Burden of Blame [Бремя вины]

Ацуму рассчитывал провести в доме Киты ещё одну ночь, максимум две. Прошло уже три дня, а они всё ещё не знали, кто пытался их убить. — Может, это просто неудачное ограбление, — повторял Осаму уже в восемнадцатый раз. Он лежал на спине на заднем крыльце Киты, лицо было скрыто тенью от высокого, но узкого дерева, растущего в центре маленького двора. Ацуму сидел рядом, спиной к стене, и рассеянно смотрел в пустоту. — С таким оружием? Уличные головорезы с таким не ходят. — Тогда кто это был? Они не якудза, иначе мы бы уже это выяснили. У Киты повсюду есть связи. — Не знаю… — Ацуму повторил уже сотый раз за последние семьдесят два часа. И у него было подозрение, что и сто первый последним не будет. — Может, мы никогда не узнаем. Может, нам стоит вернуться домой. Может, мы зря переживаем. — Мы чуть не умерли, Цуму… — Но не умерли же. Осаму вздохнул и прикрыл глаза от яркого солнца. — Ненавижу это признавать, но… может, ты прав. — Конечно прав. Я всегда прав. — Самая большая ложь, которую ты когда-либо говорил, — Осаму сел, откинул волосы с лица. На нём были те же спортивные штаны и футболка, в которых он приехал, только уже выстиранные — спасибо Ките. — И что теперь? Вернуться к обычной жизни и делать вид, что ничего не было? — Ну да. Что нам ещё остаётся делать? Мы не можем вечно прятаться. Осаму тихо хмыкнул. — Да… но они могут прислать ещё кого-то. Хотелось бы знать, где ты проебался. — Заткнись, я нигде не проебывался. Очевидно, это твой проеб. Осаму пнул его по колену, легко. — Ты мог нанять кого-то, чтобы появилась причина завалиться в дом Киты. Ацуму пнул в ответ, сильнее. — Да иди ты нахуй. Осаму фыркнул, но тут же стал серьёзнее. — Думаешь, он отпустит нас, хотя ещë не выяснил, кто заказал убийство? — Думаю, выбора у него нет. Мы не можем тут жить вечно. — Вы оба знаете, что можете уйти в любой момент, — тихо сказал Кита, его голос был спокойным, ровным, но Ацуму невольно вздрогнул, словно током ударило. — Я не держу вас здесь против вашей воли. Это всего лишь мера предосторожности. — Кита-сан… — Ацуму вскочил на ноги. Он задумался, сколько из разговора Кита слышал. Надеялся, что не всё. — Мы просто… разговаривали. Дело не в том, что нам здесь не нравится. Нам нравится. — Я знаю, Ацуму. Понимаю. — Кита вышел на крыльцо и положил руки на перила. Он был одет аккуратно — в хорошо сшитый серый костюм. Куда-то уезжал по делам, о которых им не рассказывал. — Я должен был уже выяснить, кто стоял за попыткой убийства. Прошу прощения за свою неудачу. Ацуму и Осаму заговорили одновременно: — Кита-сан, не… — Это не твоя… Они запнулись, обменялись хмурыми взглядами и замолчали. — Вы сами можете решить, что делать дальше, — сказал Кита. Солнце ярко освещало его лицо, но он не щурился. — Я продолжу искать. Если хотите остаться — оставайтесь. Если хотите уйти — я вас не останавливаю. — Думаешь, ты что-нибудь найдёшь? — Тихо спросил Ацуму. Он уже догадывался, каким будет ответ, и не хотел его слышать, но всё равно спросил. — Не знаю. — Кита редко произносил эти слова. — Я сделаю всё, что могу. Это всё, что я могу обещать. Осаму нахмурился — точная копия выражения лица Ацуму. — Нам этого достаточно, Кита-сан. Повисла тишина, где-то рядом щебетали птицы. — Нам нужно вернуться домой, — сказал Ацуму. — Будем какое-то время осторожнее, но так жить вечно нельзя. Если они захотят попробовать ещё раз — пусть попробуют. Мы справимся. На лице Киты вновь появилась улыбка, заметная лишь во взгляде: — Я знаю, что справитесь. *** Кита послал кого-то в их квартиру, чтобы избавиться от тел, но с пятнами