Минус на минус: Абсолютный плюс

Ramin Djawadi - Light of the Seven       Пар в ванной комнате уже начал оседать, превращаясь в холодные капли на кафеле, но Феликс всё так же неподвижно сидел на краю ванны, сжимая в руках тонкий кусок пластика. Мир за дверью перестал существовать. Остался только этот слепящий белый свет ламп и две полоски, которые перечеркнули его прошлую жизнь, разделяя её на «до» и «навсегда».       Снова раздался стук. На этот раз более настойчивый, но осторожный.       — Солнышко, всё в порядке? — голос Хёнджина звучал глухо, в нем сквозило беспокойство, которое он больше не пытался скрывать за маской делового спокойствия.       Феликс вздрогнул. Он медленно, словно во сне, поднялся. Ноги казались ватными. Сделав пару шагов, он щелкнул замком и потянул дверь на себя. Хёнджин стоял прямо перед ним. Он уже успел переодеться, выглядя непривычно домашним и уязвимым. Его взгляд мгновенно просканировал лицо мужа, задерживаясь на покрасневших глазах и бледных губах.       — Ты... — начал было Хёнджин, но Феликс ничего не ответил.       Омега молча отошел и аккуратно положил тест на пуф, на котором лежали его вещи. Затем он вернулся на свое место — на холодный край ванны, обхватив себя руками за плечи. Он выглядел потерянным, почти прозрачным в этом кафельном мареве.       Хёнджин перевел взгляд на пуф. Несколько секунд он просто смотрел на белый корпус теста, не решаясь подойти. В этот момент он не был вице-президентом огромной корпорации, не был жестким главой, диктующим условия рынку. Он был мальчиком, который вырос в ледяном доме Хван Хонджуна, где каждый успех измерялся акциями, а не любовью. Семь лет он ждал этого момента не только потому, что хотел семью, а потому, что это было его окончательное доказательство: он не такой, как отец. Он сможет по-другому.       Он медленно подошел, взял тест и долго вглядывался в дисплей. Тишина в ванной стала звенящей. Хёнджин не закричал, не бросился обнимать Феликса, не начал смеяться. Он медленно повернул голову к мужу, и его голос сорвался на шепот, полный благоговения и затаенного страха:       — Да? — он сглотнул, пытаясь справиться с комом в горле. — Это правда, солнышко? У нас... у нас будет ребенок?       Феликс поднял на него глаза и едва заметно, рвано кивнул. Один раз. Этого было достаточно.       Хёнджин сделал шаг к нему и медленно, словно боясь спугнуть это видение, опустился на колени прямо на коврик у ног Феликса. Он оказался ниже омеги, глядя на него снизу вверх. Его руки — те самые руки, которые уверенно сжимали тяжелые перьевые ручки, подписывая многомиллиардные контракты и чертя амбициозные проекты небоскребов, сейчас мелко, неуправляемо дрожали. Он осторожно, почти невесомо положил ладони на еще совсем плоский живот Феликса. Сквозь тонкую ткань рубашки омега почувствовал обжигающий жар его пальцев. Хёнджин подался вперед и прижался лбом к его животу, закрывая глаза. Его ресницы подрагивали. Для него этот жест был сакральным, он словно заземлялся, находя свою истинную «точку опоры» в этом хаотичном мире.       — Я так рад, солнышко, я так сильно люблю тебя, Феликс, — он говорил едва слышно, словно боялся спугнуть это счастье, — я никогда не заставлю тебя жалеть об этом, — выдохнул Хёнджин в ткань рубашки. — Клянусь тебе. Слышишь? Я никогда не стану для него тем, кем стал мой отец для меня. Наш дом не будет холодным. И мой ребёнок не будет думать, что мою любовь нужно заслуживать.       Феликс почувствовал, как горячая слеза Хёнджина пропитала ткань и коснулась его кожи. Он положил свои ладони поверх дрожащих рук мужа, переплетая их пальцы.       — Я знаю, Джинн-и, — прошептал Феликс, наконец позволяя себе расслабиться. — Я знаю. Я тоже люблю тебя, любимый.       В этой маленькой ванной, среди запаха дорогого мыла и холодной плитки, они дали свою главную клятву. Без свидетелей, без юристов и без пафоса корпораций. Только двое взрослых, смертельно уставших людей, которые наконец получили шанс на безусловную любовь.

