Learn to live with(out) him.

Он крикнет мне, что я приставучий, скажет это громко, при всех на собрании, я молча спрячу глаза за чёлкой и вероятнее всего забуду эти слова на следующий день. (Или разрыдаюсь обиженной девочкой ночью в кровати, закрыв лицо руками, дрожащими от горя). Он посмотрит недовольно, с раздражением, отпихнув от себя мою ладонь, будто я пытался его ударить, я отстану на метр и буду идти позади, молча разглядывая дорогу под ногами, чтобы потом опять попытаться протянуть руку, будто мы лучшие друзья. (Или буду держать расстояние и пытаться спрятать дрожащие губы в дуэте с мокрыми глазами, медленно шагая за спиной Баджи). Я спрячусь, стану меньше, не буду бесить и выводить из себя лишними телодвижениями, пустыми словами и обидчивым взглядом голубых глаз. Собрание опять давит на меня назойливыми взглядами первого отряда, слышу их насмешки за спиной и чувствую дрожь по телу, когда Дракен посматривает в мою сторону и хмурит брови от поведения дивизиона. Я выгляжу жалким, слабым и бессильным, однако причина моей слабости не в скоплении людей за моей спиной, что тихо сплетничают между собой обо мне. Я слаб перед Баджи, что опять хмурит брови, если я веду себя навязчиво, что сжимает губы или напрягается от злости, если я сказал что-то раздражающее. Он принимает мою помощь в учёбе, радостно улыбается Пик Джею, лёжа на моей кровати, молча ест со мной лапшу на пополам и без стеснения отказывается пройтись вечером, ведь Казутора снова позвал встретиться, даже если пройтись мы договорились вчера, а позвал Казутора сегодня. – Постой позади, мне есть что обсудить с Казуторой, – и вот так заместитель капитана становится крошечной мышкой на фоне Ханемии, что сверкает своими янтарными глазами, безразлично поглядывая на моё унылое лицо. В последнее время оно унылое всегда. – Прекращай меня нервировать, я не ради этого тебя сделал своей правой рукой, – Баджи снова скалиться на меня, остальные привычно не реагируют. А я на грани. Я схожу с ума ночами от мокрых дорожек слёз на щеках и неприятных влажных подушек ночью, я умираю каждый раз, когда карие глаза смотрят с гневом, когда плечи напрягаются и руки сжимаются в кулаки. – Раньше Баджи был куда более тактичен к тебе, – как будто с любопытством отмечает Такемичи. – Раньше Казуторы не было, вот и всё, – Хаккай безразлично пожимает плечами и после слабо тупит взгляд в стол, чтобы затем поднять его на меня и осознать, что именно он сказал. – Прости, не имел в виду ничего такого, ты тоже друг Баджи. – Не надо пытаться меня успокоить, я не слепой и не глухой, я вижу насколько он поменялся с возвращением Казуторы и полностью с вами согласен, – однако под столом я нервно раздираю кожу возле ногтей, не в силах успокоиться. – У вас нет ощущения, что это плохо закончится? – я и Хаккай вопросительно смотрим на блондина, Ханагаки проглатывает еду и продолжает: – Ну, например, если вдруг Баджи назначит заместителем Казутору? То что будет с тобой? Ты ведь столько пахал ради своей должности. – Я пахал ради Баджи, – стараюсь игнорировать ноющее сердце, что страдает от каждого слова друзей, однако сжимаю рукава в пальцах, недовольно морщась от хруста. – Именно поэтому можно смело сказать, что всё, ради чего я пахал, уже проёбано. Они провожают меня обеспокоенным взглядом, когда я поднимаюсь с места и молча ухожу домой, будто мне срочно туда надо, однако выйдя из кафе, замечаю Дракена, недовольно уставившегося в раскладушку. – И где Майки носит? – блондин с косичкой раскачивается вперёд-назад, дабы хоть как-то развеять скуку. – Привет, – я торопливо прохожу мимо, но замираю, когда Кен меня окликает. – Чифую, – тот подходит ко мне поближе, я разворачиваюсь к нему лицом. – Я заметил, что Баджи последнее время очень нервный, – пауза, которую взял Дракен, выходит крайне неловкой. – Не воспринимай его поведение и слова близко к сердцу. – Ты прав, он очень нервный, – я киваю и смотрю куда-то в пол, как будто мне стыдно признаваться в последующем. – Но он очень нервный только со мной. Дракен не будет сыпать ложными надеждами и успокаивать, пытаясь сделать