Learn to live with(out) him.

Можно вечно говорить о древних цивилизациях, обсуждать потонувшую Атлантиду или ещё раз прокручивать в голове влияние греческой культуры на Рим, а ведь оно было колоссальным, не пугает ли? К слову многие шедевры известны по римским копиям, это ли не абсурд? Один только Аполлон Бельведерский римская мраморная копия бронзового греческого Леохара. Вот только не понимаю, я жалкая копия на фоне незабвенного оригинала или же оригинал, который оказался забыт на фоне римского мрамора? Я вообще могу считать себя оригиналом, если появился позже той самой «копии»? Казутора явно не копия и не попытка заменить, не запасной вариант, не третий лишний, отправленный за спину командира, дабы не мешался, дабы не мозолил глаза. Тогда бронзовый греческий Леохар далеко не я, но и мрамора во мне, стоит заметить, не обнаружено. Может Рим и Греция просто не моё? – Отстань уже от этой книги, если не даётся, то возьми другую, – мама закатывает глаза, когда я в очередной раз устало вздыхаю. – Ты её даже не читаешь, лежишь в облаках где-то, вечно о своём. Я думала ты решил за ум взяться, а ты просто так лежишь и делаешь умный вид. История древних цивилизаций мне не далась и это оказалось очевидно не сразу, но после мамы я недолго ещё ломался. Может настала очередь философии? Уверен здесь я буду куда более креативным и талантливым! – Положи на место, я знаю ты не будешь её читать, – мама бросила в меня кухонное полотенце, я обиженно надулся, а она слегка расплылась в улыбке. – Почему к нам твой Баджи перестал заходить? Ох, мам, не стоит. – Вы поссорились что-ли? Да, мы поссорились утром, когда я молча пялился в потолок и мысленно придумывал спор, в котором обязательно смог бы одержать победу, однако затем поймал себя на мысли, что победа в выдуманном мной же конфликте явно не принесёт мне должного морального удовлетворения, которое требуется моей душе сейчас. Да, мы поссорились в обед, когда Пик Джей спустился с пятого по пожарной лестнице на балкон в моей комнате и мерзким звуком царапающих когтей издевался над стеклом балконной двери, чёрный кот явно был сыт и полон сил для сна, либо же он был без сил? В любом случае любой из этих вариантов вёл к будущему сну. Да, мы поссорились вечером, когда моторы опять загудели под моим окном, а я ошпаренный вскочил с кровати и выбежал на балкон, однако от Баджи и Казуторы остались только поднявшаяся дорожная пыль, да нелестная ругань бабушек от гудящего звука байка. Да, мы поссорились ночью, когда я присел на балкон и чувствуя, как мёрзнут босые ноги от прохладной плитки, молча ждал приезда Баджи домой, дабы посмотреть на него перед сном. – Малыш, ты в порядке? – мама приложила ладонь к моему лбу и охнула, я горел и тело ослабло, любое движение было тяжёлым, отзываясь жалким нытьём. – Мам, не жди больше Баджи, ладно? – я сказал это тихо и неприятная слабая боль в горле, уверен она предвещает начало будущей боли, что станет сильнее, заставила меня поморщиться. – Хорошо, сынок, – я увидел её сжатые в полоску губы и изогнутые в непонимании брови, кобальтовые глаза смотрели с сомнением, явно выбирая между спросить и оставить причину несказанной. – У него теперь другой лучший друг, а я, – губа обидно задрожала и хмурая днём мама крайне нежно погладила холодной ладонью мою щёку. – А я больше не нужен. – Но вы же так обожали друг друга, мальчики, – расстроенно покачивает головой та. – Мне тоже так казалось, мам, – с горем признаюсь я , а затем молча смотрю на пустую детскую площадку, освещаемую только тремя фонарями, остальные сломаны. – Пошли в комнату, Мацуно, – она помогает мне встать и медленно ведёт к прохладной кровати, аккуратно укладывает и тащит все самые невкусные таблетки в этом доме. А затем целует в лоб, будто мне снова семь лет, накрывает одеялом по самую шею и нежно перебирает пальцами густые светлые