***

Chase Atlantic — Swim       Черный седан Сана замер у подъезда элитного жилого комплекса, но двигатель продолжал ровно рокотать, заполняя салон низким, вибрирующим гулом. Телохранитель Сана, сидевший за рулем, сохранял профессиональную неподвижность, глядя строго перед собой, но пространство между задними сиденьями, казалось, было наэлектризовано до предела. Ёсан не спешил выходить. Он сидел, откинувшись на кожаную спинку, и в упор смотрел на профиль Сана, который в полумраке салона казался высеченным из камня. Тишина затянулась, становясь душной, липкой, почти физически невыносимой.       — Сколько ты ему заплатил? — внезапно разрезал тишину голос Ёсана. Он был тихим, но в нем отчетливо слышался яд. — Расскажи мне, Сан. Сколько стоит «рабочее время» заместителя вице-президента корпорации Хван, чтобы ты мог потешить свое эго этим ужином? Ты даже не член моей семьи так какого черта ты явился туда?       Сан медленно повернул голову. Его глаза за стеклами очков блеснули холодным огнем.       — Тебе везде мерещатся счета и чеки, Ёсан. Неужели жизнь среди акций и смет окончательно высушила в тебе всё человеческое?       — О, не надо этой драмы! — Ёсан горько усмехнулся, подаваясь вперед, сокращая дистанцию так, что он мог почувствовать запах парфюма Сана — тот самый терпкий аромат с нотками табака и кожи, в котором можно было вычленить природный запах альфы, крепкий черный чай. — Ты всегда покупал то, что тебе нужно. В школе — любовь и рейтинг, в Англии — связи, а теперь ты купил вечер со мной через Хёнджина. Это жалко, Сан. Ты не можешь просто постучать в мою дверь, потому что знаешь — я её не открою.       — Я не покупал этот вечер, — Сан процедил слова сквозь зубы, его пальцы на коленях сжались в кулаки. — Хёнджин сам предложил, потому что он, в отличие от тебя, видит, что ты задыхаешься в своем ледяном панцире. Но если тебе так удобнее думать, пожалуйста. Считай, что я оплатил каждый твой вдох сегодня.       — Гандон, — выдохнул Ёсан, и в этом слове было столько скопившейся за семь лет обиды, что оно прозвучало почти как стон.       — Какой есть, — огрызнулся Сан, резко подаваясь вперед. — А ты — холодная, расчетливая сука, которая прячется за должностью, чтобы никто не увидел, как у тебя дрожат руки, когда я на тебя смотрю!       Они замерли в сантиметрах друг от друга. Дыхание Ёсана сбилось, его грудь часто вздымалась. Он хотел ударить Сана, хотел выскочить из машины, но вместо этого продолжал смотреть в эти темные, почти черные глаза. Альфа сорвался первым. Всё его напускное спокойствие, вся его выправка чеболя рухнули в одно мгновение.       Он рывком преодолел оставшееся расстояние, впиваясь в губы Ёсана остервенелым, почти болезненным поцелуем. Ёсан на долю секунды застыл, пораженный этим напором, но вместо того чтобы оттолкнуть, он с тихим всхлипом подался навстречу, обхватывая шею Сана руками и зарываясь пальцами в его жесткие волосы.       Это был не поцелуй — это была схватка. В нем не было нежности, только жадность и голод. Они кусали друг друга, деля один вдох на двоих, пока в салоне не стало слишком жарко. Сан, не прерывая поцелуя, потянул Ёсана на себя, заставляя его почти перебраться через подлокотник, и его рука легла на пряжку ремня омеги. Раздался резкий звук расстегиваемого металла.       — Сан... — Ёсан прервал поцелуй, его голос сорвался, когда пальцы альфы коснулись его горячей кожи на животе. Он тяжело дышал, его лицо было залито лихорадочным румянцем. — Нет... только не здесь. Только не в машине, как чертовы подростки.       Он отстранился, глядя на Сана затуманенным взглядом. В этом взгляде была мольба и требование одновременно. Сан, чей галстук уже был сбит набок, а очки едва держались на переносице, тяжело выдохнул, глядя на припухшие губы Ёсана.       — Поднимаемся, — хрипло бросил Сан.       