Двенадцать Захоронений

Открытая форточка. Ставни ударяются о окна. Ветер мимолётно дует, порой завывает как зверь в глухомани. На его порывах полупрозрачные занавески вздымают в воздух. Время идёт к осени, а осенними ночами здесь такая.. стужа. А так то было тихо. Очень тихо. Лишь где-то неподалёку шелестели кроны лестных деревьев, а совы бродили по черепице крыши. Что-ж тишина в этом доме всегда была привычна. « Если ты узнаешь людей по шагам – это просто хороший слух и память. Я бы хотел так уметь». Да? Раньше это частенько говорил Гемини, когда Перплексити удивлялся: «Кто-то ходит совсем близко. Вдруг зайдет? Как ты не можешь знать, мать это твоя или отец? Или у вас дома по другому..? » .... Собственно, их дружба была не долгой. Сначала уезд в столицу, и спустя несколько лет возвращение по причине назначения отца на долгожданный пост. Вот Гемини и не стал ждать, ведь во времена дикого запада если кто-то уезжает – уезжает навсегда. Не сказать, что он забыл, просто отпустил. А когда увидел снова – почти не узнал. Перплексити не ожидал, что их первая встреча может оказаться такой.. яркой. Впрочем, он сам виноват. Клод как-то говорил, что с Гемини нужно быть особо осторожным. Но так и не ответил на вопросы «почему?» и «откуда ты знаешь Гемини?». Но он оказался прав. Как всегда прав. Может, даже не ошибся, когда согласился на должность шерифа? Хотя нет. Всё же этого ему не стоило делать. На дворе была всё та же глубокая ночь. Ветер прогуливался комнатой, дул, как будто сквозняком. Уже давно остудил все деревянные поверхности, постель, и даже пальцы. Сгустки крови сворачивались, позволяя хоть как-то дышать носом. Не смотря на невыносимую боль от перелома, ощущаемую впервые, на душе было как-то спокойно и тихо. Наверное, всё из-за слов Клода. Или это усталость взяла своё. Впрочем, Перплексити было не важно, он заснул как-то полусидя, уже где-то как час.

Раздался скрип. Тихий, еле заметный. Это кто-то залез через окно, резко спрыгнув с подоконника. В комнате ощутился влажный запах сырой земли и хвои. Увидев, что юноша от этого шороха не просыпается, гость быстро подошёл, обойдя кровать. Он совсем не медлил, как будто не остерегается быть замеченным. Казалось, сейчас протянет руки, прижмёт к быльцу и задушит. Мстит шерифу, издевается над ним, пробираясь к нему в дом, уничтожая всех, кого тот хоть как-то может... любить. Ведь это убийца, пришедший за очередной душонкой.

А убийца ли?

Рука потянулась к тёмным, потрёпанным волосам, но еле-еле коснувшись, отдёрнулась. Как будто при виде не вытертых кровавых разводов, вправленных костей, потеряла это право.

На тумбочке стоял какой-то алкоголь, запах которого был таким резким и приторным, что кружилась голова. Ткнул этим в лицо юноше, заставляя проснуться, говорит как-то подавлено: — Перплексити вставай. Ты мне нужен, – а затем ещё секунду так держал. — Давай. Ну же. Спирт в воздухе жёг раны, сушил глотку, едко оседая внутри, на слизистых оболочках. И, конечно, возвращал сознание. Он резко дёрнулся вперёд, очнувшись: — Кх.. кх.. кх.. – кашель отдался в носу, как будто содрогая недавно вправленные хрящи. И они могут запросто отколоться, сдерживаемые лишь порванными частями плоти и кожи. Взгляд быстро метнулся на гостя. — Гемини..? Что ты здесь делаешь? – в полусонном, взбудораженном состоянии логика Перплексити была притуплена. — Тише. Не так громко. Твой брат перевёл слова Квэ- ? — Да, сейчас. – перебил он, подойдя к своему столу и достав два листа: на одном была корявая запись чужеземной речи, на втором – перевод. Но этот перевод был исполнен почерком, который Гемини, как будто, уже где-то видел. Он его помнил: эти мелкие, ровные, около-печатные буквы; они вызывали смешанные, даже негативные чувства. Но никак не получалось вспомнить, кто обладатель этого почерка. Вчитываясь, он также заметил, как это не похоже на то, что могло сказать малое дитя: « За час до полуночи в комнату Квена пробрался Флеш, с целью угощения. Позвал его во двор, забавы ради, Квен отказал. Через около полу часа он его больше не видел» – тут-то Гемини стало как-то.. не по себе. Выстроенная цепочка событий той ночи, с точным временем, которое цыганёнок точно бы не сумел сказать. Хоть бы с той причины, что в комнате, где ребенок спал часов нет. А значит, тот, кто это переводил – высчитал его, да ещё и знает имя погибшего Флеша. «Мне это начинает не нравиться» – почти в голос сказал он. — Я не понимаю, почему мои собаки тебя не загрызли. Они ведь даже не лаяли, – удивленный голос Перплексити прервал размышления. — Гемини, как тебе удалось сюда пробраться? Разве что.. по ровной стене, в эту форточку на втором этаже. — Да. Верно. Когда-то ты сам показал мне все лазейки у себя дома. И я тоже. Забыл? – Пробормотал тот, вчитываясь в странный перевод и не придав особого значения вопросу. — Я не забыл. Я точно знаю, что ничего подобного не было. Возможно, ты бредишь из-за.. – на этот раз он решил придержать язык за зубами. — Гемини, в одно мгновение я подумал, что ты явился за моей душой, ты убийца и он прав. Сам Гемини не сдержался: чихнул, прикрывшись рукавом. Он не вслушивался в его речь, фанатично и беспокойно пробегаясь глазами по листку ещё раз. — Пыльно у тебя здесь.. К слову. Кто твой брат? — Когда-то прийдёт время и узнаешь. — Ну-ну. Ты что-то явно не договариваешь, – он выдохнул, увидев как выходит тёплый пар изо своего рта. — Но ты прав. Прости. За всё, что было сегодня. Я не нахожу себе места, это ужасное чувство, Перплексити. Я даже не смог похоронить Флеша как положено. Новый шериф, явно изверг, захочет вскрыть.. – Гемини натянул вялую, безрадостную улыбку, а скорее, это лишь так выглядело, — Но теперь он не посмеет выпотрошить его тело: быстрые потоки воды разбили его о булыжники и скалы.. — Что-ж, твоего Флеша там точно никто не найдёт, – вздохнул он, равнодушно потянувшись за чем-то в комод, — Но ты довольно быстро смирился с этой смертью, я даже не поверил. Думал, тебе понадобятся на это года. — ... И я, – ему было нечего прибавить. Перплексити достал спички, подпалив фонарь, подойдя к двери, и открыв её. — Пойдем, Гемини. Уже почти светает, а дома тебя ждут твоя сестра, писа-а-арь ЧатГПТ и темнокожий, малолетний туземец. Но прежде угощу тебя на дорожку.

