Найхэ

Сержант Сюэ обладал не только незаурядным списком личных достоинств, включающим в себя изысканную красоту и особый талант к поимке преступников. Также этот Феникс полицейского мира заполучил в распоряжение несколько уникальных духовных артефактов: устремленную в небеса гордыню, непоколебимую уверенность в собственной исключительности — и особый список из двадцати пяти пунктов под названием «Почему меня раздражает старший сержант Мэй». Первое место в этом противоречивом перечне прочно занимала «гребаная утренняя бодрость отбитого жаворонка», которую господин Мэй демонстрировал в любое время года и при любой погоде. Сегодняшнее утро исключением не стало. Пока остальные коллеги еще пытались скорее восстать навстречу трудовым будням, нежели проснуться, Мэй Ханьсюэ уже успел провести первый на сегодня допрос — и теперь, со стаканчиком автоматного кофе в одной руке и протоколом в другой, дефилировал к столу начальника. По пути он подмигнул Сюэ Цзымину. Тот возмущенно фыркнул, а стоило сержанту Мэй заговорить — закатил глаза до крайне опасной близости к затылку. — Знаете, капитан Мо, я никогда не прочь пообщаться с прекрасными девушками. Жаль, что в этих стенах повод каждый раз оказывается несколько драматичным. Мо Вэйюй пробежался взглядом по финальной строке отчета, сохранил файл и лишь после этого откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди и с любопытством посмотрев на сержанта Мэй. — Там же заявление о нарушении общественного порядка. Откуда взялась трагедия? Сержант Мэй вздохнул. — Я бы рад сказать, что всего лишь слаб перед чужой красотой и мне больно видеть ее в заточении, но у дела оказалась куда более серьезная подоплека, — Мэй Ханьсюэ протянул капитану Мо листы протокола. — Ознакомьтесь. Мо Вэйюй забрал у него документ — и чем больше вчитывался, тем сильнее хмурился. Допрошенную сержантом Мэй Чэнь Фан доставили в Бюро общественной безопасности из-за того, что девушка едва не сорвала выпускной в собственном университете, заявившись на официальную часть церемонии в компании с…  Матрасом. Постельная принадлежность, конечно, несколько мешала окружающим, но вреда никому не причиняла, и на экстравагантную выходку поначалу решили закрыть глаза. Но Чэнь Фан пошла дальше и поднялась с матрасом на сцену, ловко прилепила к нему фотографию одного из преподавателей и провозгласила, что так она хочет заявить о том грузе ответственности, что ей приходилось носить с собой весь выпускной курс. — Вы не замечали или не хотели замечать, — говорила Чэнь Фан в микрофон, пока к ней уже спешили охранники. — Но он был со мной каждый день. Он стал для меня таким же предметом повседневности, как этот самый матрас. Точно так же я каждый день просыпалась и засыпала вместе с ним. И приобрела я его не по своей воле. Чэнь Фан безошибочно нашла в зале конкретного человека и ткнула пальцем в его сторону: — Это его вина! Всем он кажется приличным ученым, а на самом деле за вылизанным фасадом скрывается гниль! — Чэнь Фан сбросила матрас со сцены, выступила вперед, и без всякого микрофона ее голос прокатился по залу. — Он принудил меня… Остальное девушка рассказать не успела. Ее стащили со сцены, отвели в комнату охраны университета, где выпускница и дожидалась вызванного патруля под укоризненными взглядами охранников. Что в это время происходило в зале, обернулось ли дерзкое выступление скандалом, как повел себя преподаватель, которого Чэнь Фан пыталась обвинить, нарушительнице узнать уже не удалось. В сопровождении матраса, изъятого с торжества в качестве улики, ее привезли в Бюро, где она провела всю ночь. После нескольких деликатных и осторожных вопросов сержанта Мэй девушка призналась, что хотела изобличить преподавателя в принуждении к сексу. Еще в начале выпускного года этот мужчина, угрожая Чэнь Фан отчислением, заставил ее вступить с ним в связь. Продолжалось это на протяжении месяца, после чего учитель Чэнь Фан сказал ей, что девушка ему больше не интересна и припугнул напоследок, убедив ее, что никто не поверит, если она попытается заявить в полицию или еще каким-то образом пролить свет на эту грязную историю. Студентка Чэнь не осмелилась выступить против него, несколько месяцев после пережитого посещала психолога, а устроить демарш на церемонии решила не только для того, чтобы наконец перестать быть жертвой. — Госпожа Чэнь уверена, что стала лишь одной из многих, кого