крови они ничего не сделали. — Ебаная жизнь, — сказал Ацуму спустя полтора часа после начала уборки. — Блять, это хуже, чем когда в тебя стреляют. Жаль, что нельзя вернуть этих выблядков к жизни, чтобы я мог убить их ещё раз. — Тогда крови было бы в два раза больше, — сказал Осаму. Он снова сделал перерыв и стоял, прислонившись к кухонной стойке, наблюдая, как Ацуму оттирает засохшую кровь с деревянного пола у двери. — Не очень эффективно. — Заткнись, Саму. Осаму пожал плечами и сделал глоток газировки. Они сделали всё, что могли, но идеальный результат был недостижим. Гостиная и коридор выглядели нормально, а вот спальня Ацуму была безнадёжна. Ковёр впитал кровь, как губка, стал жёстким и слипшимся — его придётся полностью заменить. И самое неприятное — делать это придётся самим; нанимать кого-то, не привлекая внимания полиции, было невозможно. Осаму, как обычно, лёг спать первым. Ацуму остался ещё ненадолго, уставившись в телевизор, но на самом деле ничего не видел и не слышал. Он прислушивался к коридору за дверью, ожидая шагов или попытки вскрыть новый засов, который они установили пару часов назад. Пистолет лежал рядом на диване, заряженный и готовый. Надежда на то, что им не придётся воспользоваться, была слабой, но существовала. Он был уставшим, но мысль о сне казалась неправильной. Каждый раз, когда он думал лечь, перед глазами вставала картина: как медленно поворачивается дверная ручка и тень прокрадывается в комнату. Мия Ацуму не был трусом. Он любил заявлять — часто и громко, — что ничего не боится. И всё же он в третий раз подошёл к входной двери, проверил засов, направился к своей комнате… и замер. Он задумчиво постучал стволом пистолета по бедру, потом повернул в другую сторону, замялся и тихо постучал в дверь комнаты Осаму. После паузы прозвучал голос: — Чего? Ацуму приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Свет был выключен, но коридорное освещение позволяло различить силуэты. Осаму не было в кровати. Он открыл дверь шире и увидел его на полу, между кроватью и стеной. — И что ты делаешь? — Сплю. А на что похоже? В голове Ацуму вспыхнули десятки язвительных ответов, но он промолчал. Вместо этого он выключил свет в коридоре и зашёл в комнату, закрывая за собой дверь. Осаму соорудил себе гнездо из одеял, поскольку футона у них не было. Он подвинулся, освобождая место. — Есть лишняя подушка? — Уточнил Ацуму. — На кровати. Только не слюнявь её. — Это ты обычно так делаешь. — Ацуму попытался устроиться настолько удобно, насколько это было возможно, лёжа на полу, а не в своей прекрасной кровати в двух комнатах отсюда. Он лёг на спину и уставился в тёмный потолок. — Думаешь, они вернутся сегодня? — Нет. — Осаму звучал уверенно. Хотя сам он почему-то спал на полу. — Ладно, ты прав, — сказал Ацуму. Он натянул на себя одеяло Осаму, спрятал пистолет под подушку так, чтобы легко было достать, и устроился поудобнее. Так они и провели всю ночь. Когда на следующее утро Ацуму проснулся без неожиданных пулевых ранений, то решил, что спал лучше, чем когда-либо за последние несколько суток. *** Их распорядок вернулся к обычному ритму в течение нескольких дней. Они выполняли привычные поручения Киты — в основном собирали деньги — и заходили в те же уличные лавки с едой, что и раньше. Единственное отличие — лёгкое напряжение в воздухе, заметное только им двоим. Ацуму чувствовал это по напряжённым плечам Осаму в квартире и по тому, как тот сжимал челюсть, когда они выходили. Его взгляд метался по сторонам, словно ожидая угрозу на каждом шагу. Ацуму хотел накричать, чтобы тот прекратил, но сам