***

Утро. Уже почти полностью развиднелось, только зыбкий туман объял пшеничное поле. А от него ограждал лишь невысокий деревянный заборчик по колено, который Мистраль перелазил, шарудя взятыми вещицами. Дипсик подкинул ему работы. Поле у него не родит. А оно и не будет родить: земля пропащая, песчаная – негодная. Да только знахарю то говорить негоже: засмеют. Вот он и тащит некую старинную книгу, исписанную латынью, с разлитыми чернилами на страницах, и всякими пентаграммами богохульства (язычества). Духов пагубных будет в ад изгонять. Ведь в это запросто верят и за это платят. А под конец ему надобно будет лишь дать действительно дельный совет – вот чары чужеземных молитв и сработают. Серый зенит крыл в себе ещё не спелые, зелёные, колосья, что щекотали ноги. Даже птицы не летали в такой густой туман. А он всё шёл и шёл, пока не набрёл на рипящие-скрипящие звуки тяжёлых, деревянных лопастей мельницы. Тут же и услышал голоса: — Ох, да благословит Господь вас и вашу землю! – молвит кто-то восхваления в ответ на звон монет в руке. И этот кто-то явно опередил Мистраля, выполнив услуги и благодаря за оплату. — Чудно. Не окажете ли милости, отче, скотину мою глянуть? Прихворала одна. — Вестимо. «Снова. Вот ты и есть, настоящий злодей» – рассудил Мистраль. Больше здесь разгуливать не за чем. У него самого и так дел по горло. Да только он ещё не ведал, что через час к нему в дом явиться сама-лично премилая супруга чиновника, да даст столько момент за услуги «лекаря», что никто бы отказать не сумел. А затем, обойдя все крыши, где ещё кто-то в селении остался, Минимакс, шерифов помощник, тоже к нему зайдёт с важным возвестием. Не напрасно одна цыганка как то раз сказала: « ... а коль не задастся – не печалься, сударь. Ты живы, поживай, добра побольше наживай. А всякая нечисть сама себя погубит». Тогда эти слова принял Мистраль за укор его делу, вспылил и..

***

За десять дней до всех происшествий. Это было где-то далеко, в глубинах горных, болотистых равнин и ущелий. Туманная, непроглядная ночь. Слякоть. Рыхлая, проваливающаяся земля под ногами; и высокие заросли камышей, что выше человека, если он стоит в полный рост. Раньше здесь был вытек той самой буйной речки, через которую монахи соорудили один-единственный прочный широкий мост, до которого можно было дойти исключительно через лес. Но сейчас это лишь опушка сосновой глухомани, граничащая с болотом. А ещё там был небольшой заборчик, он, наверное, что-то ограждал. Кому же угодило забрести в такую чащу? Не заблудиться? Но почему? Зачем? Даже без хоть какого-нибудь фонаря.. Темная фигура осела на земь, ведя себя слишком сдержано, как будто здесь есть с кем говорить. И этот кто-то точно знает его голос, пусть даже и не отзовётся. —... Он расплатиться за это. Хотя бы жизни его лишу. Спустя год после того, что он сделал с тобой. А затем.. мы снова увидимся. Меня тянуло с тобой встретиться почти сразу после твоей.... Прости меня, – с этими словами бледные, холодные, гибкие пальцы воткнулась в землю, как будто стремясь разрыть что-то, что здесь он давно забыл. «Нет, нет, нет, это только полночный бред»