домогался и принуждал этот преподаватель, — капитан Мо дошел до конца последней страницы протокола. — И надеется, что ее поступок вдохновит других девушек заявить на учителя. — Именно так, — Мэй Ханьсюэ кивнул. — Как уверяет госпожа Чэнь, в ее распоряжении остались переписки с преподавателем, но он явно подбирал слова таким образом, чтобы их диалог можно было трактовать как обоюдную договоренность. — Вот же мудила! — не выдержал Сюэ Цзымин. — Наверняка ведь он еще и женат, с детьми, и весь из себя достойный гражданин. Его не просто в клетку надо, а укоротить цуней на пять! Капитан Мо задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Твое возмущение понятно, сержант Сюэ. Только как бы громко мы тут не кудахтали, у нас нет ни прямых улик, ни каких-то серьезных оснований. Воспоминания девушки и сомнительные переписки не дадут оснований для серьезного наказания. Максимум, который мы выжмем с этими исходными, — слегка пошатнем социальный рейтинг. Вряд ли госпоже Чэнь этого хватит? Сержант Мэй покачал головой. — Никому на ее месте не хватило бы. Она и так достаточно долго молчала, и раз уж решила поступить таким образом, то либо попытается добиться полной справедливости, либо вообще оставит эту затею. — Тогда сделаем так. Прими у нее заявление. На повторный допрос отправь кого-нибудь из наших девушек. Тебе она может не рассказать всех деталей. Вызовем ее преподавателя, пообщаемся с ним. Посмотрим за активностью в соцсетях. Ее выступление точно заметили, может кто-то из остальных жертв отреагирует на посты. Дальше посмотрим по ситуации. — Понял, — Мэй Ханьсюэ отсалютовал, а затем похлопал себя по карману брюк. — Дополнительные ресурсы подключать? Мо Вэйюй слегка приподнял брови. — На твое усмотрение, сержант. Хотя в целом идея мне нравится. У твоего брата особый взгляд на подобные вещи, он может дать дельный совет. Только после разговора с ним не забудь выписать госпоже Чэнь штраф за нарушение общественного порядка. Все-таки она провинилась, и мы не можем закрыть на это глаза. Сержант Мэй сложил пальцы в жесте «Ок» и выскользнул из кабинета, чтобы позвонить своему близнецу. Старший Мэй Ханьсюэ — чье старшинство было закреплено и медицинской документацией, и неизменно более зрелым подходом буквально ко всему, — в свое время отверг уговоры брата вместе поступать в университет криминальной полиции и выбрал журналистику. О чем, кажется, ни один из них до сих пор не пожалел: время от времени они выручали друг друга, когда того требовало редакционное или уголовное расследование. Случай госпожи Чэнь был как раз из таких, и в коротком телефонном разговоре сержант Мэй бегло описал брату ситуацию. — Обещать ничего не буду, — гласил лаконичный ответ редактора Мэй. — Но подумаю, что можно сделать. Увидимся на выходных. Мэй-старший сбросил звонок, и сержант Мэй негромко хмыкнул. Кажется, его брат израсходовал весь запас слов, отведенный на сегодня для вербального взаимодействия с людьми, и до вечера коллегам и подчиненным предстояло довольствоваться письмами и знаками. Таков был нрав старшего Мэй Ханьсюэ, и кардинальных перемен в нем не планировалось как минимум в трех ближайших воплощениях. Когда сержант Мэй вернулся в кабинет, капитан Мо и сержант Сюэ уже поднимались из-за своих столов. Судя по выражению их лиц, предстояла им далеко не увеселительная прогулка. — Убийство? — предположил сержант Мэй. — И, учитывая мою удачу в последнее время, жертва молода, красива и женского пола. — С такой удачей тебе следует общаться с тотализаторами, а не с женщинами, — мрачно заметил Мо Вэйюй. — Оставайся в отделе, заканчивай с Чэнь Фан. Мы поехали. И хотя капитан Мо после сообщения об убийстве перешел в режим крайней сосредоточенности, это не помешало ему перед выездом благоговейно разгладить едва различимые складки на форменной рубашке и стряхнуть с нее невидимые пылинки. Сюэ Мэн совершил повторный феерический закат глаз, но вслух комментировать жест не стал, потому что знал, какое значение для Мо Жаня имеет форма капитана. Повышение Мо Вэйюй получил полгода назад. Его предшественника, капитана Мужун, перевели в другую провинцию, и старший сержант Мо оказался лучшей кандидатурой на замену. Змеиные языки тут же зашептались, что теплое место досталось ему стараниями дяди, полковника Сюэ. Но эта занятная теория разбивалась о суровые аргументы реальности. Во-первых, полковник Сюэ хоть и служил в Бюро