волосы, дожидаясь пока я сну. И я правда усну, а на следующий день забуду эту ночь, будто ничего и не было, однако виной всему не дырявая голова, вся ответственность лежит на раскалённом от температуры лбу и гудящей голове, что режет своей болью моё тело на кусочки. Где-то внутри меня поселилась опухоль, она маленькая и с виду совершенно незначительная, но каким-то необъяснимым образом действует на моё тело с таким невероятным масштабом, что внутри всё сводит и переворачивается, громким шлепком падая, разлетаясь на осколки и впиваясь в босые ноги, которые задело этими самыми осколками. Моя личная опухоль Баджи Кейске. Он научил меня жить с ним бок о бок и справляться в родном дуэте, будто мы всю жизнь были вот так – рядом. Однако не научил жить без него, поэтому моя опухоль пульсирует и требует внимания, а я стараюсь игнорировать её, дабы зажить нормально, так же, как и прежде. Зажить одному. *** Небо заливается тёмными красками, мутнея с каждой секундой всё больше, Баджи молча смотрит куда-то вдаль, будто в ожидании, Майки на это закатывает глаза и переводит взгляд на Дракена, что почему-то тоже смотрит туда. Настрой собрания, который был прежде, наивно теряется среди серых туч и смывается дождём. Что изменилось? Казутора рядом с Баджи, теперь на прошлом посту Чифую, Ханемия официальный заместитель капитана первого дивизиона Баджи Кейске, долгожданное самим же Баджи воссоединение прошло крайне тускло и без эмоций, даже выдавленной улыбки не пробежало по серьёзному лицу капитана. – И как вы мне это объясните? – Сано смотрит на давних друзей возмущённо. – У нас скоро долгожданная битва, а собрание прошло так, будто мы кого-то похоронили, неужели нельзя дать ребятам мотивация и, о мой бог, убрать эту унылую мину со своих морд, – и пусть множественное число в обращениях позволяло надумать, что относится данный монолог ко всем, абсолютно каждый посмотрел на Баджи. – Я ничего не сделал, не начинай, – Кейске фыркает и откидывается на спинку дивана. – Твой отряд обычно не успокоить, пока им не заштопать рты, однако сегодня была гробовая тишина, – Мицуя зачем-то акцентирует внимание на первом отряде, чего сам Баджи не понимает, а остальные без сомнений подтверждают. – Это из-за Чифую, да? – как-то совсем глупо спрашивает Такемичи, которого на кой-то хрен Майки тащит везде с собой. – Причём здесь Чифую? – Кейске бесится и бьёт кулаком по столу, а затем прячет глаза от изучающих любопытных взглядов собственных друзей со всех сторон. – Ну ушёл и что теперь? Его не очень жаловали в Тосве, а теперь ушёл и траур подняли? – За себя говори, у кого здесь ещё траур, – отмечает Майки, а на агрессивный карий взгляд отвечает таким же злым и недовольным. Мрачность Кёльнского собора пугает одним своим видом и гипнотизирует также мгновенно, тёмные оттенки пятнами плавают по поверхности, жадно цепляя взгляды туристов, приехавших в Германию, одно дело посетить Берлин, другое – Кёльн. Собор остался недостроенным по сей день, ибо все знают пророчество – когда Кёльнский собор будет достроен, город Кёльн исчезнет от языков пламени, сгорев дотла. Нужно ли верить пророчеству и легендам, дабы спасти Кёльн, или стоит преклониться перед пугающим мрачным творением беса, что тянет к себе цепями и заставляет мурашкам пробежать от ног до рук и обратно? Стоит ли глазам Майки сощурится, дабы Баджи сдался мгновенно, или ни одна легенда и пророчество не заставит Кейске Баджи склонить голову перед теми, кого выше себя тот не считал. Сано Манджиро – вершина иерархии Токийской Свастики, однако для Баджи не существует иерархий, для Баджи есть равенство, есть уважение и есть страх. Майки и Баджи равны, и не имеет для брюнета должного значения насколько стальной может быть хватка низкого блондина или насколько опасен разъярённый взгляд чёрных бездн из под пышных ресниц, ибо ничто не будет выше и значимее