Сказание о чете Вэй

После теоретического занятия Вэй Сяо Хэ всячески придумывал себе работу: приберет пол главного зала, вылижет каждый пыльный угол, приготовит еду для учеников сразу на день и вечер, поиграет в мацзян с Тао и Бао, но никак не желал видеться с буйствующим от действия алкоголя Вэнь Жо Ханем. Гостевую комнату, которую избрал глава Вэнь, мужчина как мог забаррикадировал, чтобы буйный не вывалился в зал и не перепугал всех и каждого. Под вечер совесть взяла вверх, а потому глава Вэй с подносом миски горячего «отрезвляющего» бульона и парой пиал направился во временную обитель надоедливого человека. Убрав ногой засов с дверей и носком ботинка отворив её, глазам предстало зрелище, где глава Вэнь полулежал полусидел у кровати не то с зеленым, не то с красным лицом — Вэй Сяо Хэ усмехнулся, проведя в голове линию аналогии господина Вэнь с хамелеоном. Послышался слабый голос. — А-Хэ… Мне плохо… До него к главе Вэнь заглядывали демоны-сиса, естественно, по просьбе их господина. Мужчина в грубой форме отослал братьев куда подальше, но твердо был намерен получить заботу от своего «спасителя». Вэй Сяо Хэ в раздражении опустил поднос на тумбу, взял ослабшего мужчину за подмышки и приложил все силы, чтобы уложить тяжелую тушу на кровать, не забывая бранить: — Издеваешься надо мной? В отличие от тебя, я — человек занятой, а потому мог бы принять мнимую заботу от Тао и Бао! Пребывающий с похмелья Вэнь Жо Хань канючил: — Не хочу… Хочу заботы твоей. Твоей ласки… Внимания… Может, даже лю… — Окстись, озабоченный! — проорал мужчина так, что глава Вэнь поморщился от вспышки головной боли, — У меня забот и так полным-полно! Тут ты ещё на мою голову нарисовался! Пха! Создается впечатление, что у тебя причины для визитов закончились и приказал напакостить сыну, чтобы повод наконец появился. Вэнь Жо Хань молчал. Вэй Сяо Хэ также молчал. Где-то с минуту они не отрывали взгляд друг от друга. Не усомнившись в догадке, глава Вэй прокричал вновь: — Я не понял! Господин Вэнь нашел в себе силы для упрека. — А-Хэ, не притворяйся дурачком. — Так ты ещё и специально, СВОЛОЧЬ! В порыве гнева рука с когтистыми пальцами схватила одну из принесенных пиал и швырнула об стену рядом с кроватью, осколками посуды едва не задев виновника. Казалось, Вэнь Жо Ханю было плевать даже на подобную вспышку ярости, что сочилась явным неуважением (и даже презрением) к его персоне. Он промурлыкал: — А-Хэ, не сердись на меня. По-моему, ты уже давно должен был понять, что прихожу я к тебе «не просто так». Стоило подлецу поиграть черными бровями, как Вэй Сяо Хэ разошелся лишь больше и пуще прежнего. — Как раз из-за «таких» намерений я и не желаю подпускать тебя ближе! Ни к себе, ни к А-Ину! У тебя, я не пойму, отсутствует совесть или наложницы? Это была одна из многих тайн, которые Вэй Сяо Хэ скрывал от Вэй Ина, и единственная, которую он не желал раскрывать своему сыну даже ценой собственной жизни: Вэнь Жо Хань испытывал к главе Ордена Вэй нездоровый, похотливый интерес. Вэй Сяо Хэ по своей природе был мужчиной, но способность, унаследованная по крови демона-полукровки, позволяла ему менять мужской облик на женский и наоборот. После рождения сына эта способность сыграла с ним злую шутку. Проведя почти год в женском обличье, Вэй Сяо Хэ истощил свою внутреннюю энергию настолько, что после обратного превращения в мужчину его тело приобрело некоторые побочные эффекты: некогда прямая талия стала уже, тазовые кости расширились, а бедра слегка округлились, из-за чего внешность Вэй Сяо Хэ приобрела несколько иные черты. Именно эти женственные черты заинтересовали падкого на разврат и интриги Верховного заклинателя Вэнь. Ему, влиятельному человеку с безграничной властью, от скуки захотелось испытать что-то «такое», что могло бы привнести в жизнь остроты. В