Судная ночь 🔪🩸

Как только дверь наверху закрылась, и замок щёлкнул, Катя осталась одна. Тишина. Только капель продолжала свой бесконечный отсчёт. Будто кто-то невидимый отсчитывал секунды до её смерти. — Нет, - прошептала она . — Нет. Нет. Нет!!. Она дёрнулась. Стул под ней жалобно скрипнул, но даже не сдвинулся. Верёвки на запястьях впились в кожу, раздирая ссадины до свежей крови. Катя зашипела от боли, но не остановилась. Рванула ещё раз. Ещё. Бесполезно. Она опустила голову. Слёзы снова потекли по лицу - на этот раз вместе с кровью из раны на щеке. Катя чувствовала, как тёплая , кровавая жидкость стекает по подбородку и капает на грудь. В такт с подвальной  водой. — Ты меня не сломаешь, - прошептала она, сама не зная, кому говорит  -  Антону или себе.  — Не сломаешь, сука! Она попробовала пошевелить руками иначе - не рвать верёвки, а выкрутить кисти. Кость захрустела, по руке от локтя до пальцев прострелила острая боль. Катя стиснула зубы, зажмурилась и продолжила. Верёвка не поддавалась. Она попробовала ногами. Стул стоял на бетонном полу, ножки не скользили. Катя изо всех сил ударила пятками по полу - стул подпрыгнул, но снова встал на место. Ещё удар. Ещё. С каждым разом боль в разбитых коленях становилась острее, но она не останавливалась. Стул не ломался. Катя выдохлась. Повисла на верёвках, опустив голову на грудь. Всё тело болело - спина после падения, рёбра, плечо, колени, запястья. Горела щека. Горело всё. — Антон, ты..тварь, - выдохнула она в пустоту. — Тварь... Никто не ответил. Она не знала, сколько прошло времени. Минуты. Часы. Подвал не менялся - та же желтая лампочка под потолком, те же сырые стены, та же капель. Катя то отключалась на секунду, то снова дёргалась, пыталась освободиться. Иногда кричала -  в надежде, что кто-то услышит. Иногда просто молчала и смотрела в одну точку. В какой-то момент она попыталась перевернуться вместе со стулом. Думала - если упадёт, может, одна из ножек сломается. Или верёвка ослабнет. Она оттолкнулась ногами, наклонилась вбок - и рухнула на бетонный пол. Удар пришёлся на плечо. Катя вскрикнула, но тут же принялась извиваться на полу, пытаясь найти положение, в котором верёвки ослабнут. Стул лежал на боку. Катя-  на стуле. Голова в пыли, ноги задрань. Унизительно. Больно. Бесполезно. Она замерла. Просто лежала и смотрела на тень от лампы на потолке. Слёз больше не было. Организм выплакал всё. Осталась только тупая, ноющая усталость и где-то глубоко внутри - маленькая, злая искра. Девушка лежала в пыли и ждала. Считала капли. Сжимала и разжимала кулаки за спиной - просто чтобы чувствовать, что пальцы ещё двигаются. Проверяла, не ослабла ли верёвка. Верёвка не ослабла. Петров завязывал хорошо. Профессионально. Ещё одна деталь, о которой она не знала. Время тянулось. Катя не могла сказать, наступило ли утро - подвала не касался ни один луч солнца. Лампочка горела ровно, без смены яркости. Капель отсчитывала секунды. Кате казалось, что она слышит этот звук даже в полусне, даже когда сознание уплывает в серую муть. И вдруг - звук. Не капель. Другой. Где-то далеко. Сверху. Катя открыла глаза. Прислушалась. Сирена. Та самая сирена, которая дважды в году разрывает тишину. Которая знаменует начало и конец. Катя узнала её сразу - долгий, затихающий вой, который, наоборот, означал, что ужас кончился. Что можно выходить. Что можно звать на помощь. Что больше никто не имеет права тебя убить. Сирена замолкла. Наверху, в гостиной был включен телевизор и голос диктора - механический, безликий - произнёс записанную фразу: — Судная ночь завершена. Все службы экстренного реагирования возобновляют работу. Гражданам рекомендуется оставаться в укрытиях до прибытия полиции. Катя лежала на боку, придавленная стулом, с верёвками на руках, с запёкшейся кровью на щеке, и слушала этот голос. Обычный. Скучный.  