Tylwyth Teg. Чудесное семейство

      Ветер в холмах был единственным, кто не требовал от Флер ничего.       Он гулял по поблекшим осенним травам и пестреющему дроку, свистел в ушах и уносил прочь тяжелые, спертые мысли, накопившиеся за месяцы после переезда в Оттери.       Флер Делакур шла вверх по склону, и с каждым шагом на душе у нее становилось чуть спокойнее.       Она несла на руках свое сокровище — маленькую Мари-Виктуар. Дочь была завернута в теплый плед, и только розовое личико с золотистыми, как у Билла, ресницами, виднелось из-под плотной ткани.       Обычно Викки была беспокойной, чувствуя, должно быть, нервозность матери. Но здесь, на свежем воздухе под шум ветра она затихла, широко раскрыв глаза и пытаясь поймать пухлой ручкой пролетающую мимо былинку или яркий осенний лист.       Флер устала, устала до смерти. Магия справлялась с пеленками и кашей, но была бессильна против призраков, населявших их дом.       Она видела, как Билл по ночам вскакивает в кровати с диким ужасом в глазах, будто чувствуя на своей коже призрачные когти оборотня.       Она слышала гробовую тишину, повисшую над комнатой Джорджа, которая некогда была общей для двух братьев-близнецов.       Она замечала, как Молли Уизли смотрела на нее с немым упреком, будто французская невестка была недостаточно хороша, чтобы утешить ее раненую семью. Конечно, добрая женщина не имела этого в виду, она также печалилась и порой уставала, но измученная душа Флер раз за разом толковала это в худшем из возможных смыслов.       Но хуже всего было чувство вины. Флер смотрела на собственную дочь — на это маленькое, идеальное существо, и вместо всепоглощающей радости так часто приходили свинцовая усталость и раздражение…       Может быть, она была плохой матерью? Она не светилась от счастья. Она просто… жила — дальше и дальше, день за днем.       Но сегодня Флер сбежала в холмы, и здесь, на вершине, под крики чаек и шуршание травы, наконец-то вдохнула пряный осенний воздух полной грудью.       Она нашла уютную ложбинку, защищенную от ветра древним, поросшим мхом валуном, расстелила плед — яркое алое пятно на охре старой травы, присела, прижимая Викки к груди, и почувствовала, как теплое тельце дочери расслабляется в ее объятиях.       — Вот видишь, милая, — прошептала она – не по английски, а на своем родном языке, и поцеловала девочку в макушку, — как тут прекрасно, и тут только мы с тобой.       Она прилегла, укачивая Викки, и поглядела в небо: высокое, бескрайнее, яркое точно бирюза, и облака плыли по нему белыми барашками.       Мысли, обычно метавшиеся как перепуганные птицы, утихли, веки отяжелели. Викки уже давно уснула, посасывая во сне свой кулачок, и ее ровное дыхание щекотало шею Флер.       Она закрыла глаза — всего на минуту — просто чтобы продлить это мгновение мира, в котором они обе так нуждались…       Нет, это был не сон, скорее мечта, легкая и теплая дрема, сквозь которую Флер будто бы слышала отзвуки песни – какой-то незнакомой, английской, отдающей странной сладостью на языке:

«Там у нас на островке

Есть в укромном тайнике

Две корзины

Красной краденой малины.

О дитя, иди скорей

В край озер и камышей...»

       "В край озер и камышей", – отдалось в голове мягким эхом, точно пером провели по уху. Потом еще раз, другой, третий.       Флер резко проснулась от порыва ледяного ветра — он вмиг пробрал до самых костей, заставляя зябко ежиться, и она вздрогнула, открыв глаза. Небо над головой потемнело, солнце скрылось за набежавшими тучами.       И тут она это почувствовала.       Холод. Пустота…       Там, где всего мгновение назад грелось теплое, дышащее тельце Викки, теперь была лишь колющая прохлада.       Флер судорожно приподнялась на локте. Взгляд, еще мутный от сна, заскользил по алой стеганной ткани.       — Викки?.. — выдохнула она, и голос зазвучал хрипло, непривычно тихо.       Плед был пуст — рядом валялась погремушка в виде единорога, сверкала на солнце бутылочка, лежала ее сумка… но самого главного — не было.       Ледяная волна ужаса накатила на Флер, сжимая горло и заставляя сердце бешено колотиться где-то в ушах.       — Викки? — это прозвучало громче, с высокой, пронзительной ноткой паники.       Молодая женщина вскочила на ноги, закружилась на месте, глаза бешено метались по склону, выискивая яркое пятнышко детского платья.       — Виктуар!..       Ее крик разорвал тишину холмов — дикий, страшный, полный такого неистового отчаяния, что даже ветер будто стих на мгновенье.       «Всего на минуту… я всего на минуту закрыла глаза! Нет. Нет, нет, нет, НЕТ!»       Разум отказывался верить, предлагая самое глупое — и самое страшное.       «Может, малышка уползла? Но она еще не ползает толком! Птица? Зверь? Проклятие? Месть?..»       Флер металась по холму, а затем рухнула на колени, принявшись судорожно ощупывать землю вокруг детского пледа, словно ее дочь могла провалиться сквозь него.       — Вернись, вернись… — она рыдала, обращаясь к небу, к холмам, к безразличному ветру и далекому морю.       Слезы текли по ее лицу, смешиваясь с пылью, и она не пыталась их смахнуть.       Вся ее усталость, все ее страхи, вся боль прошедшей войны — все это было сметено одним всепоглощающим чувством — слепой животной вселенской паникой.       Она осталась одна — с пустым алым пледиком, с леденящей пустотой на руках, с оглушительной, насмешливой тишиной в ответ на ее отчаянные крики:       — Викки! Виктуар!..       И где-то в самом дальнем уголке сознания невпопад крутилось навязчивое, приторно сладкое:

«О дитя, иди скорей

В край озер и камышей...»