не первый год, ведал экономическими преступлениями. Во-вторых, если бы он и впрямь решил продвинуть кого-то из родни, то почему бы не выбить повышение для собственного сына, служившего бок о бок с Мо Жанем? И главное, чего злопыхателям никак не удавалось опровергнуть: должность Мо Жань заслужил. Сверхурочной работой, высокими показателями раскрытия, призовыми местами на стрельбе и дисциплиной. Этим он невероятно гордился — а к форме относился как к фамильной драгоценности. Повышение стало для него заслуженной наградой, и капитан Мо этим невероятно гордился, а к форме он теперь относился как к личной драгоценности — тем более что сидела она на нем непростительно хорошо, особенно выгодно подчеркивая результаты многочасовых тренировок и щедрость природы. О степени привлекательности капитана Мо красноречиво свидетельствовали кокетливые взгляды и регулярные приглашения провести время где-нибудь вне стен Бюро. На таковые Мо Вэйюй неизменно отвечал широкой улыбкой с двумя очаровательными ямочками — и неизменно находил вежливую причину для отказа. Не потому, что был святым. В прошлом, еще младшим сержантом, он успел завести в стенах Бюро несколько коротких интрижек. Но после долгого душевного разговора с дядей и не менее тщательного самоанализа Мо Жань пришел к выводу, что краткосрочный выброс дофамина не стоит долгосрочных проблем, которыми чреват самый незатейливый служебный роман. С тех пор любые отношения, кроме сугубо рабочих, в пределах Бюро были для него под запретом. Что, впрочем, нисколько не мешало ему купаться в чужом внимании. Львиной долей которого, к немалому удивлению Мо Вэйюя, в последнее время завладел некий господин Чу — новый владелец чайной лавки «У переправы», что расположилась напротив Бюро. Само заведение прежде у капитана Мо интереса не вызывало: для бодрости на работе он поглощал кофе в грандиозных масштабах, а для редких гостей покупал чай в магазине у дома. Пару раз он, правда, заглядывал в лавку еще при прежнем хозяине — бойком старичке, который называл всех посетителей внучками и внуками и щедро снабжал их долгими философскими измышлениями. После одного такого визита Мо Жань заработал грандиозную мигрень и с тех пор предпочитал обходить «У переправы» стороной. Но слухи о новом владельце звучали слишком уж томно, чтобы не разбудить любопытство. Сотрудницы Бюро вздыхали о нем с таким восторгом, будто речь шла не о торговце чаем, а о сошедшем в смертный мир небожителе. В очередной раз услышав «Он как с обложки журнала», капитан Мо скривился и все же сделал себе мысленную пометку при случае заглянуть в лавку и лично оценить экземпляр, так взбудораживший женскую половину отдела. И когда-нибудь таковой обязательно представится, но пока Мо Вэйюй загрузился в служебную машину и полностью сосредоточился на деталях дела, в которые посвятил сержанта Сюэ. Тело жертвы час назад обнаружил случайный прохожий, который возвращался с ночной смены. Уставший, но бдительный гражданин заметил нечто странное у склона в парке Цзиньшань. Поначалу ему показалось, что кто-то просто выбросил мусорный мешок, чтобы не платить за вывоз крупных бытовых отходов. Ревнитель чистоты пространств общего пользования тут же решил вызвать патруль, а также выразить гражданскую позицию с помощью направленного прямиком на мешок пинка. Аккурат в тот момент, когда от очевидца требовалось сообщить адрес, из пакета ненавязчиво показалась женская рука. — В Бюро информацию передал уже патрульный. Свидетеля пришлось приводить в себя нашатырем, — подытожил Мо Жань. — Но господин настаивает, чтобы дождаться нас и дать показания. Служебный внедорожник затормозил у кромки парка Цзиньшань. Мо Вэйюй распахнул дверцу, привычно поморщившись от влажного, тяжелого после ночного дождя воздуха. Надевая на ходу синие латексные перчатки, он перешагнул через желтую полицейскую ленту. Склон, у которого нашли тело, был не слишком крутым и порос редким кустарником. Ночью прошел обильный дождь — земля у подножия осталась рыхлой и влажной, идеальной для отпечатков. Но следов не было: ни борозд волочения, ни вмятин от каблуков, ни сломанных по линии движения веток. В радиусе трех метров — ни примятой травы, ни признаков борьбы. Тело лежало у подножия — вернее, то, что от него осталось после того, как его вытащили из мешка из-под риса, и его уже осматривал судмедэксперт Цзян Си. Мо Жань присел напротив и прошелся взглядом