Он первым выскочил из машины, обходя её и рывком открывая дверь со стороны Ёсана. Тот вышел, пошатываясь от переизбытка эмоций, и едва его ноги коснулись асфальта, Сан снова прижал его к себе, не давая времени опомниться. Охрана осталась внизу, глядя на удаляющиеся в сторону лифта силуэты, а воздух на парковке всё еще продолжал искрить от напряжения, которое они оставили за собой.       Дверь квартиры захлопнулась с глухим, тяжелым звуком, отсекая их от остального мира, но тишины не последовало. В узком коридоре прихожей сразу стало тесно от их бешеного пульса и рваного дыхания. Никто не потянулся к выключателю — им не нужен был свет, чтобы видеть ту ярость и голод, что копились каждый раз в теле, вырываясь только в подобные ночи.       Сан вжал Ёсана в стену так резко, что послышался глухой удар, а по спине омеги пробежала волна отрезвляющей боли. Но Ёсан даже не поморщился. Напротив, этот грубый контакт, этот хруст суставов и жесткость чужого тела подействовали на него как детонатор. Он вцепился в плечи Сана, сминая дорогую ткань пиджака, и потянул его на себя, заставляя их лбы столкнуться.       Это был очередной срыв, очередная капитуляция перед зависимостью, которую они оба презирали, но не могли победить.       Они виделись почти каждый день. Сталкивались в зеркальных коридорах корпорации, сидели друг против друга на бесконечных совещаниях, обменивались сухими, подчеркнуто официальными письмами. Их компании были повязаны общими интересами, а их тела — общими шрамами. Каждая такая встреча за закрытыми дверями была попыткой доказать, что прошлый раз действительно был последним. И каждый раз они лгали себе.       — Опять, Ёсан-а? — прохрипел Сан, вжимаясь всем телом в омегу так, словно хотел раздавить его, уничтожить саму возможность дистанции. — Опять ты раздвигаешь ноги для «этого придурка»? Где же твоя хваленая гордость? Где твое официальное «нет»?       — Заткнись... — выдохнул Ёсан, кусая его в изгиб шеи до металлического привкуса крови. — Ты предложил отвезти меня не за моей гордостью, и мы оба это знали, когда садились в машину. Давай, Сан. Сделай это, и проваливай к своим контрактам.       В поцелуях не было новизны открытий, в них был вкус знакомой ядовитой горечи. Они знали каждое слабое место друг друга, каждую точку, на которую нужно нажать, чтобы заставить другого стонать от смеси боли и наслаждения. Никаких нежных раздеваний, только грубые, отточенные движения. Альфа сорвал с Ёсана пиджак, отбрасывая его куда-то в темноту, следом полетели ключи, звякнув об пол — звук, который тут же утонул в остервенелом поцелуе. Это не было похоже на ласку. В их поцелуях был вкус горечи, соли и давнего вызова. Они кусали друг друга до металлического прикуса крови, словно пытаясь вырвать признание в том, кто из них страдал сильнее.       Сан рванул воротник рубашки Ёсана, и пуговицы градом рассыпались по паркету. Он не хотел ласки. Он хотел сорвать с Ёсана эту маску «идеального заместителя», которую тот так безупречно носил в офисе Хвана.       — Ты ведь так любишь субординацию, — Сан рывком подхватил Ёсана под бедра, заставляя его обхватить себя ногами. — Так почему ты сейчас дрожишь подо мной, как последняя сука? Что скажет Хёнджин, если увидит своего ценного сотрудника в таком... нерабочем состоянии?       — Ты... просто ничтожество, Чхве Сан, — Ёсан стонал, выгибаясь, когда Сан вжался горячим пахом в его пах, выбивая из легких остатки воздуха. Омега впивался ногтями в спину альфы, оставляя новые красные борозды поверх тех, что еще не успели зажить с их прошлой «деловой встречи».       Эта грубость не отталкивала, она была их общим языком. Единственным честным моментом в череде лживых рабочих дней. Они пытались через эту физическую экзекуцию заглушить душевную пустоту, пытаясь через боль доказать друг другу, кто из них сильнее проиграл в этой войне за семь лет.       