружу самые постыдные секреты. — Ты хочешь, чтобы тебя любили, — говорил он, читая её память. — Но ты боишься, что любовь — это ловушка. Твоя мать умерла от любви к отцу. Ты не хочешь повторить её судьбу. — Убери из головы, — шипела она, сжимая подлокотники кресла. — Ты думаешь обо мне каждую ночь. — Том улыбался. — Ты представляешь, как я целую тебя. Как я прикасаюсь к твоей шее. Как я… — Прекрати! Она вскочила, выхватила палочку и направила на него. — Агуаменти! Струя воды ударила Тому в лицо. Он не уклонился. Только вытер лицо рукавом мантии и спокойно сказал: — Хорошая реакция. Но медленная. Ты думала целую секунду, прежде чем наложить заклинание. За секунду я мог бы убить тебя трижды. — Ты не убьёшь меня, — выдохнула Летиция. — Я тебе нужна. — Ты права. — Он встал и подошёл к ней. — Ты нужна мне живой. Поэтому я учу тебя защищаться. От других. Не от меня. — Я должна защищаться и от тебя, — сказала она. — Не должна, — ответил Том, беря её за запястье и опуская палочку. — Потому что я никогда не причиню тебе вреда, Летиция. Я только хочу, чтобы ты стала сильнее. Она смотрела в его глаза. Ложь? Правда? Она не могла отличить. Её дар, который видел цвета чужих душ, был бесполезен против него. Впервые в жизни Летиция была слепа. И это было страшнее, чем видеть слишком много. --- Рождество. Летиция не поехала домой — отец прислал сову с короткой запиской: «Оставайся в школе». Том тоже остался. Они были единственными учениками Слизерина в пустом подземелье. В канун Рождества Летиция сидела в гостиной одна (как она думала) и смотрела на огонь. В руках она вертела кулон — тот самый, со змеёй. Она так и не надела его. Но и не выбросила. — Я знал, что ты его сохранила, — раздался голос из темноты. Летиция вздрогнула, но не обернулась. — Ты выслеживаешь меня, — сказала она. — Я забочусь о тебе, — поправил Том, садясь рядом. Ближе, чем следовало. Их плечи почти касались. — Ты хочешь использовать меня, — возразила Летиция. — Я знаю. Ты сам сказал: я инструмент. — Инструмент, который может стать чем-то большим, — ответил Том. — Если ты перестанешь бороться. — А если я не хочу быть инструментом? Если я хочу быть человеком? Том повернулся к ней. Его лицо было в полумраке — половина в свете огня, половина в тени. — Тогда будь человеком, — сказал он. — Но будь моим человеком. Летиция засмеялась. Горько, по-настоящему. — Ты не умеешь любить, Том Реддл, — сказала она. — Ты пустой. Ты не знаешь, что такое «мой человек». Ты хочешь владеть, а не любить. — А ты знаешь, что такое любовь? — спросил он. — Твоя мать любила отца. И что? Она умерла в родах, а он даже не пришёл на похороны. Твоя любовь убивает, Летиция. Моя власть — защищает. Она замолчала. Потому что он был прав. Она не знала любви. Только её отсутствие. — Надень кулон, — тихо сказал Том. — Не как знак подчинения. Как знак того, что ты даёшь мне шанс. — Зачем тебе мой шанс? — Потому что, — он запнулся. Первый раз за всё время. — Потому что ты единственная, кто видит меня. Если ты уйдёшь, я снова стану невидимкой. А я не хочу быть невидимкой. Летиция смотрела на кулон. Серебряная змея. Рубиновые глаза. Металл, который нагрелся в её руке. Она надела его. Не потому, что верила ему. А потому, что устала быть одна. И это была её первая ошибка.