Голос, который говорил: ты выжила. — Надеюсь, меня спасут, - прошептала она. Губы пересохли, язык еле ворочался. Она не была уверена, что сказала это вслух, а не просто подумала. Катя попыталась приподняться - и не смогла. Тело отказывало. Мышцы затекли, руки за спиной онемели, голова кружилась. Она сделала ещё одну попытку - дёрнулась, перекатилась -  и вдруг почувствовала, что стул поддаётся. Слишком поздно. Равновесие ушло. Стул поехал в сторону, Катя покатилась за ним, пытаясь удержаться, но сил не было. Она упала. Снова. Уже не больно - просто устало. Лицом в холодный бетон. Верёвки впились в запястья последний раз, и сознание начало уплывать. — Надеюсь... -  прошептала она ещё раз. Кровь из щеки капала на бетон, смешиваясь с пылью и её собственными слезами, которых уже не осталось. Смирнова лежала на полу подвала, привязанная к стулу, разбитая, истерзанная, но живая. И ждала. Сверху, где-то далеко, послышались голоса. Люди выходили на улицу. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Кто-то звал полицию. Она открыла рот, чтобы крикнуть — и не смогла. Из горла вырвался только хрип. — Здесь... - прошептала она.  — Я… здесь... Никто не услышал. Дальше всё было как в тумане. Катя не помнила, как её нашли. Не помнила голосов, не помнила, кто отвязал верёвки, кто помог ей выбраться из подвала. Может, полиция. Может, просто случайные люди, вышедшие на улицу после сирены. Может, ей вообще всё приснилось, и она до сих пор лежит под кроватью в своей квартире, а Антон -  просто плод больного воображения. Но щека болела. И когда она поднесла руку к лицу, пальцы нащупали неровный, запёкшийся край раны. Не приснилось. Она бежала домой, не разбирая дороги. Ноги несли сами - через чужие дворы, через разбитые тротуары, мимо машин с выбитыми стёклами, мимо людей, которые стояли на порогах своих домов и смотрели на утро опухшими, невыспавшимися глазами. На неё никто не обращал внимания. В Судную ночь все теряли кого-то. Или что-то. Окровавленная девочка в грязной футболке никого не удивляла. Она влетела в подъезд. Дверь в квартиру всё так же лежала на полу - никто её не починил. Катя перешагнула через неё, прошла в спальню, упала на кровать лицом в подушку и просто лежала. Родители ещё не вернулись. Они обещали быть к обеду. Выходит, она была без сознания не так долго. Или наоборот - слишком долго. Она не знала. Время потеряло смысл. Катя перевернулась на спину и уставилась в потолок. Она чувствовала себя пустой. Выпотрошенной. Внутри не осталось ни злости, ни страха, ни желания кому-то мстить. Только усталость. Бесконечная, тягучая, как та капель в подвале. Катя подняла руку перед лицом. Запястья были стёрты в кровь - верёвка содрала кожу до мяса. Она посмотрела на них равнодушно. Потом снова опустила руку. — Я жива, - сказала она потолку. Голос звучал ровно, без эмоций.  