основном, под «таким» подразумевалось нечто экзотическое. И ровно одиннадцать лет назад эта самая «экзотика» возникла прямо перед его носом: красивый, женственный светловолосый японец — разве это не знак свыше? Казалось, в тот момент у Вэнь Жо Ханя впервые в жизни появилась цель. Началось всё с прямых предложений разделить ложе хотя бы раз, но с каждым жестким отказом это стремление переросло в скрытые заигрывания, в привычку или даже болезненную зависимость. Вэй Сяо Хэ не был глупцом — он прекрасно понимал, что Верховный заклинатель смотрит на него с явным намерением овладеть. Поначалу он терпеливо переносил выходки Вэнь Жо Ханя… Но вскоре терпение сменилось яростью, а уважение в рамках приличия — отвращением. — А-Хэ, не рань меня ещё больше. — наигранно приложил руку глава Вэнь к области сердца, — Скажу по секрету, я специально распустил свой гарем как раз по той причине, чтобы ты не усомнился в истинности моих чувств. — Какие ещё «истинные чувства»? Тобою руководит исключительно член, но не голова на плечах! Вэй Сяо Хэ буквально сгорал от стыда и жгучей ярости. Вэнь Жо Хань вливал масло в огонь: — Может, раньше так оно и было. — мужчина привстал с постели, а рука его потянулась к стоящему у края кровати собеседнику, — Но с каждым годом моя душа всё сильнее тянется к этому месту. К этому Ордену… И его главе. Крупная ладонь беспардонно прикоснулась к чужому бедру, слабо погладив кожу под свисающими одеждами. Глава Вэй побагровел и помрачнел лицом. — Ты куда руки распустил?! Он махнул рукой, отняв чужую руку от бедра сильным ударом, в гневе прорычал и отправил в стену вторую пиалу, судьба которой распорядилась также, как с предыдущей. Вэй Сяо Хэ не смог сдержать порыва и указал на факты прямым текстом: — Если ты не помнишь, у меня есть ребенок и любимый сердцу муж! И чтобы Я, да посмел изменить с Тобой? Этого никогда не будет! Смерть будет куда лучшим исходом, чем я хоть раз раздвину перед тобой ноги! Крики мужчины наконец повлияли на наглеца, заставив раздосадоваться. — А-Хэ, не руби сгоряча. Пойми, будь я действительно таким тираном, как все вокруг утверждают, то и бездозволения овладел тобою уже в сотый раз. — глубокий голос в мгновение сделался ровнее, — Но я этого делать не буду. Душа моя не настолько ожесточилась, чтобы не добиться твоего сердца «честным» путем. — И никогда не добьёшься! — сказал глава Вэй, как отрезал. За словами он уже не успевал следить, — Мои сердце, душа и тело принадлежат лишь одному человеку! И несмотря на то, что его нет в живых, для меня это роли не играет: в моей голове мой муж всегда будет жить! И никто не сможет его заменить! Вэй Сяо Хэ казалось, что от него наконец отстанут, а беспорядочные заигрывания, слова лжи и лицемерие канут в небытие. Но он никак не ожидал услышать притягательный голос с кровати. — А если я попробую? Дашь ли ты мне шанс? «Нет. Никогда. И ни при каких условностях». — Ни за что! — выпалил он, не раздумывая. За считанные секунды большинство вещей в гостевой комнате оказалось перевернутым и покиданным, хрупкое — разбитым и измельченным на множество осколков, и только большая пиала с бульоном осталась цела и невредима (потому что её было более всего жаль). Разгромив покои господина Вэнь, Вэй Сяо Хэ стремительно выбежал сначала из комнаты, потом из левого крыла, миновал главный зал, завернул в правое крыло и влетел в свои чертоги, с силой хлопнув дверью. Дрожащее в гневе тело обессиленно упало на кровать, а пылающее стыдом лицо прикрыли когтистые ладони. И тут в привычной тишине покоев послышался первый всхлип, затем второй, третий… По щекам без устали скатывались дорожки слёз, нос пошмыгивал, а голос захлебывался в рыданиях. Ему было больно. Больно слышать грязь, издёвки, пошлость и корысть из людских ртов. Ему было страшно. Он боялся