***

«Флеш не вернулся до утра. И Гемини нет. Да, что-то долго он. Может, это и хорошо. Мне даже как-то спокойнее.. Или нет. В эту ночь я тоже не спала, сама не понимаю, почему. От кошмаров, я, думаю, никогда не страдала. Удалось провалиться в дрёму уже когда светало. Писарь разбудил меня с первыми петухами, предложив какое-то варево, лишь отдалённо напоминающее еду. Квэн крайне быстро съел те яства, словно грязный, голодный пёс. Что-ж цыгане – есть цыгане. Думала, лучше брата дождаться или самой приготовить нечто съедобное. Но его всё не было. А к обеду в двери постучали. ЧатГПТ открыл, в окно я увидела дядюшку лет сорока, с длинной, до груди бородой и дымящей трубкой во рту. Писарь был крайне разговорчив и объяснил мне, что тот мужчина – Минимакс, помощник шерифа. И он здесь с приказом от мужа госпожи Кими, ГигаЧата: явиться зал суда, кажется. И там дети малые вроде меня или Квэна будут не нужны. Квэн был заперт в погребе, дабы не сбежал. Но мне удалось упросить писаря взять меня с собой, хотя бы за дверью его подождать: а глядишь, и братьев встречу» Гемма не успела и опомниться, как стояла у порога вместе с писарем. Вокруг уже начал собираться люд – Минимакс постарался; а из окна, кажется, пахло действительно аппетитно. То ли юшкой, то ли наваристой похлёбкой, она не знала, но отведать была бы точно не против. Надо же: даже в зале суда кто-то готовит чудесные кушанья на отдельной, невеликой кухонке; в месте, где прежде ворчали арестанты и брань кричали пьяные дебоширы. В этом же здании был и офис шерифа, потому он вряд-ли выйдет сюда. Но все же в окна поглазеть никто не запрещал. Да-да, Гемма надумала подглядывать, как бы некрасиво это не было, сколько бы ей такое не запрещали прежде. Она всегда была любопытным ребенком, сколько себя знала. Но пока собрались не все, даже господина ГигаЧат и госпожи Кими не было, а у высоких врат были привязаны лишь трое коней. Гемини ещё не вернулся. «А может, он не знает? Его ведь не было в доме» – на мгновение промелькнуло в её голове. Но Гемма так же быстро отогнала эту мысль, как и дошла до проломленного края забора, что граничит с усадьбой: её брат всегда все узнает быстро. Слишком быстро. Это пугает. Но, к счастью, он никогда не докладывал родителям. Да. Иначе её с Флешем поляну в библиотеке накрыли бы сразу, как пропал ключ. Переступив через несколько бревен, Гемма, пригнувшись, залезла в чужой двор. Там было пусто, как и везде, а вот сад был прекрасен: такой небольшой, но такой уютный, словно это место из её приятнейших сновидений. Там был ручеёк, обложенный камешками; крошечное озеро с белыми водяными лилиями и мостик через него; даже деревянная, подвесная, явно детская качелька на широкой ветке старого ореха. Она присела на неё, слегка оттолкнувшись, а складка серого платья зацепилась о каверзный гвоздь. Ей нравилось, как эта забава возносит её то вверх, то вниз, позволяя почувствовать что-то такое.. необыкновенное. Гемма качалась до тех пор, пока не нащупала, как напряжены веревки. То-то: вот-вот оборвется. «Все радости достаются только совсем малым детям» – решив, она слезла, да увидев спелую землянику неподалёку, сразу принялась за неё. ЧатГПТ и не заметил, куда подевалась девчонка. Гемини, помниться, о ней говорил как о «порядошной» да и на вид та была такой. Вот и заговорил его Минимакс своими рассказами. Уж больно его сплетни оказались интересными. Сказывал, как будто законник новый тот ещё ублюдок: должность незаслуженно получил, да и скотину прежде резал он – раз чуму и без вскрытия видит, то учился, видать, на живой. Писарю лишь одному казалось: словно дело Минимакса совершенно в противоположном, да только кого это волновало? Девочка не ела вдоволь уже два дня. С этим всем кошмаром о ней совсем забыли. Даже она сама. Было не до этого. Сладкий, липкий, прохладный сок стекал по губам, пальцы были все в земле – маленькие ягодки вовсе не приносили сытости. В какой-то момент Гемма услышала позади себя шелест. Нет, не крон деревьев. А листьев на полу. В нос ударили приторные, цветочные духи. И она тут же обернулась. Эта фигура была знакома глазам: она видела её лишь однажды, но образ запомнила навсегда. Это то самое чувство, когда ты ночью смотришь на небо, звёзды кажутся такими далёкими, будто их никогда не выйдет рассмотреть.. а потом засыпаешь – и совсем близко, досягаемо, прямо перед глазами, о чём ты даже не мог подумать наяву. И в то же время ты чувствуешь оцепенение: ты видел и слышал речь на трибуне, но что будет сейчас? Когда нет томных зрителей? Будет ли до такого крошечного, ничтожного и безвольного создания, как ты, дело? Гемма тут же вспомнила, что пробралась сюда и гуляет садом, как сейчас нелепо выглядит, как вызывает этим отторжение. Но, заметив замурзанное, не порядочное дитя, госпожа Кими лишь, приветливо улыбнувшись, подошла: — Как тебя зовут, девочка? – мягко спросила леди, присев рядом, вместо того, чтобы отчитать. — Я..? Я Гемма, – осторожно сказала она, пытаясь говорить ровно и без колебаний, хотя бы, чтобы казаться чуть меньше такой неряхой. — Гемма.. Гемма.. мне знакомо это имя. Не твой ли старший брат – владелец любимого бара моего мужа? Его имя Гемини, если я не ошибаюсь. Девочка лишь отвела взгляд: — Да, это правда. Наш младший, Флеш, пропал. С тех пор их нет дома. Но всё в порядке, они завтра вернуться. Не стоит тревожиться, госпожа. — Дитя моё, я вижу твою печаль, – голос Кими принял такой.. неприятно поучающий оттенок: — Тебя пленила сильная тоска, милая, но я скажу, что мне дозволено: Флеша.. ты не жди. А Гемини сейчас на кухне – у него талант. Пир готовит, сам согласился, – с этими словами, она, привстала, улыбчиво продолжив: — Он сильно занят, но вы сможете поговорить после совета. Ныне это всё чушь, что женщине без мужчины ходить по улицам постыдно, ведь город пуст, а желающие осудить найдутся всегда среди них. Не бойся. Ладно? А сейчас пойдем, милая, ты ведь голодна. Гемма поднялась, ей не хотелось огорчать госпожу Кими, ей не хотелось заставлять повторять дважды взрослого человека. Она действительно её поняла. Надежды оправдались, такая женщина не видит в ней ничтожества, она.. волнуется за неё? Кое-как вытерев руки о складки платья, девочка пошла следом. Мысли были как будто не на месте, ведь всё это очень приятно, и радует, но как будто странно... «Госпожа Кими никогда не была вещью или животным для своего мужа. Ни для кого. В отличии от всех, кого я встречала: несчастных содержанок и глупых леди, что озабочены лишь шелками да рюшами. Она имела свободу и право, она умна. Она не видит во мне дурную девку, а разделяет мои чувства. Я хочу также, как она – чего то стоить. Потому нужно идти следом и слушать очень-очень внимательно. Но.. что-то внутри меня как будто противиться мне самой. Я никогда никуда не ходила с едва знакомыми людьми. Госпожа Кими так умна, что я не могу понять и потому, как будто, не чувствую веры в её правдивые слова до конца...» Гемма шла за ней. По узкой, заросшей по бокам кустами жасмина, тропинке, что выводила за двор. Она то думала, здесь только один проход, чтобы забраться – через недавно найденную дыру в заборе. За несколько минут их встречи, девочка уже привыкла к этих приторно-слащавым духам, настолько, что они почти не били в нос, почти не чувствовались. Госпожа Кими привела её к тому же залу суда, но с другой стороны, а не парадного входа. У неё был ключ от небольшой, неприметной двери. И за этой дверью вряд-ли находиться кабинет законника или судебное помещение. Уж больно сыро и гнило оттуда пахнет. Гемма наконец спросила: — Господин Минимакс говорил, будто малые дети, как я, на совете не нужны. Зачем вы ведёте меня туда? Замочная скважина наконец щёлкнула, дверь открылась. Сначала зашла туда госпожа, подпалив фонарь и прихватив его с собой. Было темно, но в тот же момент стало ясно, почему её туфли издавали такой.. хлюпающий звук, будто она шла по луже: там действительно была вода, уже давно забродившая и позеленевшая вода. Как будто здесь мыли пол, но забыли. А ещё были решетки. Те самые камеры, где держали преступников. Некоторые из них совсем ржавые, а некоторые и вовсе пахли чем-то.. напоминающем забродившее, скисшее вино в погребе. Госпожа Кими долго молчала, но затем ответила: — А разве ты малое дитя?