жизни, проведённой бок о бок, трудностей, закончившихся не без чужой помощи, радости, разделённой на двоих, и злости, обоснованной и честной, однако до сих пор не подавляющей Баджи Кейске. Сано Манджиро – Кёльнский собор, недостроенный и полный чужих страхов, жутких легенд и кошмарных пророчеств. Баджи Кейске – турист, прощающий собору свою мрачность, ведь он приезжает в Кёльн уже много лет и все приезды проходили обыденно радостно на любимом месте. Для Баджи есть равенство, есть уважение и есть страх. Баджи знает, что уважаем, особенно чувствует это заметив восхищённые кобальтовые глаза, всегда смотрящие только на Кейске и ни на кого больше. Даже на конфликтных в первое время собраниях, где Мацуно ещё слабо противился за своё место перед Казуторой, а затем уходил за их спины стоять прямо и без лишних звуков, Баджи всегда чувствовал прожигаемую голубыми глазами дыру в спине или затылке, отчего светил клыками на солнце, позволяя им блистать, чем смешил Казутору, растерянного и расхохотавшегося от очередной непонятной улыбки во все зубы. Для Баджи есть равенство – Майки, есть уважение – Чифую, есть страх – первый отряд. Все боятся Баджи и никто не боится Чифую, по крайней мере их страх недостаточно силён, чтобы перестать сплетничать о Чифую и его поведении, отряд всегда выдавал сплетни или разгонял навалившуюся скуку абсурдными криками и драками между собой. Наказывали всех, даже те единицы отряда, что всегда поддерживали Чифую, к слову их Баджи почему-то любил больше остальных, они не тряслись от него или от Мацуно, не прятали глаза за волосами и не потирали нервно затылок от колкого высказывания или замечания в их сторону. Брюнет видел их смелость, видел жажду справедливости и особенно замечал уважение не только к нему, как к капитану, но и к его заместителю. Когда Чифую ушёл, эти единицы – в сумме человек пять, – ушли следом без раздумий. Кто-то считает авторитетом Майки, кто-то Дракена, а кто-то Баджи. А для кого-то с виду щуплый и хрупкий пацанёнок, до сих пор раздражённо показывающий средние пальцы на глупые присвистывания особенно дерзких и несмышлённых парней у баров, оказался не просто авторитетом, он оказался единственной причиной нахождения в Тосве. И ведь что-то в нём люди находят, цепляются за него и видят в голубых глазах Млечный Путь, в сомкнутых губах потерянные поэмы Троянского цикла и в сплетённых ладонях полное прохождение Венеры по диску Солнца. Что-то в нём люди видят, лепят глиной в голове образы с ним, представляют каждый по-своему, искажают мысленно красивый вырез глаз или забывают бледные руки с голубыми венами, внезапно представляя его смуглым, не сомневаясь в правоте собственных представлений. Люди видят его разным, относятся по-разному и в один момент могут среди тысячи сжатых кулаков в сторону Мацуно внезапно оказаться парой напряжённых ладоней с разбитыми костяшками, протянутых голубоглазому в знак уважения. Баджи оказался бы ладонью с разбитыми костяшками, если бы однажды действительно задумался о значимости Чифую именно в том ключе, в котором не думал прежде. Ведь учиться жить без Чифую он не начинал, наивно полагая, что блондин ждёт его у себя дома, распластившись на кровати с Пик Джеем и улыбаясь уголками губ очередному глупому подростковому фетишу в бумажном виде. Иногда Чифую пускал слезу под конец, громко раздавая отзывы о какой-то там «кульминации», а иногда сиял во все зубы, довольно хлопая глазками и медленно прикрывая мангу, дабы поставить на место. Баджи чувствует внутри неутолимую тоску, однако признаваться в ней не намеревается. В Тосве не любят жалость, сожаление и беспомощность. Баджи приписывает свои тоскливые чувства в синонимы к одному из выше перечисленных понятий и раздражённо смотрит куда-то в окно, наивно отмахиваясь. Сердце прячется за ивой, Без него в нём так тоскливо, Да, он был хороший друг, Я опять наивно глуп.