косых, вожделеющих и похотливых взглядов всех, кто хоть раз необдуманно и мимолетно клал на него глаз. Ему было тоскливо. Он тосковал по человеку, за спиной которого мог спрятаться, в объятиях которого мог поплакать, его утешающему голосу и теплым, нежным словам любви. «Ни к чему лишние сейчас слова. Просто приди ко мне, поплачь в плечо, успокойся, а потом скажи, какой отморозок сделал это» — пролетел в голове на манер бабочки один из афоризмов, которые он сверхмеры обожал и ценил. Человек, без конца и края когда-то придумывающий их, был в его жизни всем: опорой, защитой, поддержкой, вниманием, смехом, семьей… Его сердце и по сей день не желало верить, что он потерял этого человека. Не смог помочь. Не смог спасти его тело. Не смог спасти его душу. Не смог спасти их жизнь, их брак, их любовь.

* * *

Без сомнений, юноша признавал, что Китай был несравненно лучшим для жизни в отличие от других мест, где они с сестрой оказывались во время долгого путешествия. Первое время пребывания в Облачных Глубинах он искренне не понимал, почему старшая сестра не желала признавать это место «домом»… Хоть Цубаса не понимал её мыслей, но он осознавал вереницу тех обстоятельств, по которым сестре было сложно что-либо воспринимать близко к сердцу. В годы, когда они были шестилетним Цубасой и девятилетней Кэтсу, в родной стране кишели разгромы: политический, сельскохозяйственный и даже гражданский. Развязывались бесконечные войны между соседними префектурами и кланами, отчего земля после сражения, окропленная реками крови, переставала быть пригодной для урожая и, зачастую, посеву рисовых полей — начался массовый голод. Самураи и вольные военнослужащие от давления властвующих сил утратили духовность, чувство истинного долга перед страной и мораль — озверевшие во времена военной депрессии мужчины разоряли деревни, убивали сопротивляющихся и негодных семьянинов, проявляли насилие к детям и женщинам, утратив человеческий облик. Причины смертей были различны: от обезвоживания в период засухи, от нехватки продовольствия, от лезвий клинков и психологического насилия. Иначе говоря, Япония перестала быть пригодной для существования и жизни в целом. Однажды мать отвела двоих детей на береговую линию, где в полной готовности поджидала маленькая лодка с запасами еды, которые женщина сумела добыть. Мальчик был слишком мал, но даже так был достаточно сообразительным, чтобы понять причину материнских слез, слов прощения и понимания — она попросту была вынуждена спасти своих детей, пускай путем «бегства». Им тоже было больно прощаться: они слезно умоляли её не отсылать от родного дома, от неё самой. В приступе горя женщина насилу посадила детей в лодку и отправила по волнам. Последнее, что слышали дети — продолжительное, тревожное, прощальное кошачье завывание материнского голоса до поры, пока всё не стихло за морскими водами. Для путешествий оба были настолько малы, чтобы понять, где они оказались и на каком языке говорили жители здешней земли. Цубаса постоянно хватался за сестру как за спасительный огонек, во всем слушался её и старался не разочаровывать в действиях и словах. Он во всём полагался на Кэтсу: на изучение языков и их применении, на формировавшиеся принципы и способы выживания, на коммуникацию с чужими людьми. Море принесло их лодку в страну, где люди немногим отличались от них во внешности — лишь тем, что были красивее и ухоженнее, но вот их язык… Был сложноватым. Помимо языка, сами жители оказались слишком враждебны к чужеземцам, даже к детям их возраста. На них постоянно нападали и устраивали поимки, чтобы впоследствии выставить на рынок в качестве «рабов». Люди те оказались падкими на алкоголь, отчего мальчику не понравилось то, что, чтобы прижиться к их условиям, старшая сестра пристрастилась к напиткам подобного рода, развивая