делал то же самое. Страха не было — по крайней мере, явного. Это была не столько паника, сколько новая настороженность, напоминание о том, что они не неуязвимы. Ацуму это не нравилось. Ему нравилось жить с мыслью, что он бессмертен, а после той ночи в это верить стало сложнее. Главное — они победили. Он, Осаму — оба. Если повторится, они снова победят. Неуязвимы. Ацуму повторял это про себя, стараясь поверить. — Эй, за моти зайдём? — Предложил Осаму, когда они вышли от ростовщика с коричневым свёртком, набитым деньгами. — Чур платишь ты. — Ты совсем охренел, я вижу. В прошлый раз платил я. Теперь твоя очередь. — Сыграем в камень, ножницы, бумага? — Нет! Нахуй мне играть, если, блять, сейчас твоя очередь? Осаму остановился на углу, повернулся с серьёзным видом и вытянул кулак. Ацуму нахмурился, пытаясь сопротивляться, — и проиграл. Через пять минут Ацуму уже расплачивался за целую гору моти, ворча на жадного, мухлюющего брата. Осаму с набитым ртом, похоже, и не обращал внимания на его жалобы. — Подавись, — бросил Ацуму, когда они направились к автосалону несколькими улицами дальше. Осаму что-то ответил, но из-за липкого моти во рту слова были неразборчивы. Ацуму всё равно закатил глаза — по тону было понятно, что это была очередная колкость. — Не знаю, что я такого сделал в прошлой жизни, чтобы застрять с тобой, — сказал Ацуму, когда загорелся зелёный, и они влились в поток людей. — Наверное, я был едким мудаком. Осаму пробормотал что-то ещё, и Ацуму не нужно было слышать слова — он и так знал, что тот сказал. — Да?! — Огрызнулся Ацуму. — А что это тогда говорит о тебе, раз ты застрял со мной? Значит, ты вообще был отбросом общества. Ты и сейчас им являешься. Осаму наконец проглотил еду и ответил: — Боги знают, что только я могу терпеть твоё дерьмо и не убить тебя. В следующей жизни меня за это наградят. — Ты, — Ацуму толкнул его, — будешь еловой шишкой, засранец. — Тогда ты муравьём, а я упаду со своего дерева и раздавлю тебя. Ацуму попытался толкнуть его снова, но Осаму предугадал это. Он отступил назад и в ответ толкнул Ацуму вперёд. Тот споткнулся, но удержался на ногах — и уже повернулся, чтобы выдать новую колкость. Кислота резко сгустилась во рту, когда он увидел лицо Осаму: широко распахнутые глаза, рот приоткрыт, сам уставился на что-то за его спиной. Ацуму хотел оглянуться, но не успел. Осаму врезался в него, сбивая с ног и отбрасывая к припаркованным у тротуара машинам. Раздался выстрел — как раз в тот момент, когда Ацуму упал на землю. Улица взорвалась паникой. Крики разрезали воздух, люди разбегались, как добыча. Вкус страха был густым, почти как кровь. Осаму повалился позади него, из-за стиснутых зубов вырвался болезненный стон. Ацуму мгновенно вскочил на ноги, схватил Осаму и оттащил за бампер ближайшей машины. Оглянулся через плечо, и другая пуля просвистела рядом с его ухом. Он успел уловить очертания двух вооружённых мужчин, которые целились прямо в него. Он упал на колени, одной рукой потянулся за пистолетом, второй начал тормошить Осаму. — Саму. Хей. Садись. Нам придётся отстреливаться. Ну, давай же. Осаму тихо застонал. Глаза приоткрылись и сразу закрылись снова. Он сжал плечо, и кровь просочилась сквозь пальцы. Ацуму видел, как стреляют в людей. Но никогда — в Осаму. Никогда — в его брата. Ацуму сел на корточки, высунул пистолет из-за капота машины, за которой они укрывались, и выстрелил несколько раз. Промахнулся. Слишком дрожали руки. По нему открыли ответный огонь, и Ацуму нырнул к земле. Снова склонился над Осаму. — Саму. Ты в порядке. — Он обязан быть в порядке. Другого варианта