Судная ночь 🔪🩸

Катю Смирнову в школе боялись больше, чем директора. И дело было не в громком голосе или кулаках -  нет, она была тихой. Пугающе тихой. Эта тишина всегда предвещала бурю. Она могла неделю сидеть на задней парте, не проронив ни слова, а потом одним предложением развалить самую крепкую женскую дружбу, пустить слух, от которого парень начинал заикаться, или довести новенькую учительницу до слез. Характер у нее был тот еще. Ужасный, если честно. Любой мужчина, вздумай он с ней встречаться, сбежал бы через три дня. Ну, если только он сам не был клиническим психопатом, способным выдержать её ядовитые комментарии, привычку копаться в чужих грязных тайнах и ледяное презрение ко всем проявлениям слабости. Катя любила сплетничать, но не как обычные девчонки - шепотком в туалете. Она делала это артистично, жестоко и с хирургической точностью. Она знала, где у кого болит, и любила нажать. Поэтому её и боялись. И не любили. И она отвечала взаимностью. Однако был один парадокс: суровая и циничная Катя Смирнова никогда не участвовала в Судной ночи. Ни разу за все годы, что этот "праздник" стал традицией. Никогда не выходила на улицу с битой, не вступала в уличные банды и даже не выглядывала в окно с плохо скрываемым восторгом, как делали её одноклассники. Для неё Судная ночь была не временем свободы, а временем... брезгливости. Ей претила сама идея того, что толпа может решать что-то. Катя предпочитала работать точечно. И в одиночку. Вот и сейчас, когда за окнами сгущались сумерки последнего дня в году, она действовала по своему обычаю. Родители, как всегда, оказались предусмотрительными. Отец ещё утром затянул окна гаража стальными листами, а мать сложила в рюкзак самое необходимое. «Катенька, мы у знакомых, там безопаснее, - щебетала мать, поправляя воротник отца. - Ты будешь одна, но ты же у нас умничка. Сиди тихо. Мы завтра к обеду». Она не стала говорить, что её 17-летняя  «умничка» достала из папиного сейфа «Макарова», когда родители грузили сумки в багажник. Отец, бывший военный, держал оружие по старой привычке - «на всякий случай». Но в Судную ночь закон разрешал всё, так что лицензии стали просто бумажками. Катя дождалась, пока хлопнет входная дверь, и спокойно выдвинула ящик. Пистолет оказался тяжелым, холодным и пахнущим оружейной смазкой. Идеально. Она изучила его за десять минут: предохранитель, магазин, затвор. Папа учил её когда-то, в прошлой, мирной жизни. Катя зажмурилась, мысленно повторив порядок действий, и довольно усмехнулась. «Спасибо, папа». Потом был набег на кухню. Она не стала брать консервы или хлеб - слишком грубо. Катя сгребла с полок : кислые конфетки, чипсы с крабом, три шоколадки «Алёнка» и банку вишнёвого варенья. Вкусняшки. Если ей суждено просидеть следующие двенадцать часов в пыли под кроватью, она сделает это с комфортом. Завыли сирены ровно в семь. Этот звук невозможно с чем-то спутать. Сначала он нарастает, как вой раненого зверя, потом срывается в ультразвук, от которого закладывает уши, и, наконец, растекается над городом тягучей, панической волной. Даже Катю, которая считала себя несгибаемой, каждый раз пробирала дрожь. Не страх. Другое. Мурашки, огромные, острые, словно тысячи ледяных игл, прошли от макушки до пят, когда механический, бездушный голос диктора произнёс заученную фразу: —Это не проверка. Система экстренного оповещения объявляет о начале ежегодной «Судной ночи», санкционированной правительством. По сигналу любые преступления, включая убийство, станут законными в течение 12-ти часов. Услуги полиции, пожарной части и экстренной медицинской помощи будут недоступны до 7-ми часов завтрашнего утра, когда «Судная ночь» завершится….. Катя не слушала дальше. За окном уже грохнул первый выстрел, где-то в квартале от их дома. Кто-то закричал - не от боли, а от дикого восторга. Она отползла от окна, зная, что стекло не спасёт. В спальне было темно. Катя