сверху вниз. — Огнестрельное? — спросил он, вглядываясь в обезображенное лицо. — Капитан Мо, ваша проницательность пугает, — не поднимая головы, иронично протянул Цзян Си и поправил очки тыльной стороной запястья, чтобы не запачкать перчаткой оправу. — Пневматика. Калибр небольшой, ни одного сквозного. Все шесть пуль остались внутри, можешь не гонять людей по кустам. Били в упор, в область лица и головы. Он указал пинцетом на края ближайшего входного отверстия. — И вот еще подарок. Ни отека, ни прижизненной воспалительной реакции, кровотечения практически нет. Сердце на момент выстрелов уже не работало. Предполагаю, лицо ей портили после того, как отправили к праотцам. Дальше тебе тоже не понравится. Странгуляционные борозды на запястьях узкие и ровные. Использовали пластиковые стяжки. Под одеждой кровоподтеки разной давности и, судя по форме, как минимум два перелома ребер. Порезы тоже не разовые. Иными словами, убивали ее не в порыве, а долго и методично. — Следы сопротивления? — Их нет. При таком наборе повреждений под ногтями должно быть все: кожа, волосы, нитки, чужая ДНК в лучшем случае. У нее чисто. Маникюр в порядке, костяшки целые. Девочка либо была без сознания все это время, либо ее фиксировали так, что она не могла дернуться. Я ставлю на первое. — Время смерти? Цзян Си приподнял край одежды и коротким нажатием проверил кожу. — Трупное окоченение уже разрешилось — тело снова мягкое. Это минимум сутки, скорее двое. Трупные пятна при надавливании не бледнеют. И расположены не там, где им полагалось бы при такой позе. Значит, после смерти ее часов восемь–двенадцать держали в другом положении, пятна устоялись, а уже потом жертву переложили и привезли сюда. Плюс начальная гнилостная зелень и характерный запашок, который ты и сам различаешь. По нынешней температуре и влажности — двое суток, плюс-минус несколько часов. Точнее скажет вскрытие. — Когда будут результаты? — Вскрытие — к завтрашнему утру. Полное заключение, со всеми гистологическими красотами, — к вечеру. Токсикологию не торопи: если хочешь нормальный результат, а не отписку, дай мне три дня. — Цзян Си поднялся, по очереди стянул перчатки и отправил их в пакет для биологических отходов. — Мешок пусть уже хватают твои парни. Там тоже есть, в чем покопаться. В нем ее привезли и сбросили. Мо Жань поднял голову. Метрах в двадцати выше по склону, по самому гребню, проходила асфальтированная пешеходная тропинка. — Сержант Сюэ, — капитан Мо выпрямился. — Запроси у администрации парка записи со всех камер наблюдения, покрывающих пешеходные дорожки и ближайшие парковки за последние трое суток. Кто-то должен был нести или везти тяжелый груз. А я поднимусь, осмотрю место. — Сделаю. Тропа на гребне выходила к узкому служебному проезду — формально закрытому для гражданского транспорта, но шлагбаум, как Мо Жань убедился с одного взгляда, был из тех, что поднимаются ладонью. Здесь могла бы остановиться любая машина — и никто бы не удивился. Он медленно пошел вдоль бордюра, глядя под ноги, и остановился в метрах в пятнадцати от того места, что приходилось точно над телом. Участок травы у обочины был примят — не вытоптан прохожими, а придавлен разово, чем-то тяжелым и плоским. Рядом, на размякшем грунте обочины, виднелся обрывок следа протектора: широкий, с характерным агрессивным рисунком — внедорожник или коммерческий пикап. От края до склона — два шага. А дальше склон делал остальное. — Криминалистов сюда, — крикнул он. — Слепки протектора, все, что осталось. И прочешите все вдоль бордюра. Мо Жань дождался, пока тело упакуют и отправят в морг, еще раз сверил точку возможного сброса со схемой тропинок и вернулся в Бюро уже с грязью на ботинках и списком задач в голове. К полудню одна из них закрылась: по отпечаткам пальцев в базе установили личность убитой. Линь Дайюй, двадцать два года, третий курс юридического факультета. Серьезная, красивая девушка даже на официальной фотографии источала особое обаяние. — Какая горькая ирония, — сказал Мэй Ханьсюэ, заглядывая через плечо капитана. В его голосе не было и тени привычного веселья. — Она носила имя, которое само по себе есть символ незаслуженной гибели красоты. Мо Жань на лирическое отступление внимания обращать не стал. — Соседку уже доставили? — Ждет в допросной. Отец будет примерно через час. — Принято. Пойду поговорю с ней. Беседа с этой девушкой оказалась не из