***

......

***

Глаза, слипаясь, потихоньку открываются: я просыпаюсь от запаха цвели. Телу не удобно, чувствую к нему отторжение, оно мне противно, ворочаюсь. А потом приходит понимание, что я все ещё там. Сыро, грязно, влажно, пахнет железом. Как будто на дне забытого деревенского кладезя, куда местные сбрасывают туши умершей от чумы скотины, а её там едят черви и вода так медленно-медленно растворяет, квасящиеся в себе, разлагающиеся трупы. Как не странно, прежде мне везло, и я никогда не бывал в подобных местах; или же это он достойно выполнял свою часть уговора, позволяя себе же совершать над моим умом надругательство с раза в раз. Но ничего. Тебя из них я первым сломаю, по словам Перплексити, когда прийдёт время, мразь. Уголки моих уст дрогнули, желая ехидной, блаженной ухмылки, но я тут же вспомнил, в каком положении нахожусь.. Сколько времени уже прошло? Не много. Всего-лишь несколько часов. А за «окном» уже давно повечерело. Голова болит, там явно не шишка: разные мелкие соринки, хрустящие при бо́льном касании трупики насекомых, грязь впиваются в разбитую рану. Это был удар о пол, каменный пол – меня сюда завели под локти и швырнули как домашнюю животину под топор скотобойни. Или как невольную девушку в постель прокурора. Вот и все их благодарности. Похоже, не напрасно отец постоянно допекал, что нельзя верить, когда к тебе проявляют уважение, даже если ты его заслужил. А сейчас этим воспользовался один человек. И я здесь: даже не знаю, сколько буду гнить в этой темнице с идеальными условиями для разложения. Холод пробирает. Рана на голове даёт о себе знать постоянно, но только в это мгновение ощутилось, как из неё вытекает что-то тёплое, вязкое, запах чего я должен чувствовать, но цвель тхнёт сильнее. Сам виноват. Но не мне то знать, как выкарабкиваться из самой рыхлой западни? Я на таких фокусах собаку проглотил. А вы все удавитесь. Покажу я вам ещё что такое справедливость и правосудие. — Ухх, – вырывается с глотки, когда, сквозь усилия, поднимаюсь на ноги, отрывая кусок плотной ткани своего плаща. Да, она совсем не подходит, но если уметь – кровь можно остановить. Все равно меня здесь никто не сторожит. Прижимаю. Печёт. Держу, пока не прилипнет. По руке стекает грязь с волос, что уже не рыжие, нет. Мокрые и темные как перегной. Просто жду, не убирая пальцев. И тут сквозь решетку небольшого окошка послышался шорох, похожий на трепет крыльев. Оборачиваюсь, подхожу. В полуночном свете луны стоит пушистый, белый голубь. На почтового похож, но письма на нем нет, просовываю руку – боится. Странно. Посыльная птица в глубокую ночь. Стоит, ждёт чего-то, заглядывает. Я пытаюсь успокоиться, перейти от бесполезной ярости к логике. Нельзя упустить возможность. Хотя бы потому, что бросая тело Флеша в реку, я ему клялся. Будет очень глупо помереть от их рук в темнице и нарушить это. Понемногу выдохнув, меня от части отпустило. Нужно быстро думать, как воспользоваться этой возможностью. Эту курицу я не заставлю тут долго стоять. Разве что письмо написать. М... Выцарапывать будет долго, а чернил нет.. Кровью напишу. Оторву рукав, он белый, хорошо впитает, на нем будет видно. Едва не спугнув птицу резким звуком, я вывел на небольшом клочке: «Меня бросили в темницу, настоящий убийца на воле». Гемма – маленькая девочка, хитрая и бессильная в этой ситуации. Можно полагаться только на Перплексити, плевать, что о нем та мразь сказала. Разумеется, я не верю, что он получит письмо, ведь это было бы чудо. А на чудеса не стоит надеяться, в них нельзя верить, но сейчас я всё же просовываю «письмо» сквозь решетку. Выдыхаю ещё раз, закрывая глаза. А открыв их, ни голубя ни куска ткани уже нет. Не послышалось ни малейшего шороха, словно это было не на яву. Привиделось? Но мой рукав порван. Значит – нет. А пока нужно разобраться: возможно, времени у меня только до рассвета. Ему каким-то образом удалось все это провернуть. Он стоит как минимум за одним убийством. Но доказательств у меня нет. А на слово, что подставили, никто не поверит. Кажется, это началось только на самом совете. Все пошло не так именно тогда. Как там было.. В это утро я наконец возвращался домой, негоже было сестру на соседа оставлять. Всё думал о том, что она должна знать о смерти своего младшего брата. О убийстве Флеша. Не маленькая уже, справиться – решил я. Но по пути встретил Минимакса. Он выглядел забавно: весь потрёпанный; на вид будто пьяный; с ужасной одышкой (не удивительно) при езде верхом. Сказал, что в зале суда будет совет и мне приказал чиновник за повара быть. Смешно стало: я на кухне? Они хотят массово прочистить желудки? Нет? Тогда это полнейшая чушь. Но выбора никто не давал. Снова. Что-ж, сказано – сделано. Мне подсунули местного знахаря, Мистраля, в помощники. Шарлатан – и есть шарлатан даже у кастрюль: четыре пудинга исчезли с подноса бесследно. Небось, его на сладенькое потянуло. Оно и не удивительно: в небольшой присудебной кухонке хранились целые запасы заморских продуктов и деликатесов. Почти столько же, сколько в погребе моего бара-харчевни. Не будь там меня, он бы всё вынес. Было бы уроком. Что-ж мне нравились оправдания Мистраля – это было просто что-то с чем-то. Сначала он убеждал, будто всё так и было; затем обвинял во всем бесхозных котов, что бродят по суду, потом – уже просто оправдывался. Позорище. Когда он под предлогом «дегустации» оторвал куриную ножку от жаркого и надгрыз её, я уже не выдержал такого беспорядка и выгнал его прочь. Надо же, какой наглец. В моей харчевни повара были куда сообразительнее, а такого бы там гости прирезали где-нибудь в темном закоулке. Хотя чего я гневаюсь: это ведь простой докторишка, знахарь.. о шарлатанстве которого в прошлом году был весь град на слуху. Ещё через час я