нырнула под родительскую кровать - высокую, дубовую, с густым слоем пыли. Подтянула к себе рюкзак с чипсами, проверила затвор пистолета и, наконец, разорвала упаковку чипсов коротким, резким движением. Хруст был обманчиво громким в тишине квартиры. Она лежала на холодном полу, прижимая к груди оружие, жевала снеки и слушала, как мир сходит с ума. Сначала били стекла в магазине напротив. Потом заревела машина, врезавшаяся в фонарный столб. Потом - тишина. Злая, настороженная тишина, в которой слышно, как кровь стучит в висках. И в этой тишине Катя улыбнулась. Не испуганно. Не радостно. А так, как улыбаются те, кто знает маленький, но важный секрет: иногда самый страшный монстр в комнате - это не тот, кто ломится в дверь снаружи. А тот, кто тихо лежит под кроватью, жуёт чипсы и ждёт, когда дурак сам войдёт к ней в гости. Она никого не искала. Но если кто-то найдёт её... что ж, у папиного пистолета на этот счёт было своё мнение. Сирены стихли, оставив после себя лишь гулкую, звенящую пустоту. Судная ночь началась. Резко девушка замерла. Чипсы застыли на полпути ко рту. Сначала ей показалось, что послышалось. В Судную ночь уши играют злые шутки - то выстрел померещится, то крик, которого не было. Но это был не выстрел. Это был стук. Вежливый. Почти интеллигентный. Три размеренных удара костяшками по дереву. Так в гости не ходят. Тем более в такую ночь. Катя перестала жевать. Положила чипс обратно в пачку, бесшумно, как кошка, и пальцами нащупала холодную рукоятку пистолета. Предохранитель она сняла ещё час назад. Осталось только нажать. Она ждала. Тишина затянулась. Казалось, даже улица замерла, будто кто-то гигантский нажал на паузу. А потом стук повторился. Но уже не вежливый. БАМ. БАМ. БАМ. Кулаком. Громче. Злее. Дверь задрожала в косяке, где-то в прихожей осыпалась штукатурка с потолка. Катя стиснула зубы. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось каменным. Она не боялась. Она злилась. — Идиот, - прошептала она одними губами.  —Иди ты в задницу. Не видишь, дома нет никого? Чего припёрся? Третий удар -  последний. Что-то хрустнуло. Дерево не выдержало - дверь была старой, отец всё собирался поменять её на бронированную, но всё тянул. И вот результат. Сначала тяжёлый чавкающий звук, с которым замок вырвало из косяка. Потом глухой удар о пол. Потом -скрежет петель и эхо, разлетевшееся по пустой квартире. Дверь лежала плашмя. Внутрь вползал холодный воздух, пахнущий гарью и ещё чем-то сладковатым, чем обычно пахнет после Судной ночи. Тем, о чём не говорят по телевизору. Шаги. Тяжёлые. Мужские.  она не могла разобрать. Обувь чавкала по битому стеклу в прихожей. Кто-то смачно выругался, споткнувшись о порог. Голос был хриплым, прокуренным и абсолютно чужим. — Есть кто дома? -  протянул он с издевкой.  — Хозяйка, ау! Судная ночь, мать её. Можно войти? А, вижу, дверь уже открыта... Скрипнула половица в гостиной. Катя видела только пол и пыльные ножки мебели. Но краем глаза -тень на стене. Длинную, неестественно вытянутую, с двумя торчащими силуэтами на голове. Уши. Сердце пропустило удар. Человек в маске зайца. Он вошёл в спальню так же тихо, как шёл. Без суеты. Остановился у порога. Катя не дышала. Пистолет смотрел в пол - она не могла навести его, не высунув руку из-под кровати. А значит, не могла выстрелить первой. — Мило, - сказал он вдруг. Голос - спокойный, чуть хрипловатый, совсем молодой и так ей знаком.. До боли, до ужаса знакомый голос, в голове все сложилось это был - Петров. Катю затрясло. Не крупной дрожью -  мелкой, противной, предательской. Она стиснула пистолет обеими руками, но руки не слушались. Только не он. Только не сейчас. Только не в Судную ночь. — Иконы, шторы, ковёр... - продолжал человек в маске, будто разглядывал квартиру.  —Пахнет борщом. Мама приготовила? Угостишь долгожданного гостя? М? Он сделал шаг. Второй. Теперь она видела его ноги - обычные кеды, слегка потрёпанные. Он сел на корточки перед кроватью. Матрас сверху прогнулся. — Я знаю, что ты тут, - произнёс он почти ласково. Катя зажмурилась. В голове пронеслось всё сразу: как она смеялась над ним вчера на биологии. Как распустила слух про его мать полгода назад. Как назвала его «мямлей» при всех. Как он смотрел на неё - не зло, не обиженно, а как-то странно. Пусто. Будто запоминал её лицо. Теперь она поняла - зачем. Он пришёл её убить. В Судную ночь можно всё. Никто не придёт на помощь. Никто не накажет. Идеальное время для мести. — Не бойся, - сказал Антон.  -- Я тебя не убью, я просто буду тебя пытать пока ты сама не сдохнешь, сучка Он опустил руку. Катя увидела пальцы - длинные, тонкие. Те самые пальцы, которыми он поправлял очки. Рука легла на пол, прямо перед её лицом, ладонью вверх. — Выходи, Смирнова. Она не шевелилась. Пистолет дрожал в её руках. Она ненавидела эту дрожь. Ненавидела себя за страх. Ненавидела его за то, что он заставил её бояться. — Твой папа всегда держит ствол в сейфе, - продолжил Антон спокойно.  — Но ты его уже взяла, да? Откуда он знает? Давно следит? Давно планирует? Катя посмотрела на его ладонь. На эту приглашающую, открытую ладонь. Ей хотелось выстрелить прямо в неё. Но она не могла - не видела целиком. Только пальцы. Если промахнётся, он успеет схватить её за руку, вытащить из-под кровати, и тогда... Она не хотела думать, что будет тогда. — Кать, - повторил он. Теперь голос звучал иначе. Устало. Тяжело.  — Я знаю, ты меня ненавидишь. Она не успела ответить. Смирнова даже не увидела движения - только тень метнулась, маска зайца резко наклонилась, и в следующую секунду под кроватью стало тесно. Рука - не та, ласковая, что лежала на полу, а другая - вцепилась ей в плечо мёртвой хваткой. Катя не закричала. У неё перехватило дыхание. Её поволокли по полу - пыль попала в рот, чипсы рассыпались, пачка  хрустнула под спиной. Потолок, стена, дверной косяк -  всё смешалось в одно размытое пятно. Она пыталась уцепиться за ножку кровати, но пальцы скользнули по гладкому дереву. Пистолет - где пистолет? Она же держала его обеими руками. Выронила. Выронила, когда он схватил её за плечо. — Пусти! - вырвалось у неё наконец. Голос был чужим -  тонким, ломким, не её.  — Пусти, урод! Пусти!!! Он не пустил. Он вытащил её из-под кровати, за волосы и поставил на ноги -  вернее, заставил стоять, прижав к стене. Одна его рука всё ещё держала её за плечо, вторая легла на талию - не грубо, но так, что вырваться было невозможно. Катя колотила его свободной рукой куда попало -  в грудь, в плечо, в маску. Маска зайца сбилась набок, открывая край подбородка и угол рта, но не лицо целиком. — Отпусти! Отпусти, слышишь! Я тебя убью! Я тебя... Она захлёбывалась словами. Слёзы текли по щекам - она даже не заметила, когда начала плакать. Катя Смирнова, которая никогда не ревела на публике, при людях.  Которая сама была страшной. Сейчас ревела, как ребёнок, и колотила по маске зайца кулаком, и дёргалась, и пыталась выскользнуть - бесполезно. Антон молчал. Катя на секунду замерла. Всхлипнула. Подняла глаза. Сквозь прорези маски на неё смотрели его глаза. Близко. Очень близко. И в них не было злости. Не было ненависти. Не было той холодной пустоты, которую она себе нарисовала. В них было что-то другое. Что-то, чего она не понимала. — Отпусти, - прошептала она уже не требуя. Почти прося. Она снова дёрнулась - слабо, почти без надежды. Антон не отпустил. Он только чуть склонил голову, поправил сбившуюся маску свободной рукой и произнёс тихо, одними губами, так, чтобы слышала только она: — Если я тебя отпущу -  ты схватишь пистолет и выстрелишь в меня. Я прав? Катя замерла. Потому что он был прав. — А я не хочу, чтобы ты в меня стреляла, -  добавил он всё так же тихо.  — И не потому, что боюсь.. Она замолчал. Катя слышала, как стучит ее сердце -  быстро, громко.   —а потому что я хочу, что бы ты сдохла первой, усекла?