в маленьком теле зависимость. Он умолял сестру немедленно покинуть эту страну и отправиться в следующую, потому как придерживался единственного важного наказа матери… Бродили они несколько месяцев, пока не настигли других земель. Здесь люди отличались уже внешне — у тех были большие глаза и светлый цвет волос. Эти люди были добры поступками и действиями, но моралью — нет. Мужчины этой земли также имели привычку выпивать, ругать жен и детей и, почему-то, находиться в жарких условиях, где пар обжигал легкие, а кожу можно было снимать слой за слоем, потом незамедлительно нырять в ледяную воду: «для крепкого здоровья», говорили они. Эти земли также не понравились детям, и они отправились дальше. Много городов они миновали прежде, чем настигнуть границы Китая. Земляки также походили внешним обликом на малость подросших детей, но также имелись трудности в языке — он оказался слишком сложным. Цубаса не знал языка даже спустя год путешествия по огромной территории, а потому также надеялся на легко обучаемую Кэтсу. Первым пунктом длительного проживания оказался храм, посвященный некой «Гуаньинь». Здешние монахи были добросердечны, а потому не смогли пройти мимо изнуренных детей: помимо того, что путешественников кормили, ухаживали и заботились, старший монах поведал смышлёной и легкой на подъем девочке всё, что творится в стране. Он рассказывал мифы о светлых и темных существах, основных небесных покровителях, о культуре и быте, а также о среде заклинателей, поведал несколько техник и обучил Кэтсу китайской грамоте. Мальчик думал, что они нашли свой «дом»… Но у сестры было иное мнение. В один из дней дети поклонились монахам, поблагодарили за всё добро, что они им дали, и попрощались. В возрасте восьми и одиннадцати лет удача отвернулась от них. Их взяла в заложники группа живодеров и похитителей детей, имя предводителя которых мальчик запомнил на всю жизнь — Сюань Шу. Это имя повторялось в речи стражников много раз, став для всех пленных детей от грудного возраста до тринадцати лет словами проклятия, чем именем. Эти люди были демонами воплоти — изо дня в день по камерам разносились вопли ужаса и страха. Детей зверски пытали физически: отрезали пальцы, до щелчка медленно и болезненно скручивали шеи, отрезали языки, сжигали кожу, выворачивали на «вертеле» вплоть до хруста суставов или оторванной плоти — некоторые, не умерев сразу, оставались калеками, которых продолжали добивать до последнего. В объемных камерах содержалось до 30 детей различного возраста. Среди них, ещё не настигнувших поры пыток, были и полукровки брат и сестра. Единственное «хорошее», что запомнил мальчик, были новоиспеченные друзья-сокамерники старшей сестры. Эти дети были двойняшками без имен, но друг друга нарекали при разговоре «Ху» и «Ся». Однажды, совместными усилиями, сестра смогла выцарапать когтями небольшую щель в стене, что выходила прямиком на улицу, а там — в густой лес, в то время как Ху и Ся помогали младшим по одному вылезать из щели и отдавать наказ, чтобы те бежали без оглядки. Таким образом, из одной камеры троим смышленым подросткам удалось вызволить из темницы до 20 детей. Этот фокус был раскрыт стражниками мгновенно, и оставшихся спасти не удалось. Цубасу не тронули и пальцем лишь по одной причине — такая белобрысая «экзотика» могла бы хорошо продаваться в кругу богачей, падких на подобные «чудеса». Мальчика заперли в камере, откуда он видел и слышал, как сестру насильно заставили смотреть на то, какими способами измывались над Ху и Ся… Их тела он увидел позднее, потому как уши и глаза закрывал от страха из-за воплей и криков о помощи. У девочки Ся был отрезан язык, сожжены веки, обескровлено тело из-за многочисленных порезов на руках и, самое чудовищное, пришита к вискам с тонкой кожей белая маска, ещё больше изувечив