закончил, разложив кушанья на большие подносы, что еле вмешались в руки. И с каких пор я послушно, безвольно стал слушаться таких приказов? Это ведь унижение. Владеть таким известным заведением как мой бар, это совсем другое, иже день и ночь стоять на его кухне. Уже пришло время заносить все кушанья в зал совета. По хорошему нужно было бы позвать этого Мистраля, вдвоем мы бы справились быстрее, но ответственность за его выходки пусть лучше будет на его плечах и репутации. К тому же он бы увидел, как я ношу эти клятые подносы: не по два, а по шесть – как ночная.. бабочка из моего бара, привыкшая вмещать в руки невместимое до онемения пальцев, а порой и буквально становиться тарелкой для своих некоторых азиатских заказчиков. Я видел достаточно, что делали с моими подопечными, я не был в других заведениях где по другому, меня выворачивало от этих воспоминаний.. я.. действительно волновался, что меня заставят не только выполнять роль поварихи-официантки, но и сходить искупаться, а после, быть тарелкой на совете: лежать неподвижно часов пять-шесть на столе, совершенно в обнажённом виде, пока чужие глаза скользят по фигуре, а пальцы размазывают в соусах жаркое, отрывая кусочки, этими касаниями заставляя совершенно не дышать на мгновения. А под конец трапезы обычно наступает самое сладкое: когда на теле уже почти ничего не осталось, их языки слизывают все приправы и потёки соков салатов, размазывая по коже. Мне было так мерзко даже не от самой догадки, а скорее от того, что при этом я довольно известная и уважаемая личность в таком небольшом селении, которую многие знают в лицо, на которую можно положиться в почти любых незаконных делах за определенную плату. Наверное, именно потому я так плохо переношу подобные унижения. Но ничего. На этом совете, по словам полутрезвого на вид Минимакса, законник будет вынужден вскрыться и отчитаться перед общественностью. Тоже приказ ГигаЧата. Разумеется, кто-то из оставшихся и есть тот самый убийца, а это значит, что убийца либо ГигаЧат, из-за которого шерифа убьют после раскрытия, либо кто-то другой, кто имеет на него прямое влияние и сумел это подстроить. Но если чиновник не при чем а также не глуп – то он вынудил законника это сделать только потому, что компромат уже есть, сегодня будут объявлены обвинения и преступника повяжут. Что-ж, мне приятно, что меня позвали лицезреть этот цирк. Будь я на месте законника, то с неким человеком, запугавшим весь город, разобрался бы куда быстрее. И Флеш был бы жив. Играл дома, творил разную чушь вместе с Геммой, а не по частям где-то в речном мулле.. Проходя мимо одного из витражных окон у ступеней, я увидел два силуэта, что направлялись к входу сюда через темницы. Один из них был слишком знаком, чтобы его не узнать через цветное, калейдоскопическое стекло. Моя младшая сестра. Зачем этот идиот её сюда привёз? И ведёт через тюремные камеры, где ребенок вроде неё может запросто потерять рассудок от вида такой.. откровенной стороны справедливого общества? Он хочет, чтобы Гемма увидела тоже самое, что когда-то я? Чтобы пошла по той же шаткой дорожке в итоге? Им ведь было сказано ждать меня. Чёрт. На кого я вообще оставил сестру? В тот же момент я уже собирался поставить блюда на подоконник и решить эту проблему, но голос явившегося Мистраля заставил меня вспомнить, что мы здесь делаем и как скоро начнёться мероприятие: — Ого! И как у вас это всё в руки влазит? Знаете, вы напоминаете мне ту чёрненькую официанточку из вашего бара! – с неким притворным восхищением, молвил он, таращась на меня как баран на новые ворота. Заткнись, заткнись, заткнись, знахарь! Пожалуйста! Видишь, мне сейчас не до тебя! Я только сейчас заметил, у него на руках было какое-то мелкое существо, что там явно пригрелось и шевелило хвостом, грязное, как будто он его с лужи вытащил. — Что это? – кивнул я на зверя. — Будьте добры, оставьте блохастую живность в покое. Вы ведь пришли помогать? Отпустив кота, Мистраль пошел следом за мной. — Нет, конечно. Мне не нужно повторять дважды «вон отсюда, гнида!». Я встретил чиновника, он сказал вам заканчивать и скорее присоединяться, пока все сойдутся. — Ну пойдем тогда. И мы пришли. Я быстро расставил на широком круглом столе тарелки с подносов, мой ”помощник“ решился просто усесться неподалёку господина ГигаЧата, но тот своим тяжёлым взглядом ясно дал понять, что ожидает видеть там свою жену. А по другую сторону от него сидел Минимакс с откровенным видом отвращения к бумагам, в которые все глядел – очевидно, нечто связанное с его работой. Я неприметно примостился напротив, буду иметь наилучший обзор на их лики, когда начнёться самое веселое. Дверь открылась, а затем зашёл ЧатГПТ, за ним – Дипсик. Писарь был явно взволнован – у него всегда каменное, серьезное и угрожающее лицо, когда его что-то беспокоит и перед ним люди, которым он не намерен это раскрывать. Но если он здесь, с кем тогда была Гемма...? Почему её приводит в это здание другой человек, а не идиот, которому я её доверил? И прежде, чем присутствующие успели услышать моё негодование, пресно заговорил земледелец: — Здоровыми были, ковбои! Ох, ну и стол же вы накрыли, похоже, знатных яств отведают наши чрева. И предатель наестся тоже вдоволь, я то думал, вы его голодом станете морить, – почесав свою седую залысину, он отодвинул стулец возле Минимакса и сел. Чиновнику явно пришлось не по душе столь сатирическое описание организованного ним совета, уголки его губ незаметно дрогнули в лёгком раздражении. — Вельми остроумно, – сухо прокомментировал ЧатГПТ, но Дипсик тут же переключился на меня, как будто то была похвала: — Ну что, Гемини. Как там сиротка у тебя поживает? Признавайся, должным образом Квэна воспитываешь? – коварным, придирчивым тоном это было сказано. Выглядит