Она не знала, радоваться этому или нет. Мысли ворочались медленно, как тяжёлые камни. Она медленно села на кровати. Комната качнулась, но она удержалась. Встала. Ноги дрожали, но стояли. Катя подошла к зеркалу. На неё смотрела чужая девочка. Грязные спутанные волосы. Синяки на шее - следы пальцев. Ссадины на подбородке. И на правой щеке -аккуратный, ровный разрез. Почти улыбка. Длинной в три сантиметра. Она провела по нему пальцем. Больно. Но она не отдернула руку. — Зайчик, - прошептала она.  — Какой нахуй зайчик... В дверях послышались шаги. Голоса. Родители. — Катенька! Мы вернулись! Ты как? Всё в порядке? Она не ответила. Стояла перед зеркалом и смотрела на шрам, который останется с ней навсегда. — Катя? Она повернулась к двери. На пороге стояла мать - с пакетом в руках, с улыбкой на лице. Улыбка сползла, когда она увидела дочь. — Боже... Катя...ты что?? Участвовала в судной ночи? Катя посмотрела на мать. Потом перевела взгляд на отца, который появился за её спиной. Потом снова на зеркало. — Всё нормально, все хорошо..- сказала она ровно.  Они пришли на кухню. Катя села на табуретку, мать поставила чайник, отец молча достал из шкафа бинт и йод. В квартире пахло утром  - кофе, хлебом, чем-то привычным и спокойным. Но Катя чувствовала себя чужой в этом спокойствии. Мать разлила чай, села напротив, сложила руки на столе и уставилась на дочь. Взгляд был требовательным. Не жалостливым. Нет, мать Смирнову никогда не жалела - она анализировала. — Ну рассказывай, что произошло? - спросила она, как будто Катя опоздала в школу, а не пережила попытку убийства. Катя молчала несколько секунд. Потом начала. Рассказывала отрывисто, сухо, без слёз. Про сирену, про то, как залезла под кровать. Про шаги. Про то, как дверь рухнула на пол. Про человека в маске зайца, который вошёл в спальню. Про то, как узнала его голос. Про подвал. Про верёвки. Про охоту. Про удар лампой. Про то, как он бросил её в подвал. Про нож на щеке. Когда она дошла до шрама, мать поморщилась. Отец сжал кулак, но промолчал. — Сильно болит? - спросила мать. — Не в этом дело! - Катя стукнула ладонью по столу.  — Он хотел меня убить! Он меня чуть не убил! А вы спрашиваете, болит ли?! — Не кричи, - спокойно сказал отец. Он разматывал бинт, не глядя на неё.  —Мы слышим, не глухие. — Слышите? - Катя вскочила.  — Вы не слышите! Вы не были там! Вы не знаете, как он смотрел на меня! Пустыми глазами! Как будто я уже труп! Она замолчала. Села обратно. Руки тряслись. Она обхватила кружку с чаем, но тепло не проникало внутрь. — Это твой одноклассник, - сказал отец. Не вопрос. Утверждение. — Да, - прошептала Катя.  — Антон. Которого все считали тихоней. Которого я... Она не договорила. Мать задумчиво помешивала сахар в чае. Катя смотрела на неё и не понимала - почему мать не кричит, не хватается за голову, не звонит в полицию. Почему она просто сидит и пьёт чай. — Ну так задобри его, - сказала мать буднично. Катя не поняла. Она просто уставилась на мать с открытым ртом. — Что? — Подойди, поговори, - продолжила мать, как будто ничего не случилось.  — Помоги с домашней работой. Петров ещё тот бездарь, точнее, им стал. Я с его мамой разговаривала, пришлось в школу вызвать, он вообще учиться перестал. Ты же по всем предметом у нас сильна, на красный аттестат идешь. Поможешь -  глядишь, и подобреет. Катя сидела в шоке. Она смотрела на мать, на её спокойное лицо, на то, как она подносит кружку к губам и делает маленький глоток. Как будто они обсуждали, что приготовить на ужин. — Мама, - голос Кати дрогнул.  — Ты издеваешься? — Ничуть. — Он чуть меня не убил! -  Катя сорвалась на крик.  — Ты понимаешь? Он. Меня. Чуть. Не. Убил! Он бросил меня в подвал, связал, порезал мне лицо! А ты предлагаешь помочь ему с домашкой?! — А ты представь, - мать поставила кружку и посмотрела на дочь в упор.  — Что будет, если ты не поможешь. Он обидится ещё сильнее. И в следующую Судную ночь придёт снова. А если вы станете друзьями -  может, передумает. Катя не верила своим ушам. Она перевела взгляд на отца. Отец молчал. Наматывал бинт на катушку. Избегал её взгляда. — Папа, - сказала Катя.  — Ты тоже так думаешь? Отец помолчал. Потом ответил глухо: — Мать умнее меня. Если она говорит - значит, есть причины. Катя сидела за столом и смотрела то на одного родителя, то на другого. В голове не укладывалось. Её чуть не убили - а они предлагают подружиться с убийцей. — Вы с ума сошли, - прошептала она.  — Вы оба сошли с ума. — Катя, - мать вздохнула.  — Мир не чёрно-белый. Люди меняются. Может, ему просто нужен кто-то, кто протянет руку. Протяни ты. — Я не буду помогать убийце! - почти закричала Катя. — Он не убийца, - спокойно ответила мать.  — Он тебя не убил. Значит, есть в нём что-то человеческое. Катя сжала кулаки под столом. Пальцы впились в ладони - туда же, где следы от верёвок. — Мама, - сказала она, стараясь говорить ровно.  — Ты говоришь полный бред. Он псих. Он больной. У него не все дома. И ты предлагаешь мне идти к нему? Одной? После того, что он сделал? — В школе. При учителях. Ты же не одна будешь  люди вокруг, -  мать пожала плечами. — Просто подойди, извинись. Скажи, что была неправа. Предложи помощь. — Извиниться?! - Катя вскочила.  — За что?! За то, что он меня чуть не грохнул?! — За то, что довела его до этого, -  тихо сказал отец. Катя замерла. Она посмотрела на отца. Мужчина сидел, опустив голову, и перебирал бинты. Не смотрел на неё. Но слова сказал такие, что у Кати внутри всё оборвалось. — Что? - переспросила она. — Ты всегда была жёсткой, Кать, -  отец поднял глаза.  — Я молчал. Мать молчала. А теперь вот результат. Твой одноклассник, которого ты, наверное, не раз задевала, решил отомстить. Я не оправдываю его. Но и ты не святая. Катя села обратно. Руки тряслись. Не от холода. От одной мысли встретиться с Антоном. Не то что остаться с ним наедине - даже смотреть в его сторону. Пустые глаза. Белая маска. Нож на щеке. — Я не могу, -  прошептала она.  — Я не могу к нему подойти. Я боюсь. Мать вздохнула, встала, подошла к дочери и положила руку на плечо. — Боишься - значит, не справилась, -  сказала она тихо.  — А Смирновы не отступают. В нашей семье все проблемы решали лицом к лицу. И ты решишь. Катя подняла голову. Посмотрела на мать. На её спокойное, уверенное лицо. — А если он меня убьёт? - спросила она шёпотом. — Не убьёт, - ответила мать. -Он уже имел шанс. Не воспользовался. Значит, не убьёт. Катя закрыла лицо руками. Она сидела на кухне, в безопасности, рядом с родителями, а чувствовала себя так же, как там -  в подвале. Привязанной. Беспомощной. И внутри тихо-тихо, где-то под рёбрами, зрела мысль, от которой становилось страшно ещё больше: А вдруг мама права? Вдруг единственный способ выжить - это подойти к нему самой? Она убрала руки от лица и посмотрела в окно. За стеклом начинался обычный день. А в школе через два часа будет первый урок. И за партой напротив сидит Антон. Катя сжала кружку так, что побелели костяшки. — Хорошо, - сказала она чужим голосом. - Я поговорю с ним. Мать удовлетворённо кивнула. Катя смотрела в свою чашку и думала: Господи, что я творю.