Сан вжимал его в стену до хруста, его грязные слова срывали последние слои напускного холода с Ёсана, превращая его из элегантного топ-менеджера в изголодавшееся, израненное существо, которое нуждалось в этом разрушении больше, чем в кислороде. Они снова сорвались, снова перешли черту, за которой завтра в офисе снова будут только холодные взгляды и сухой тон, пока потребность выжечь друг друга изнутри не накроет их снова.       Сан не церемонился. Он сорвал с омеги оставшуюся одежду, заставляя Ёсана остаться полностью беззащитным в его руках. Он хотел содрать с него эту маску «холодного принца», разрушить этот образ идеального зама, который Ёсан так тщательно выстраивал перед Хёнджином и всем миром. Он хотел видеть его кричащим, настоящим.       — Посмотри на меня, — приказал Сан, хватая Ёсана за подбородок и заставляя встретиться взглядами. — Не смей закрывать глаза. Я хочу видеть, как ты принимаешь меня.       Ощущение кожа к коже выбило из легких остатки воздуха. Ёсан стонал, зарываясь лицом в изгиб шеи Сана, вдыхая его запах — теперь это был не просто парфюм, это был запах самого Сана, смешанный с возбуждением.       Грубость их движений заводила обоих, превращая близость в изнурительную схватку, где победителем не выйдет никто, но в этом разрушении они оба нуждались больше, чем в кислороде.       Они переместились в спальню, не разрывая контакта, спотыкаясь о пороги и не заботясь о брошенных в коридоре вещах. Ёсан упал на кровать, и на мгновение его накрыла ледяная паника. Матрас прогнулся под весом Сана, который тут же навис сверху, заполняя собой всё пространство, вытесняя из легких воздух, а из мыслей остатки здравого смысла. Сан был одновременно пугающе «чужим» в своем новом статусе жесткого управленца и болезненно своим в каждом изгибе губ, в каждом движении.       Сан действовал уверенно, почти властно. Он перехватил запястья Ёсана одной рукой, вжимая их в подушку над головой омеги, лишая его последней возможности оттолкнуть или закрыться. Его свободная ладонь скользнула вниз, бесцеремонно оглаживая голые ягодицы Ёсана, намеренно задевая пульсирующий, уже изнывающий от ожидания вход. В каждом жесте Сана проскальзывала первобытная жадность, он не просто брал, он словно пытался присвоить себе каждую клетку этого тела.       — Всё продолжаешь быть холодным на людях, Ёсан-а? — шепнул Сан, склонившись к самому уху, но при этом продолжая смотреть омеге прямо в глаза, не позволяя тому отвести взгляд или спрятаться за длинными ресницами. — Посмотрим, как долго ты продержишься сейчас, прежде чем начнешь умолять меня остановиться... или продолжить.       Это была прямая провокация, удар под дых. Ёсан дернулся, его глаза вспыхнули яростью, и вместо ответа он резко подался вперед, впиваясь зубами в плечо Сана. Он укусил сильно, до боли, чувствуя вкус соли на коже альфы. В этот же миг Сан, не давая ему опомниться, ввел сразу два пальца, начав двигаться внутри грубо и резко, без предварительных ласк, на которые у них обоих не осталось терпения.       Ёсан захлебнулся стоном, который больше походил на всхлип. Его голый член, уже влажный от возбуждения, при каждом движении Сана терся о плотную, грубую ткань брюк альфы, который так и не удосужился их снять. От этого трения Ёсану было и хорошо, и невыносимо плохо одновременно — контраст между нежной кожей и жестким текстилем выжигал нервные окончания. Темное пятно смазки быстро расплывалось по дорогой ткани брюк Сана.       Альфа заметил это и издал низкий, гортанный смешок, который завибрировал в груди Ёсана.       — Посмотри, как ты испачкал мои брюки, — прохрипел Сан, усиливая темп пальцев внутри, заставляя Ёсана выгибаться и судорожно ловить ртом воздух. — Тебе ведь нравится это унижение, да? Нравится, что твой идеальный контроль летит к чертям, стоит мне только коснуться тебя? Смотри на меня, Ёсан. Не смей закрывать глаза.       