нет. — Хватит драматизировать и садись. Осаму выдохнул сквозь зубы: — Иди ты нахуй. Ацуму сжал его за голень: — Доставай пистолет. Их двое. Они попробуют зайти с двух сторон. Ацуму чуть выглянул из-за капота и увидел, что те начали подступать. Он выстрелил дважды, пытаясь задержать их хотя бы на минуту. Осаму пошевелился, изо всех сил пытаясь подняться. Ацуму подхватил его под локоть. Тот наконец сел, прислонившись спиной к машине, всё ещё придерживая плечо, кровь заливала и ладонь, и рукав. Другой рукой нырнул под куртку в поисках пистолета. — Один готов, — донёсся голос. Незнакомый, едва различимый среди шума и звона в ушах. — Это тот? — Не знаю, они одинаковые, — ответил другой. Осаму держал пистолет у груди, но руки у него дрожали слишком сильно. — Лучше убрать обоих. Он разозлится, если ошибёмся. — Выблядки, — прошипел Ацуму, заставляя себя успокоиться. Сейчас нельзя было паниковать. Как бы ни хотелось. Как бы ни было страшно видеть Осаму раненым. Он должен был держать себя в руках. Должен. Мия Ацуму не должен умирать на грязной улице Хиого. И Мия Осаму тоже не должен — если только Ацуму способен этому воспрепятствовать. Ацуму снова выстрелил поверх машины и тут же пригнулся, когда в ответ раздались выстрелы. Он лёг на живот и вытянул руки вперёд. Стрелки были в нескольких метрах — достаточно близко, чтобы он мог попасть им по ногам из-под машины. Он вдохнул, задержал дыхание, прикусил щёку. Вкус крови помог сосредоточиться. Первый выстрел — мимо. Второй — точен. Один из мужчин закричал. Ацуму выстрелил снова — мимо. Пистолет щёлкнул — патроны закончились. Он вскочил, вырвал оружие из ослабевшей руки Осаму и бросился через капот машины. Раздались выстрелы — но только с одной стороны, с запозданием. Ацуму перекатился, поднялся на колено и выстрелил почти наугад. Первые пули ушли мимо, но этого хватило, чтобы противник дёрнулся. Ацуму прицелился — и следующий выстрел был идеальным. Пуля прошла через горло. Тот упал. Второй, с простреленной ногой, лежал, пытаясь подняться. Он слабо держал пистолет. Ацуму выбил его ногой и прижал свой к его лбу. — Кто, блядь, — прорычал он, держа палец на спусковом крючке, — хочет нас убить? В ответ — только пустой взгляд, страх и раскрытый рот. Ацуму сильнее вдавил ствол. — Говори, или сдохнешь. Голос мужчины дрожал: — Ты всё равно убьёшь… Якудза всех убивает. Вдалеке завыла сирена. После такого полиция будет здесь через секунды. И пусть на этот раз начал не он — им всё равно. Его арестуют, и даже Кита не поможет. Можно было бы утащить этого человека и выбить из него информацию позже. Но он не мог тащить и его, и Осаму одновременно. Выбора не было. Кровь хлынула с обратной стороны черепа, окрашивая бетон. Ацуму вложил пистолет в кобуру, бросился к машине, обогнул бампер и рухнул на колени рядом с Осаму. — Вставай. Надо уходить, пока копы не приехали. Сам пойдёшь или мне тебя тащить? — Помоги. Ацуму подхватил его под руку и поднял. Осаму шатался, но стоял. Кровь всё ещё текла, окрасив одежду в алый цвет. — Кафе за углом, — сказал Ацуму, поднимая свой пистолет. — У Киты с ними договор. Нас спрячут. Осаму сделал шаг — едва удержался. Ацуму поддержал его, взяв часть веса на себя. Улица пустовала — все где-то попрятались. — Позвоним Ките-сану, когда доберёмся, — сказал Ацуму, ускоряя шаг, пока сирены становились громче. — Он пришлёт кого-нибудь, тебя подлатают. С тобой все будет в порядке. Он крепче удержал Осаму. — Все будет в порядке, — повторил он, больше для себя, чем для него. *** Это был не самый удачный день для Ацуму. Когда в него стреляют на улице — это одно. С этим