Снимки

Терренсу сказали, что это воспитательный акт — «поживи обычной жизнью среднего класса, чтобы начать ценить своё богатство». Это была чистая ложь. Он ценил, просто не воспевал ему оды, как того, видимо, желал отец, не устававший повторять, что в его «детстве такого не было». — Поживёшь в общежитии — в отдельной комнате, конечно, не хватало ещё, чтобы ты обзавёлся вредными привычками! — месяц-другой, раз отец так настаивает… — ломая пальцы, проговорила мать, а отец добавил: — А если будешь возмущаться, то все полгода! Как будто Терренсу было не всё равно. Месяц или полгода — он сможет подстроиться под любой ритм; тем более у него даже будет своя комната, да и карманных его наверняка полностью не лишат. Родители явно переоценивали его зависимость от денег. Несмотря на роскошь, в которой он жил с рождения, Терренс не ценил богатство в том смысле, в котором ими кичатся миллионеры, воспитываемые с мыслью, что в мире нет большей ценности, чем деньги. Он совсем не наглел, и родители наверняка тоже это понимали, просто решили устроить ему короткое приключение, которое, как они думали, пойдёт ему на пользу. Пошло ли? Изменило его жизнь точно. По тому, как его готовили в первый день — перед занятиями его позвали в кабинет директора и объяснили правила — Терренс понял, что такие забавы настигают старшую школу соседнего района часто. Временный ученик может пользоваться всеми благами государственного образования, но ему не советуют слишком к кому-нибудь привыкать, а ещё не рекомендуют вписываться в кружки на важные должности. Понятно и логично. Но в классе его ждало совсем не то дружелюбие, которое излучал директор, и тогда Терренс понял: может, он и настроен доброжелательно, но совсем не факт, что остальные будут настроены так же. Во время показного знакомства лишь пара человек смотрела на Терренса, остальные же переговаривались, сидели в телефоне или что-нибудь писали. В обычное время учитель, пожалуй, что-нибудь сказал бы по этому поводу, но все понимали, что Тайлер не задержится в этой школе, и им было на него абсолютно плевать не только на первом уроке, но и потом. Они привыкли к таким залётным птицам и просто ждали, когда Терренс уйдёт. Чтобы, вероятно, пришёл кто-то другой. Из-за того, что его как будто выбросили из социальной жизни — со старыми друзьями он пока не общался принципиально (и, честно говоря, особо ничего из-за этого не потерял), а новые не желали заводиться, — к концу первого дня Терренс чувствовал себя глубоко одиноким и даже немного несчастным. Он не привык к такому. Вряд ли целью этого испытания было чувство ненужности, но он едва не сорвался и не написал родителям, что ему всё это не нравится. — Ты не слабак, Терренс, ты просидишь тут столько, сколько понадобится. Чего бы тебе это ни стоило, — сказал он себе перед сном, надеясь, что завтра будет лучше, но не особо в это веря. Школа есть школа, но больше всего в глаза (вернее, уши) бросалось то, о чём говорили окружающие. Их разговоры об играх, родственниках и планах на праздники нравились Терренсу больше, чем болтовня ребят в его родной (и ненавистной) частной школе. Но он мог только подслушивать. Ему было нечего добавить, даже если бы кто-то решил втянуть его в разговор. Но никто не решал. Так же, как и накануне, его игнорировали. Слабый интерес появился только тогда, когда на уроке истории он вызывался отвечать. Не во всём Терренс был хорош, но его ответ понравился не только учителю, но и некоторым одноклассникам. Впрочем, их впечатление не продлилось долго: едва Тайлер сел, о нём тут же забыли снова. Всё повторилось в третий день, четвёртый, пятый. Терренс привык, что обычно знакомятся с ним, и у него не было никаких навыков завязывания дружбы, поэтому он просто ждал, когда всё закончится — так же, как и его временные одноклассники. Родителям он говорил, что всё в порядке, ему есть с кем погулять, но сам свободное время проводил за сериалами. Если бы не вынужденная изоляция, Терренс сказал бы, что проживёт этот месяц, смеясь, но уже в следующий понедельник он решил, что должен что-нибудь сделать, чтобы привлечь внимание и подружиться хоть с кем-нибудь. На всех занятиях он пытался отвечать, а после уроков даже пришёл в футбольный клуб, показав, что родители не зря платят его тренеру за частные уроки. Только никто не впечатлился его активностью. — Ты зря стараешься. Терренс сел на трибуны, обречённо наблюдая за играющими ребятами и разрабатывая новый план по завоеванию их сердец. К нему неожиданно подсел парень из его класса. Один из немногих, кто хоть иногда смотрел в его сторону. — Каким бы замечательным ты ни был, мы знаем, что ты уйдёшь. Вы всегда уходите. Эта программа у нас уже третий год, и за это время мы привыкли просто терпеть, пока богачи наиграются и уйдут. — Но я… — попытался поспорить Терренс, но прямой взгляд карих глаз собеседника его немедленно заткнул. — Не такой как другие? Может и так, но никто не станет проверять. Не ты первый, не ты последний. Вы всё время приходите, находите себе нового большого друга — всегда легко, чудовищно легко, — а потом исчезаете, как будто ничего не было. И, даже встреться мы просто где-то в городе, в ТЦ или кафе, ты притворишься, что мы незнакомы. Даже если сейчас тебе кажется, что ты никогда не поступил бы так. Он замолчал, смотря перед собой так, как человек, проживший десяток жизней и помнящий их все. В них были приятные встречи и печальные расставания, богатства и ужасающая, жестокая бедность — в них было всё, что могло дать ему мудрость. Терренс помотал головой, избавляясь от этого странного образа. — Вы не пробовали как-нибудь… Я не знаю, отказаться от всего этого? — Как будто кто-то станет нас слушать, — парень усмехнулся и коротко глянул на него. — Наши временные знакомцы жалуются, что с нами скучно, но людей всё равно отправляют. Сейчас вас стало чуть меньше, но желающие проучить своих богатых отпрысков не кончаются. — Звучит паршиво. Особенно то, что всё это ты говоришь обо мне. «Вас», «вам». Как будто мы псы для разведения. Собеседник снова усмехнулся. — Мне сделают выговор, если ты на меня нажалуешься, но ни в чём себе не отказывай, — он встал. Терренс машинально поднялся тоже. — Стой, я не буду жаловаться. Парень сощурился, словно сомневался в словах Терренса, а потом протянул ему руку. — Оскар. Ты ведь наверняка не помнишь моё имя. — Обычно ты молчишь и ни с кем не общаешься, так что меня можно простить, — оправдался Терренс, пожимая руку. — А фамилия? — Она тебе не пригодится. — И всё же? — Всё-таки решил на меня настучать? — Оскар забрал руку. — Ну Кларк. Что дальше? — Приятно познакомиться, Оскар Кларк, — солнечно улыбнулся Терренс, испытывая непередаваемое чувство счастья. Он и не знал, что когда-нибудь соскучится по общению настолько, чтобы радоваться простому знакомству. Чтобы запечатлеть этот момент, он достал телефон и включил камеру. — Можно? Просто снимок. Вообще я собирался начать фотографировать сразу, как приду сюда — придумал себе занятие, чтобы ещё лучше запомнить этот месяц, — но было как-то не до этого. Не было желания оставить что-то в памяти. А теперь появилось. Если ты не против. Оскар смущённо отступил, а потом робко улыбнулся. — Только если вместе с тобой. И, возможно, речь шла не только о фотографии.