Сан продолжал методично ласкать его изнутри, находя те самые точки, которые заставляли Ёсана терять связь с реальностью. Омега был вынужден подчиниться, глядя в темные, полные триумфа и скрытой боли глаза Сана, понимая, что в этой битве у него нет шансов на победу.       В полумраке спальни, когда наэлектризованный воздух, казалось, вибрировал от их тяжелого дыхания, Ёсан на мгновение замер. Его взгляд, затуманенный возбуждением, невольно зацепился за бледное пятно на основании шеи Сана. Это происходило каждый раз. Сколько бы встреч ни случалось за эти годы, сколько бы раз они ни сталкивались телами, вид этой отметины бил наотмашь, словно в первый раз.       Она почти слилась с цветом кожи, превратившись в едва заметный, призрачный шрам, но для Ёсана она сияла ярче любого клейма. Эта метка была его собственным почерком, оставленным в тот день, когда он, дрожа от страха и желания, в первый раз отдал Сану всего себя перед его отъездом в Англию. Это была правда, которая жгла изнутри грудную клетку, не давая дышать.       В порыве неконтролируемой страсти Ёсан высвободил одну руку и коснулся отметины кончиками пальцев. Он чувствовал под подушечками легкую шероховатость шрамированной кожи. Его пальцы задрожали. В голове набатом билось осознание: Сан так и не свел её лазером, не перекрыл клеймом другого омеги, не попытался уничтожить этот след. Он носил этот знак их «первого раза» через все годы, через чужие страны и холодные постели.       — Почему ты... — голос Ёсана сорвался, превратившись в надломленный шепот. — Ты всё еще хранишь её. Зачем?       Это секундное действие выжгло в нем остатки всякого контроля. На место растерянности пришел всплеск ослепляющей ярости — на Сана, на себя, на эти семь лет, что были выброшены в пустоту. Ёсан рванулся вперед, сминая губы Сана в отчаянном, почти болезненном поцелуе. В этом жесте не было нежности, в нем была претензия на собственность. Близость мгновенно стала остервенелой, перерастая в настоящую битву. Они начали кусать друг друга, оставляя свежие багровые следы поверх старых призраков. Это не было любовью в её привычном, романтичном понимании — это была попытка заново пометить территорию, вгрызться в кожу, чтобы через физическую боль заявить свои права на израненную, измученную душу другого.       — Мой... — рычал Сан, впиваясь пальцами в бедра Ёсана, и омега отвечал ему тем же, царапая спину альфы, пытаясь перекрыть старую боль новой, еще более острой.       Сан рывком перехватил Ёсана за плечи, стаскивая его на край кровати так, что омега соскользнул вниз и оказался на коленях прямо перед ним. Тяжело дыша, Ёсан уткнулся носом в грубую, слегка влажную от их борьбы ткань расстегнутых классических брюк альфы, чувствуя исходящий от него жар. Кажется, те несколько бокалов красного вина, выпитых в уютном ресторанчике родителей, окончательно ударили в голову, смывая остатки профессиональной сдержанности и страха перед собой завтрашним.       Дрожащими пальцами Ёсан вцепился в ремень и резинку боксеров Сана, потянув их вниз вместе с брюками до середины бедер. Плотная ткань с тихим шелестом опустилась, освобождая стоящий, пульсирующий член. Сан тяжело выдохнул, зарываясь ладонью в темные, растрепанные волосы омеги.       — Открой рот, Ёсан-а, — голос Сана стал ниже, приобретая властные, вибрирующие нотки. — Поработай. Покажи, как сильно ты скучал по этому весу.       Омега послушно приоткрыл рот, чувствуя на губах тяжелую, истекающую солоноватой смазкой головку. Он прикрыл глаза, ощущая на языке всю полноту и жар чужого возбуждения, и медленно принял его в себя. Вес был ощутимым, заполняющим, заставляющим всё внутри сжиматься. Ёсан начал двигаться, беря всё глубже, и в какой-то момент распахнул веки, глядя на Сана снизу вверх сквозь густую тень своих пушистых ресниц. Этот взгляд, полный покорности и вызова одновременно, заставил Сана судорожно сжать пальцы на его затылке.       