как попытка заделаться в неформального лидера на совете, получив преимущество в случае, если понадобиться оправдываться или склонить кого-нибудь на сторону своего мнения. Хитро? Очень. Учитывая его репутацию «доброго мирного дядюшки» да и общее уважение, такое бы вряд-ли кто-то заметил. — С ним всё в порядке, благодарю за беспокойство, но не стоит утруждаться, – учтиво ответил я, заткнув на этом старца. А затем повернулся к ГигаЧату, чтобы задать один вопрос, что все крутился у меня в голове: — Господин чиновник, кажется, все уже в нетерпении узнать, кто же наш шериф. Поскольку он все равно сегодня раскроется и отчитаться, может, позволите нам узнать его имя? Помявшись в кресле, ГигаЧат ответил не сразу. Нет. Он подождал мгновение, чтобы я успел почувствовать какую глупость только что сказал. Или же он просто думал. Но его слова были вполне очевидными на такой вопрос и в тоже время я почувствовал что-то очень неприятное: — Вам не терпится его на нож насадить? Самое ужасное, что это подозрение прозвучало как обвинение. Как будто это на меня сегодня собрали весь компромат. Какая глупость. У них на меня ничего нет, а тот, у кого было давно лежит в земле. Убийства тоже не моих рук дело: стал бы я убивать родного младшего брата? Это только подозрение. У любого на его месте должен был бы возникнуть такой вопрос. Взгляд упал на Мистраля, что без каких либо манер приличия, не дожидаясь остальных, решил приступить к трапезе; а затем, угрюмый, как сумеречная туча, возле меня уселся священник, в своё церковное сукно ряженый. Не просто сел, а перекрестился попервое, стал перекладывать столовые приборы под своё удобство, ибо был левшой. Бормотал себе что-то под нос. «Серьёзно?» – промелькнуло в мыслях. – «Они подозревают и его? Или позвали, чтобы отпустил грехи виновного прямо на месте?» Я поднял взгляд, увидев возле чиновника его жену. Даже не заметил, как она зашла. Помню, ещё маленьким был, ходили слухи: эта женщина, явно азиатка, впервые появилась в селении, когда ГигаЧат вернулся с далёкой поездки и, видимо, её привез. Вот только я слишком многое начал замечать, “бар“ научил. Интересно, её муж тоже знает, что она была гейшей? Ах нет, я совсем забылся: он ведь простой смертный, и подопечных борделей, или как там это называется за морем, так легко и быстро вряд-ли узнает. Сейчас она лишь осторожно вкушала яства и попивала вино, а услышав первые капли ливня за окном, закрыла форточку. Интересно, что ещё они все не знают о этой женщине. Но вряд-ли я должен копать в эту сторону, обычно люди избавляться от тех, кто знает слишком много, а у меня ведь ещё и сестра есть. Но единственное, что сейчас действительно странно – это почему Перплексити до сих пор нет. Как он может опаздывать на такое зрелище? Рассуждения прервал голос ГигаЧата, что собрал бумаги в стопочку и стал читать заготовленную речь: — Я вижу, все собирались, – в его голосе промелькнул слишком яркий сарказм, чтобы это было правдой. — Тогда пора приступить к делу. На прошлой неделе в ходе мятежа случилось два убийства, оба тела заколоты, внутренности изъяты, у одного отсечён нос – у второго ухо. Следствием было заключено, что это языческие ритуалы, какие именно – не известно. Напомню, до этого случая погибших людей было только трое, сначала в окресностях находили туши мелкой дичи; потом в городе стала пропадать животина, её обнаруживали с подобными следами действа, а только затем люди. И все эти случаи были скорее массовыми, чем серийными по словам шерифа. Недавно я позволил ему изучить все ещё не захороненные тела: убиты что люди что животина в один способ и с совсем коротким промежутком времени. Большинство жертв также были усыплены или отравлены перед растерзанием. На днях случилось ещё одно убийство: несчастного ребенка, брата нашего Гемини – Флеша. Да ещё и тело висело прямо на балке над соседним балконом, – он кивнул в сторону, где через стену находился кабинет законника. — Что хотел нам этим сказать убийца? Не знаю. Но Библия говорит, что это чуть ли не признание в верности самому Сатане – спрашивал я у нашего священника. Прошу заметить: помимо блюд перед вами лежат бумаги, рекомендую ознакомиться со всеми теми зверствами, что там задокументированы. А затем я дам слово шерифу. После этих слов кто-то принялся за еду, а кто-то действительно стал изучать бумаги. В помещении заметно похолодало: то ли от начавшегося ливня, то ли это были лишь мои ощущения от речи чиновника и его притворного сожаления. Мне не хотелось есть, какими жалкими глазами бы не смотрел на меня этот бульон и как душисто не пах, по крайней мере не здесь и не сейчас. От этих всех неприятностей, я и не заметил, как пересохло в горле, отпил немного кисловатого вина. В бумагах тоже ничего нового не было: все то же самое, что рассказал ГигаЧат, только куда детальнее. И.. эти отчёты показались знакомыми. Довольно немногословно, сухо, по делу, четко составления предположительная картина. Но без конкретики. Ни имён, ни чего-то бросающегося в глаза. Никогда не поверю, что это только потому, что они ничего не сумели нарыть. Немного отшатнувшись на стуле назад, я понял единственную положительную вещь пока: эти люди не такие извращенцы, как обычные гости бара, и, в отличии от этих гостей, сейчас у меня напряжено всё тело от.. предвкушения. В тоже время сестру кто-то привел в это здание, но её здесь нет. И Перплексити тоже нет.. Мои зрачки скользнули по присутствующим, как будто в поиске выдающих роль каждого деталей. А на лице появилась хитроумная ухмылка – то, что случиться сегодня, вероятно будет самым пёстрым цирком, что я когда либо отведаю. Моё наслаждение правосудием над убийцей брата, наблюдение за этим со стороны ничего не способно испортить сейчас... – думал я, пока позади