некогда красивое личико. Она кричала дольше и больше. Смерть мальчика Ху оказалась ещё ужаснее — ему живьем отрезали половину черепа. Язык был также вырезан под корень. Его погибель была столь скоротечной и кошмарной, что дыхание прервалось очень быстро — не успел сойти даже последний вздох. Кэтсу наблюдала за чудовищными пытками насильно, но ни разу не пискнула или прокричала. Цубаса не знал, куда повели сестру и два трупа после… Но он нутром почувствовал, что в сестре что-то переменилось. Что-то… почернело в её душе настолько, что аура её по возвращении заметно потяжелела. В беспамятстве от горечи пребывания в темнице он пролежал долго. Но был вызволен с выжившими детьми благодаря каким-то чудом спавшейся от расправы Кэтсу. При этом выглядела она по возвращении устрашающе: её и без того потрепанная одежда была пропитана чужой кровью, на лице застыла гримаса отчуждения, а руки с силой стискивали два черных клинка, напоминающих японские катаны, капли крови на которых тотчас впитывались в лезвия, словно оружия питались ей. Бросив несколько фраз, Кэтсу повела оставшихся детей и брата за собой… по пути убивая одного стражника за другим без страха в глазах — для девочки одиннадцати лет такое поведение в корне было неправильным. Но никто её не мог упрекнуть, поскольку жизнь в тот момент была дороже нравоучений и наставлений на правильный путь, не проложенный кровавыми реками. В конечном итоге дети разбрелись по другие стороны, видимо, в поисках родителей, а чужеземцы брат и сестра отправились дальше. Однако Цубасе стало некомфортно находиться рядом с Кэтсу: без сомнений, это была она, но душа её знатно подкосилась, заставляя дыхание прерываться не то в ужасе, не то в сомнениях. Мудрые люди всегда говорили: «беда никогда не приходит одна», а потому следующее, что случилось с двумя жизнями, перевернуло всё с ног на голову. Спустя несколько дней после освобождения их снова взяли в плен. Но на этот раз люди являлись прослойкой так называемых «заклинателей», что способны были противостоять озверевшей сердцем и скорой на расправу Кэтсу. Помимо того, что дали ни с чем не сравнимый отпор в бою, так ещё и взяли под охрану Цубасу, говоря старшей: «делай то, что приказываем мы, и твой брат не пострадает». Именно так Химура Кэтсу за рьяные стремления спасти родного человека получила в китайской огласке имя Вэй Лин и стала наёмным убийцей для манипулирующей организации заклинателей. Целый год мальчика держали запертым в четырех стенах, а потому ему не было известно, что всё это время творилось с его сестрой. Единственное, что облегчало его душу, это приход Вэй Лин каждый день: она выглядела изнуренной, истощенной, уставшей, и постоянно пахла кровью, но даже в таком состоянии она старалась из последних сил посвящать себя мальчику. Она изо дня в день приносила что-то съестное и вкусное, пыталась играть и повалять дурака с Цубасой, но долго так продержаться не могла — как только сил не оставалось вообще она валилась на пол без чувств. С наступлением вечера она уходила и приходила под утро. Как-то раз Цубаса заметил на её спине черную татуировку, которой раньше не было. Вэй Лин отмахнулась, сказав, что «в ней теперь живет раб». Он искренне не понимал этой формулировки до момента, пока татуировка не осветилась красным светом, а из неё — не вылезла серая масса с изуродованной человеческой головой. Эта голова могла разговаривать и смотреть точно на мальчика. Имя ей было Гуй, вернее существу, что поселилось внутри сестры. Какое-то время ему было страшно. В тот в день, когда «заслуги» сестры признали отличными, Цубасе позволили покинуть стены новой тюрьмы. Отвлекшись на оживленной улице рынка, он потерял сестру из поля зрения. Слезы привели к нему невообразимо красивую девушку в белых одеждах и лобной ленте с узором облаков.