легких. Заплаканная студентка, сжимая в руках бумажный стаканчик с водой, качала головой, не в силах поверить в случившееся. — Дайюй была святой! — всхлипывала девушка. — Такая добрая, такая умиротворенная. Я не знаю никого, кто к ней плохо относился бы. И прилежная! Она все время за конспектами сидела, я даже ругалась на нее, приглашала все время с собой то в торговый центр, то в какой-нибудь ресторанчик. Но куда там! — Когда вы видели ее в последний раз? — Три дня назад. Она сказала, что решила устроить сюрприз родителям и поехать к ним в гости, не предупредив. Хотела побыть пару дней с мамой и вместе с ней дождаться возвращения отца из командировки. — Вы говорите, что к ней все хорошо относились? — мягко спросил Мо Жань. — Но неужели она ни с кем не ссорилась? Девушка помотала головой. — Нет. Была только… Только та история с этой старой стервой! — вскрикнула студентка и в ее голосе звенело возмущение. — Которая наняла ищеек за ней следить. Дийюй тогда дошла до того, что боялась выходить одна на улицу! Она просила меня встречать ее с пар, за пределы комнаты лишний раз не показывалась, плакала по ночам. Та история ее сломала. Она не сделала ничего плохого, а ее… Ее выставили… Студентка вздрогнула всем телом, и Мо Жань поспешил долить ей вод. — Я вас понял. Не утруждайтесь. Она делилась с вами подробностями? — Да, она упоминала, что все это связано с женой ее двоюродного брата, — она вскинула голову. — Но это бред! Они с братом почти не общались. Никакой связи между ними не было и быть не могло. К счастью, потом все вроде как успокоилось. Но в последние пару недель она снова стала какая-то дерганая. Я думала, причиной тому сессия. Но как-то ночью Дийюй встала, подошла к окну и долго смотрела на улицу. Я спросила, что она творит, но та лишь отмахнулась. «Показалось». И все. Мо Жань поблагодарил соседку, попросил дежурную напоить ее чем-нибудь горячим и проводить, а сам вышел в коридор, чтобы выгадать несколько минут тишины и уложить услышанное в голове и подготовиться к встрече с отцом жертвы. Тот, устроившись в допросной, пару минут тер заплаканное лицо ладонями и тяжело дышал, собираясь с силами. — У нее не было врагов, — наконец произнес господин Линь. — Только эта женщина. Теща нашего родственничка. — О ней же упомянула и соседка вашей дочери. Что же все-таки произошло? — Этот Линь Чжао — сын моей сестры, с которой мы давным-давно не общаемся. Два года назад он женился — гражданский судья, хорошая партия, дочь самой госпожи Мянь, у той мукомольная компания на полгорода. Брак был по расчету, теща все и устроила, — мужчина сглотнул. — Только зять оказался дрянью. Он так и не бросил женщину, с которой встречался до свадьбы. И однажды эта Мянь подслушала, как он с ней воркует по телефону. И вместо того чтобы признаться, выдумал, будто разговаривал с младшей родственницей — студенткой юрфака, которая задавала ему вопросы по специальности. С моей Дайюй. А госпоже Мянь… Ей было все равно, что Дайюй — родня. Наоборот. Для такой женщины это показалось только грязнее. Он замолчал, собираясь с силами. — Мы ведь два года ничего толком ничего не понимали. Дайюй жаловалась, что за ней будто следят, а мы думали — нервы, выдумки. Все вскрылось только на суде. Что та женщина наняла частных сыщиков. Сама караулила ее у общежития, переодевшись чуть ли не в уборщицу. Два года, представляете? Слежки за девочкой, которая ничего, кроме учебников, в жизни не видела. Когда эта Мянь поняла, что осталась ни с чем, позвонила нам домой и устроила скандал. Кричала, обещала уничтожить репутацию моей дочери. Вот тогда мы и подали иск — о запрете приближаться и о клевете. Выиграли. Месяц назад. Я думал… мы наконец ее защитили. Больше держаться у него не осталось сил. Мо Жань распорядился проводить мужчину к психологу Бюро, а сам вернулся в кабинет и обдумал услышанное. Тело указывало на методичность. Похищение без следов борьбы, минимум двое исполнителей, двое суток между смертью и моментом избавления от тела, которое нужно было где-то прятать, не привлекая внимания. Соседка говорила о девочке, которую чужая беда два года держала в осаде. Тихая, запуганная, виноватая лишь в том, что носила не ту фамилию и училась не на том факультете. А отец называл имя женщины, чей разум помутился от навязчивой идеи, а ресурсы позволяли использовать чужие руки. Капитан Мо повернулся к Сюэ Мэну. — Вызывай госпожу Мянь.