легче, не будет сладко врать о чём-то и придумывать причину для абсурдного поведения друга, надеясь оправдать чужую агрессию, он лишь молча с совсем маленькой каплей сожаления – знает, что сожаления в Тосве не терпят – посмотрит на вроде-как-друга, если меня можно таким называть, сжав губы в тонкую линию. – Есть такое, не спорю, – тёмные глаза виновато глядят сперва на моё лицо, а потом с наигранной заинтересованностью рассмотрят потрёпанную обувь, будто впервые видят её за долгое время. – Но всё-таки, не стоит на этом зацикливаться, слишком резкие перемены в его жизни, даже положительные, могут повлиять на его поведение. – Лично со мной? – потому что кроме отношения ко мне в Баджи не поменялось абсолютно ничего. С чем это связано? С тем что замена лучшего друга с детства больше не нужна, поэтому свободное время уходит не на наивного заместителя, живущего тремя этажами ниже, а на забавного и немного пугающего брюнета, что вечно ждёт Кейске на качелях детской площадки вечером, дабы погулять? И если Казутора дождётся, а он обязательно дождётся Баджи, то я – нет. Ведь Баджи ко мне не спустится, даже если я буду ждать вечность. Когда это началось, первой моей мыслью было вновь перетянуть на себя внимание, однако это закончилось особенно активной агрессией и резким холодом в мою сторону. Моё внимание было навязчивым и прежде, однако Баджи отталкивал меня временно, а после вновь сам появлялся у моего порога, извинительно заваривая лапшу на кухне. В нынешнее время моё внимание навязчиво, а Баджи отталкивает меня уже на совсем, не чувствуя ни капли терзаний за своё поведение. Везувий погубил Помпею, Мэри Ричардсон – «Венеру с зеркалом», а бог Хаоса – Осириса. Связаны ли эти события между собой? Если быть откровенным, никак вовсе, однако сгоревшая Помпея, уверен, горела не так сильно, как горечь за потраченные года, что утекли бессмысленно на связь между мной и капитаном первого дивизиона. Мэри Ричардсон нанесла семь ударов тесаком не с той же злобой, с которой Кейске унижает меня прилюдно, заставляя уступить моё место на собрании Казуторе. А бог Хаоса Сет завидовал Осирису не настолько сильно, насколько завидую Ханемии я. И все события абсолютно бессвязны, однако это единственные действительно красивые сравнения, которые мне известны, чтобы выглядеть умным в собственной жалости. Я бессилен против своих чувств, жалок в своих слезах и голим в бесконечном сожалении. Ни бессилия, ни жалости, ни сожаления Тосва не прощает. – Дракен, – он смотрит на меня и вопросительно выгибает бровь. – Я хочу уступить место заместителя капитана первого дивизиона Казуторе Ханемии. – Что ты сказал? – блондин удивлённо смотрит на меня и пытается увидеть хоть какой-нибудь намёк на шутку, вглядываясь в лицо. – Ты хочешь стать простым членом Тосвы? Я не ожидал такого. – Не хочу, – Кен выдохнул, понадеявшись, что я передумал. – Я собираюсь уйти полностью. Я заметил как напрягся Рюгуджи, услышав последние слова, его нахмуренные брови и сощуренные глаза меня совсем не спугнули, я был твёрд в своём решении. Я бессилен, жалок и полон сожалений. Тосва таких не терпит. И даже если мне плевать на Тосву, а в большинстве своём это абсолютная правда, то мне не плевать на Баджи, что не терпит таких тоже и полностью согласен с принципами Токийской свастики. Вынести полторы сотни человек, где большая часть из них всего лишь осуждающие глаза, грязные унижения в омуте шёпота и трусливые сжатия кулаков за моей спиной – сущий пустяк и уже привычная рутина любого собрания. Вынести одну пару карих гневных глаз – ад на земле слабого меня, Чифую Мацуно, перед лицом собственного восхищения и первой любви. Будь я президентом какой-либо страны, это был бы аналог Северной Кореи, где вместо Ким Чен Ына народ обязан обожествлять Баджи Кейске. Однако я самому себе этого не обязан, но виню себя каждый раз, когда абсолютно обоснованно отдаляюсь от вспыльчивого брюнета, пугаясь собственного раненного сердца, бесконечно рыдающего и днём, и вечером. Мой предел настигнет ночью, Я себе его пророчил. Звёзды гаснут в тишине, Он придёт ко мне во сне.