Перестав брать глубоко, головка утыкалась в нежную слизистую щеки с внутренней стороны, и Ёсан, поймав ритм, начал ласкать её языком, обводя контуры. От этого жеста по телу Сана пробежала волна мурашек, вырывая из груди глухой рык. Омега сосал умело, жадно, проталкивая возбуждение альфы еще глубже, глотая и заставляя Сана терять связь с реальностью.       Одной рукой Ёсан помогал себе, осторожно и ритмично лаская альфу у основания, подстегивая его страсть, а второй невольно потянулся к паху, желая приласкать собственную, сочащуюся смазкой головку, которая мучительно ныла от каждого движения. Но Сан, внимательно следивший за каждым его движением сверху вниз, тут же нашелся:       — Нет, — отрезал он, и этот короткий, холодный приказ прозвучал как удар хлыста. — Тебе нельзя. Я не разрешал тебе трогать себя. Смотри на меня и продолжай глотать.       Ёсан замер на долю секунды, чувствуя, как внутри всё вспыхивает от этого запрета, и послушно вернул руку на бедро Сана, возобновляя движения головой с еще большим рвением.       Сан резко прерывает оральную ласку, хватая Ёсана за плечи и заставляя его подняться с колен только для того, чтобы тут же развернуть спиной к себе. Омега послушно падает на матрас, принимая коленно-локтевую позицию, и в этом послушании нет смирения, только выжженная вином и желанием воля. Сан не тратит время на поиски защиты; он входит в него сразу, одним мощным и сокрушительным толчком, заставляя Ёсана захлебнуться стоном, который тут же тонет в подушках.       Толчки становятся грубыми, рваными, лишенными всякой осторожности. Сан вцепляется в тазовые кости Ёсана так сильно, что костяшки его пальцев белеют, а на нежной коже омеги наверняка останутся темные отметины. Ёсан выгибается в пояснице, запрокидывая голову, и из его горла вырывается имя Сана — хриплое, надрывное, похожее на мольбу. В этом выкрике сконцентрировано всё их общее прошлое: ядовитая ненависть за его отъезд, долгие годы пульсирующей боли от одиночества, подростковые обиды, которые тянулись во взрослую жизнь и эта проклятая, невыносимая потребность друг в друге, которую не смогла стереть ни карьера, ни время.       Альфа действует словно в трансе. Он до основания вбивается в податливое тело, завороженно глядя вниз — туда, где его плоть сантиметр за сантиметром исчезает в Ёсане под аккомпанемент захлебывающихся стонов. Ноги омеги начинают разъезжаться на шелковых простынях, он слабеет, теряя опору. Заметив это, Сан рывком переворачивает его на спину, нависая сверху всей своей тяжестью. Он снова входит в него, прижимая бедра Ёсана к своим бокам, лишая малейшей возможности отстраниться.       Склонившись ниже, Сан начинает покрывать поцелуями-укусами плоскую грудь омеги, его напряженную шею, которая мгновенно покрывается мурашками от горячего дыхания. Близость достигает того пика, когда слова перестают быть просто звуками. Они переходят на шепот, и этот рваный диалог звучит одновременно как самое страшное проклятие и самая искренняя молитва.       — Мой... — выдыхает Сан, и его голос вибрирует от напряжения. — Ты слышишь? Только мой омега. Всегда был им.       Ёсан, чьи пальцы до боли впиваются в плечи альфы, вместо того чтобы осадить его за эту собственническую наглость, как он сделал бы в стенах корпорации, лишь сильнее тянет его на себя. Он выгибается навстречу каждому толчку, теряя связь с реальностью, и тихо, надломленно стонет:       — Да... Сан-а... да...       Развязка наступает внезапно. Сан выскальзывает из него на грани фола, в последнюю секунду, когда контроль окончательно сгорает. Его рывок назад кажется почти опоздавшим, и он изливается горячим семенем на подрагивающие ягодицы омеги. В ту же секунду Ёсан, охваченный мощным оргазмом, кончает себе на живот, который сводит судорогой наслаждения. Они замирают в этом вакууме, нарушаемом лишь свистящим дыханием, всё еще сцепленные руками, словно боясь, что, если отпустят, реальность снова разведет их по разным этажам офисного здания.       