он мог справиться. Но блять, наблюдать, как из плеча его брата вытаскивают пулю — совсем другое. — Почти достал, — сказал Оомими, когда пинцет вошёл ещё на миллиметр в открытую рану Осаму. Осаму закричал — насколько мог с зажатым между зубами кожаным ремнём. У Ацуму никогда не было слабого желудка, но если это продолжится ещё немного, его, кажется, вырвет или он просто отключится. — Рен, пожалуйста, — сказал он, сжимая руку Осаму, чтобы самому не остаться без пальцев от его хватки. — Я делаю всё, что могу. Осаму, не дёргайся. Осаму что-то выкрикнул — громко и, скорее всего, с матом, но слова было не разобрать. — Хотел бы я посмотреть, как ты сам не будешь дёргаться, когда у тебя в блятском плече ковыряются, — огрызнулся Ацуму за него. — Ты вообще какого… — Достал, — спокойно сказал Оомими, будто вокруг не было никакого напряжения. Он медленно вытащил пинцет, и Ацуму мельком увидел окровавленный кусок металла. Осаму закричал. Ацуму надавил ему на грудь, удерживая на месте, когда смятая пуля вышла наружу вместе с новой струёй крови. К горлу подступила тошнота. Осаму обмяк, тяжело дыша, будто вместе с пулей из него вытащили все силы. Он был бледен, как бумага. Пот стекал по лицу. Он выплюнул ремень — на коже остались глубокие следы зубов. — Блядь, — хрипло сказал Осаму. — Ебать… Лучше бы меня просто убили. — Завались, Саму, — резко сказал Ацуму, ещё раз сжав его руку, прежде чем отпустить. Его собственная ладонь уже онемела. — Ты в порядке. — Осталось зашить, — сказал Оомими, роясь в сумке. Его перчатки были в крови. — Это займёт минуту. — Попробуй только, блять, прикоснуться ко мне еще раз, — произнес Осаму. — Оставь как есть. — Если оставить, будет только хуже. — Мне похуй. Оставь. — Он должен это сделать, Саму, — сказал Ацуму, хотя сам хотел, чтобы вся эта хуйня поскорее закончилась. Его точно сейчас вырвет — вопрос в том, продержится ли он до конца, чтобы Осаму об этом не узнал. — Всё будет быстро и не так больно. Оомими достал длинную изогнутую иглу. — Да ну к хуям все, — Осаму попытался сесть. Ацуму уже приготовился его удержать, но не понадобилось — Осаму снова обмяк, падая на стол. Вся его грудь была мокрой от пота. Ацуму задумался, сколько крови он потерял… и сколько вообще человек может потерять. Даже губы у него побледнели. — Эй, Рен? — Спросил Ацуму. — Он… он в порядке? Типа… он будет жить? — Должен, — сказал Оомими, разматывая чёрную нить. — Я не врач, но… — Тогда какого хуя именно тебя Кита послал?! — Огрызнулся Осаму, уже без прежней злости. Оомими, как всегда спокойный, продолжил: — Я не врач, но делал это достаточно часто, чтобы примерно понимать. Ему придётся какое-то время полежать, но он поправится. Правда, шрам будет неприятный. Я не очень хорошо зашиваю. Осаму тихо застонал. — Извини, что не смог принести обезболивающее, — в третий раз сказал Оомими, продевая нить в иглу и нависая над раной. — Постараюсь сделать быстро. Ацуму снова сунул ремень Осаму в рот, и тот стиснул его зубами. Его пальцы слабо дрогнули, и Ацуму снова взял его за руку. — Уже почти всё, — сказал он — и Осаму, и себе. — Почти закончилось. Осаму тихо застонал от боли и закрыл глаза, когда Оомими начал зашивать рану. *** Прошло несколько часов, прежде чем они снова оказались в доме Киты. Ацуму не мог вспомнить момент в своей жизни, когда был бы настолько истощён. Если для него это было так тяжело, он даже не мог представить, каково было Осаму. Они были измазаны засохшей кровью и потом, когда, спотыкаясь, пересекли порог дома Китa. В другое время Ацуму, наверняка, беспокоился бы о том, чтобы не нарушить святость личного