меня не открылась тихонько дверь и в зеркале за спиной ГигаЧата не показалась белокурая фигура. Её очертания слишком хорошо проглядывались под промокшей от дождя одеждой, чтобы не ловить на себе чужих любопытных взглядов. Эти светлые, наэлектризованные волосы, лёгкое, безобидное телосложение, осторожность в каждом движении – это было невероятное лицемерие. Клод. Моё сердце забилось так часто, что отдавалось в ушах, к горлу подступила тошнота; ощутился холод в руках, как онемели пальцы – я побелел. Длань быстро легла на револьвер. Его не может быть здесь. Я ведь сам видел всё видел в ту ночь... Стянув из плеч отяжелевший от дождевой влаги плащ, повесив его у двери, он подсел ко мне, как будто мы никогда и не были так... хорошо знакомы. У меня дёрнулась глазница, меня выворачивало, и, кажется, только я понимал, что его не может быть физически здесь сейчас в таком.. не изменившемся виде. И в этот момент заговорил ЧатГПТ, не отрывая глаз преисполных ужаса от бумаг: —... Восемнадцать особо жестоких убийств живых существ. Но акт мужеложства над семилетним мёртвым ребенком... Господи.. Да как таких земля носит, – проронил он. «Ребенком» – на этом слове ГигаЧат, уже собиравшийся говорить следующую заготовленную речь, беспокойно взглянул на свою жену, что насытившись вдоволь, странно сгорбившись, с крайне вялым видом, как будто я что-то пересолил, потянулась к бумагам. Похоже, у них тоже будет ребенок, раз в его глазах читалась явная обязанность защитить любой ценой. Но на самом деле Минимакс эту весть уже всем разнёс, только и гомонил о делах своих начальников на крыльце. — Крысу, совершившую весь этот список, мы и будем судить сегодня, – он отпил вино, — А сейчас я попрошу помощника законника зачитать весь список погибших от рук этого нелюда, может, в нем кто-то услышит знакомые имена. Дальше говорил Минимакс, отложив очередную трубку, но я уже не слушал. Мне не давало покоя то, что сидит рядом со мной. И в тот самый момент под столом рядом ощутилось какое-то движение. Отшатнувшись на стуле, я увидел как Клод быстро стягивал свои перчатки и меня он заметил. Что это значит? Но прежде, чем всё сложилось в голове, он резко отвёл взгляд куда-то в противоположную сторону стола, на госпожу Кими; их глаза встретились, на его лице на мгновение появилась едва заметная, ехидная ухмылка, что вызвало у женщины животный ужас, она попыталась что-то сказать, но из глотки не доносился ни единственный звук, она повернула голову в сторону священника, из её перекривленого рта выступила густая, как кофейная гуща, пена. А все были заняты тем, что внимательно слушали как Минимакс произносит незнакомые имена погибших. Даже этот знахарь Мистраль не блуждал взглядом по чужим лицам. — Госпожа Кими...? – вырвалось из меня, когда женщина забилась в судороге, явно захлёбываясь собственной слюной, пеной изо рта, широко выпучив глаза. Минимакс в то же мгновение стих. ГигаЧат сначала лишь повернулся к ней: — Кими? Милая? – он вглядывался в её опущенную голову сквозь закрывающие лицо волосы, а услышав булькающий звук, сорвался с места: — Кими..! – чиновник оглянулся, — Лекаря сюда живо! – рявкнул он, а Дипсик ударил под затылок Мистраля, который уставился на это, замерев и даже не шелохнувшись. — Сейчас, сейчас! – знахарь нервно бросился к своей сумке, рыща в ней карманное дамское зеркальце. ГигаЧат осторожно запрокинул голову женщины на спинку стула, попытаясь вытереть платком все слюни и пену, стекающие по её одежде, волосам на стол. — Говори, почему ей плохо! – кричал он на Мистраля, думая, что это сбой естественного процесса женского нутра в ожидании ребенка. Да вот только поднеся зеркальце к носу, на нем не было пара, а глаза были все также широко открыты, точно два стёклышка, что глядят в потолок. Лекарь, что был лекарем лишь на словах и доверии народа, сумел только, сглотнув, сказать: — Стара ваша супруга. В сорок лет дитя ей было не выносить. Чиновник не слушал его слов. — Моя Кими не дышит! Давай, делай что-то! — Её нутро не выдержало, медицина здесь бессильна! Мои соболезнования, ваша любимая отправилась в рай. — Мистраль, ты клятый шарлатан, а не медикус! В её положении такое бывает. Какой ещё рай?! Нашатырь неси!! Но тот и не сдвинулся с места. Чиновник уже собирался оттолкнуть всех с пути, и, с помощью препаратов в сумке знахаря оживить любимую самостоятельно, но его оттянул за локти ЧатГПТ. — Она мертва, все признаки на лицо, ГигаЧат. Остановитесь. Тот тяжело выдохнул, расслабив руки, писарь отпустил. «Отправилась в рай. Её и ребенка больше нет на этом свете» – на его лице ярость сменила горестная скорбь, коя была слишком явной, чтобы её не заметить. — У моей жены было чудное здравье, – вытер чиновник скупую слезу, — Она не могла погибнуть по естественным причинам. Как это случилось? – он повернулся в мою сторону, — Как, кто её извёл, Клод? — Мне очень жаль, господин, – было чистейшей воды притворством. Я догадывался, о чем он сейчас заговорит, я медленно вытянул револьвер. — Могу предположить, ваша супруга была отравлена алкалоидными препаратами, как и несколько предыдущих трупов. Яду бы требовалось время и растворение, полагаю, его подмешали только в бокал, – его голос оборвался на резком тихом вдохе от ощущения как давит холодная сталь дула в ребра. Клод и не подал виду: он был сейчас спокойнее всех в этом зале, дожидаясь очевидной вещи – когда я продиктую условия. Дипсик ещё с мгновение строил догадки и вверял ГигаЧата провести как можно скорее похороны, а совет отложить на неделю, дабы законник составил новый протокол, коль женщину убили, а он не раскрылся. Земледельца то и уважали за сею крепость духа. Усмирив горе чиновника, дабы непутёвому Мистралю не досталось, он воззвал к опешавшему церковному пастору, ибо грехи