пространства Киты, но сейчас он был слишком уставшим, чтобы думать об этом. — Я расстелил для него футон, — сказал Кита, пока Ацуму поддерживал Осаму, прислонив его к стене, и аккуратно срывал с него обувь. — У меня есть обезболивающие, если хочешь. — Блять, знаешь, мне кажется немножко поздно для них, — устало пробормотал Осаму, покачиваясь на ногах, пока Ацуму обхватил его рукой и повёл к задней части дома, к гостевой комнате, которую они использовали несколько ночей назад. — Он примет их, спасибо, Кита-сан, — сказал Ацуму. — И он извиняется за свои ругательства. Завтра принесёт официальное извинение. Короткая прогулка до задней комнаты длилась целую вечность. Когда они вошли, Ацуму попытался аккуратно помочь брату лечь, но Осаму просто плюхнулся на пол и застонал, сгорбившись от боли в плече. Его рубашка была испорчена, но Оомими выменял новую у владельцев кафе, которые приютили их, чтобы не привлекать лишнего внимания, когда они пробирались через заднюю дверь и садились в ожидающую машину Оджиро. Пуговицы были застегнуты кое-как, сквозь них проглядывала кожа — то бледная, то с татуировками. Осаму попытался лечь, но Ацуму остановил его: — Подожди, пока Кита-сан принесёт таблетки. — Мне они были нужны три блятских часа назад. Сейчас мне уже похуй. — Нет, не похуй, если хочешь хоть немного спать сегодня ночью, — сказал Ацуму. — Они вырубят тебя на какое-то время. Утром будешь чувствовать себя лучше. — Ебать его в рот, это блятски больно, Цуму… — Я знаю, знаю. Завтра будет легче. Через неделю даже будем смеяться над этим. Ацуму сам не верил в свои слова, но ничего другого не мог сказать. Кита появился в дверях, тихий, как тень. Он положил пару таблеток в руку Ацуму, поставил на пол стакан воды и исчез. — Вот, — сказал Ацуму, даже не проверяя, что ему дали. Неважно. Я доверяю Ките. — Прими это. Осаму принял таблетки, и Ацуму помог ему осторожно лечь на спину. Он сел рядом на пол, несколько минут слушая тяжёлое дыхание брата. Он невольно задался вопросом, не лежит ли вина за сегодняшнее нападение на нём самом. Ацуму мысленно перебрал всех, кому успел перейти дорогу за последние пару месяцев. Ничего выходящего за рамки привычного — даже ничего личного, лишь дела якудза. Осаму был рядом почти во всех столкновениях. И всё же Ацуму не смог вспомнить ни одного поступка, который мог бы заслужить столь яростную, безжалостную месть. Но это всё равно из-за него. Ацуму всегда был хуже Осаму. И если кто-то из них двоих довёл кого-то до такого бешенства, что тот отправил по их души целые отряды людей, — этим кем-то, без сомнения, был Ацуму. — Я пойду поговорю с Китой-саном, — сказал Ацуму. — Отдохни немного, ладно? Я вернусь. Осаму лишь хмыкнул, ничего не говоря. Ацуму поднялся, шагнул в коридор и задвинул дверь. Лоб ударился о дерево, и он замер, стоя минуту, теряясь в клубке собственных мыслей. Вдруг его резко потянуло в туалет. Он рванул по коридору, рухнул на пол так, что сразу понял — на коленях появятся синяки, и наконец позволил тошноте, мучившей его последние три часа, вырваться. Когда в горле пересохло, а грудь пронзила боль, он вытер рот и бессильно рухнул обратно на пол. Всё его тело было покрыто холодным потом, и он ощущал на коже, под ногтями — повсюду — запёкшуюся кровь. Желудок снова едва заметно дёрнулся, но Ацуму так и не сдвинулся с места. У него не осталось сил даже на то, чтобы блевать. Он не знал, сколько времени пролежал так, уткнувшись лицом в прохладный пол, когда внезапно раздался голос Киты: — Идём на кухню. Я приготовил чай. Ацуму ответил лишь стоном. Когда он приоткрыл глаза, Кита уже исчез. Он не хотел ни чая, ни чего-либо ещё. Он хотел стереть этот день и начать всё заново, сделать правильно. Любой другой человек мог бы услышать резкий отказ. Но это был Кита. А потому Ацуму с трудом поднялся с пола, умыл лицо и руки в раковине и, медленно перебирая ногами, направился на кухню. Он сел на циновку у низкого стола, скрестив ноги, и уставился на чашку чая, которую Кита поставил перед ним. — Спасибо, Кита-сан, — сказал он, хотя и не протянул руку к чашке. Кита сидел напротив, потягивая свой чай. Он выглядел так же, как всегда. Ацуму чувствовал себя полной развалюхой. — У меня нет слов, чтобы тебе стало легче, — тихо сказал Кита. — Могу лишь обещать, что сделаю всё, чтобы найти виновных. Они заплатят кровью. Это должно было утешить. Кита не давал обещаний просто так. Но Ацуму был слишком уставшим. — Что нам теперь делать? — Спросил он, голос ещё был хриплым. Сделав глоток чая, чтобы смягчить горло, он почувствовал медовую сладость. — Я и Саму, то есть… — У меня есть идея, — сказал Кита, вертя чашку в руках. — Тебе она не понравится. Он не уточнил, и Ацуму не спросил. Он был полностью измотан и думал, что это можно отложить до завтра. Вдруг раздался стук в дверь. Кита встал, чтобы открыть её, а Ацуму продолжил пить чай. Он отстраненно заметил, что его руки дрожат. Когда Кита вернулся к столу, он был не один. За ним шёл Суна, выглядевший странно неуместным в доме Киты. — Привет, — сказал Суна, оценивающе глядя на Ацуму. — Привет. — Он в порядке? — Спит. Суна мельком посмотрел в коридор, в сторону гостевой комнаты, и снова на Ацуму, как будто спрашивая разрешение. Ацуму махнул рукой, и Суна ушёл, осторожно и тихо. Ацуму позвонил Суне после происшествия, когда Осаму уже наложили швы, а он сам вытирал слёзы. По просьбе — а точнее, по настоянию — брата. Он не мог не задуматься: когда же Осаму стал заботиться о Суне не просто как о члене Инаризаки? И как он сам раньше этого не замечал? — Тебе тоже стоит отдохнуть, — сказал Кита. — Выглядишь так, будто у тебя был плохой день. — Это самый вежливый способ, которым кто-либо говорил мне, что я выгляжу как дерьмо, — пробормотал Ацуму. Он сделал ещё один глоток чая, который странно лёг в животе, но он смог его удержать. — Завтра я извинюсь перед Осаму должным образом, — сказал Кита, и на его неподвижном лице мельком опустился уголок рта. — Мне также нужно извиниться перед тобой. Я не защитил тебя так, как должен был кумичо. Прости меня. — Хватит, — сказал Ацуму, чуть резче, чем хотел. — Это не твоя вина. Я где-то проебался, сделал что-то глупое, нажил себе врагов. Просто… не помню, что такого я мог сделать. — Ты не можешь обвинять себя в этой ситуации, Ацуму. — Здесь больше некого винить, правда? Кита вздохнул, почти неслышно: — Мы разберёмся. Пока не знаю, как, но разберёмся. Ацуму уставился в чашку. Она была почти пуста. Он попытался заговорить, но проглотил слова. Тихо произнёс: — Не знаю, что бы я сделал, если бы они зацепили его серьёзнее. Если бы не только плечо… — Такого не случилось, — сказал Кита. — Думать об этом бесполезно. — Но если вдруг… — Никакого «если вдруг» не будет, — его голос оставался ровным, но в нём ощущалась та же непреклонная сталь, что и в лезвиях его мечей. — Я не допущу, чтобы кто-то из вас снова пострадал. Он говорил это с абсолютной уверенностью. Ацуму хотел верить. Очень хотел. Он вспомнил, как недавно твердил себе, что он непобедим. Казалось, это было несколько недель — месяцев — назад, а не утром. Ацуму не был непобедим. Его брат тоже не был непобедим. Теперь он осознавал это с ясностью, какой не испытывал никогда прежде.