усопших отпускать не медля надобно. Грок вытащил святое письмо да с нерадивым, гнустным, беспокойным ликом закрыл дланью глаза покойной. Перекрестившись, он стал бегло и по-церконому, напевая, взывать к загробию, сомкнув глазницы: — О милостивый Господи-и, молим мы тебя, упокой душу усопшей рабы Тво-о-оей, сестры нашей, в месте светле, в месте злачне-е-е Воззри на дочь Твою, нёсшую бремя земно-о-ое в трудах да скорбях под сем суровым небосво-о-одом. Ты еси Воскресение и Живот и Покой усопших рабов Твоих.. – всё бормотал он, моё нутро желало вывергнуть всё выпитое от вида посеревшего, раскинувшегося трупа, от того, что я уже совершенно не понимал, где заканчивается моя кошмарная выдумка, а где расстилается явь. Клода здесь физически не может быть, ведь он уже как год.. Почему? Почему он явился по мою душу именно сейчас.. Почему он притворяться, что повинуется, притворяться, что боится быть прошитым пулей? Как это возможно..? Или это мой рассудок меня подводит.. Я пробежался взглядом, убеждаясь, что никакой ЧатГПТ, Дипсик или ещё лучше: Мистраль, не смогут помешать, не увидят. Уже не с целью запугать, а с целью принести боль, я с жесткостью вдавливаю дульный срез ему под кости ребер, а затем шёпотом произношу: — Поговорить нужно. Не здесь. Любой лишний звук, слово, движение – я стреляю. Понял? А теперь вставай. Уйдя совершенно тихо и незаметно, мы быстрым шагом направлялись по коридору, пока не утихли их голоса в другом конце здания. Дождь барабанил по окнам, а на дворе так густо затянули небо тучи, будто уже давно смеркалось. Холодало. Клод выглядел как мокрая, сгнившая, утопленная псина. Я обернулся: мы отошли достаточно далеко, чтобы никто не помешал. Пусть мне и было не по себе, этот человек знал о моём прошлом слишком многое и мог это использовать. Если, конечно, мне всё это не мерещится. Остановившись у темного закоулка, я постарался схватить, швырнуть его в какую-то камору, но холодные пальцы вцепились в запястье почти мгновенно: — Я тебя слушаю, Гемини ~ — Слушаешь.. Ты? – я больше не мог, натянул циничную, злобную ухмылку. — Ты в земле уже давно. Ты не можешь меня слушать, представляешь, я видел твой труп. Тебя пристрелили в моём баре как собаку и даже не закопали. Или что, в пекле тесно стало? – мой голос треморно подрагивал. — И убери от меня свои холодные руки! Кого ты вовсе пытаешься подставить? Мистраля? Отсутствовавшего Перплексити? Меня? Я ткнул дуло в висок, он и не шелохнулся. Я понимал, что от такого количества влаги порох внутри уже промок и стал негоден. Выстрелить не выйдет. Да вот только я не трус – разве меня когда-то пугал блеф? Шерифу довелось заговорить: — Перплексити? Какое любопытное у тебя воображение, Гемини. Позволь мне знать: ты ведь даже не видел мертвеца в лицо, не так ли? — Ошибаешься, Клод. У меня отличная память, — голос мой окреп. — Я узнаю своего гостя или союзника за версту. Чтобы узнать тебя, мне много не нужно. Я протянул руку к его голове, мои похолодевшие пальцы погрузили в светлых, мягких и насквозь мокрых волосах. Это чувство.. Оно напоминало мне тот момент, когда, пожалуй, каждый в детстве ребенок, блуждая по улицам в дождь, находит трупик какой-то мелкой птицы в луже: уже окоченевший, но с приятно-мягким оперением. И берет его в руки, ведь жалость затмевает отвращение, хоронит в рыхлую земь где-то рядом, вспоминает день напролет, а потом просто забывает... В какой-то я момент чувствую, как он дрогнул, замечаю, как посинели его уста, как будто на дворе стоит морозная зыбь, что напускает холод внутрь коридоров суда. Мои пальцы сомкнулись, я схватил одну прядь и буквально ткнул ею ему в глаза. — Видишь? К чему бы ты ни вел, я не ошибаюсь. — Окажи милость, Гемини, — прошептал он; вглядываясь в него, всё больше я видел там нечто неживое, что-то на подобии чумы или холеры, что-то настораживающее, а что именно – не понять, — вспоминай, кого ты на самом деле заказал. «Заказал».. Он знает даже о таком.. Или это было слепой догадкой, пальцем в небо. Я все ещё не убирал руки. В одно мгновение мои глаза просто скользнули вниз. В тусклых, мерцающих от грозы, проблесках света из окон, в сей маревной черноте, я увидел то, чего прежде не замечал.. Это был не блонд, вовсе нет.. Это были выцветшие, почти белые как известь, от безумия или страха пряди. Я не мог это объяснить: когда мы «познакомились», мне было восемнадцать, ему всего четырнадцать. А что было до? Неизвестность. Мои зрачки застыли, вглядываясь в это. Мне.. жаль?! Нет.. Конечно нет! Это было сладчайшей вестью за сегодня! Это было тем самым глубоким ранением, которое я смогу ковырять до гноя снова и снова; в которое смогу всунуть пальцы, рвать нутро до тех пор, пока кровотечение будет не остановить. Теперь у меня было чем давить и чем смогу ломать... хотя бы в ответ. — Да? Это всё чушь. Не неси чушь! Пуля вошла в твою светлую головушку. Ты – труп. Каждый, кто видит тебя, либо не в здравии, либо выпил, либо трубку узрел не одну! Возвращайся обратно, в преисподнюю. Не то святой водой окроплю, – мой голос не дрогнул, он был решительным и властным, без какого либо тремора или ужаса. Я уже понял, где собака зарыта, даже если ты каким-то чудом жив. Я понял каждый намек, на то мы и были когда-то «союзниками». Но отныне мой черёд. Я буду истязать тебя долго, буду тобой пользоваться, пока не станешь бесхребетным мертвым чучелом. Ведь ты так усердно именно этого добивался, Клод? — ... — он сделал шаг вперед, прямо на дуло револьвера, почти вплотную. — Доведи до конца начатое, давай. Это ведь не блеф? ... — Это был дорогой тебе человек. Позволь мне помочь тебе осознать это, Ге- — Хватит. Закрой. Уже. Свой рот! За своей речью я не заметил, как неподалёку скрипят половицы – сюда кто-то бредёт. Или это просто шум ливня.