Альфа рухнул на простыни, тяжело втягивая воздух. Никаких объятий, никаких нежных слов «после»... лишь тяжелый, липкий осадок, оставшийся после минувшего урагана. Они лежали на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга, но эта короткая дистанция казалась непреодолимой, глубокой пропастью.       Ёсан отвернулся к стене, уткнувшись носом в прохладную ткань подушки. К горлу подкатил горячий, удушающий ком. Он до боли закусил губу, пытаясь сдержать рвущийся наружу всхлип, и сжал пальцы, до побелевших костяшек впиваясь ногтями в шелк простыней. Он ненавидел этот момент больше всего. Каждую такую ночь после того, как они срывались, его накрывало это опустошающее чувство. Он чувствовал себя использованным, выброшенным, ненужным — просто телом, которое позволило заглушить чужой тактильный голод. Но, несмотря на эту разъедающую боль, где-то глубоко внутри пульсировало странное, пугающее чувство. Он чувствовал, как бешено бьется сердце, как горячая кровь бежит по венам, напоминая ему, что он всё еще жив. Жив вопреки всему.       Сан повернул голову и посмотрел на спину омеги. В полумраке комнаты он отчетливо видел, как мелко подрагивают плечи Ёсана, выдавая эмоции, которые тот так отчаянно пытался скрыть. Альфа приподнялся на локте, его рука инстинктивно дернулась вперед, желая огладить хрупкое плечо, притянуть к себе, чтобы хоть немного согреть эту ледяную стену между ними. Но в последний момент он замер. Взгляд его потемнел, челюсти сжались. Сан медленно одернул руку, словно обжегся о собственную слабость, и сжал ладонь в кулак.       Ничего не изменится. Они оба это знали. Завтра они снова будут сидеть за разными концами стола на совещаниях, обмениваться сухими взглядами и делать вид, что между ними ничего нет.       Сан молча поднялся с кровати. В темноте, не включая свет, он начал методично и быстро одеваться. Движения были четкими, выверенными и холодными. Он поднял с пола брюки, натянул рубашку, застегивая пуговицы, и поправил сбившиеся часы. Каждый шорох ткани, каждый щелчок ремня отрезали эту ночь, возвращая его в привычный, спасительный образ. Он делал всё тоже самое как и в тот вечер, на той злополучной вечеринке Уёна. Бежал и прятался. Оставлял Ёсана. Только разница была в том, что сейчас они на семь лет старше и рядом с Ёсаном нет Феликса, который бы помог подняться и прикрыть собой.       Окончательно застегнув пиджак, Сан бросил последний, непроницаемый взгляд на кровать, где лежал Ёсан, и тихо, без единого слова, вышел из квартиры, оставляя омегу наедине с тишиной и запахом их общей страсти.

***

      Свет раннего утра пробивался сквозь плотные шторы, окрашивая спальню в мягкие, теплые тона. Хёнджин проснулся первым. Не открывая глаз, он почувствовал тепло Феликса, прижавшегося к его боку, и на секунду замер, не желая разрушать этот момент. Но тихая трель телефонного будильника на тумбочке заставила его осторожно выскользнуть из-под одеяла и сесть на кровати.       — Тшш, — прошептал Хёнджин, накрывая экран телефона ладонью и выключая будильник.       Он повернулся, поправил одеяло на плечах Феликса, который глубоко и размеренно дышал, всё ещё не отошедший от вчерашней новости, и тихо встал. Стоило ему опустить ноги на пол, как из угла спальни раздалось сонное потягивание, и к нему подошла Кимми. Собака, виляя хвостом, тихонько заскулила.       — Привет, моя хорошая, — Хёнджин протянул к ней руку, зарываясь пальцами в ее мягкую шерсть. — Тише, тише. Папа спит, ему нужно отдыхать.       Кимми пошла за ним по пятам, не отставая ни на шаг. Пока Хёнджин умывался и чистил зубы, она терпеливо лежала на коврике. Когда он прошел на кухню, чтобы выпить стакан воды и проверить кофемашину, собака снова последовала за ним, забавно цокая когтями по полу.       — Сейчас, Кимми, сейчас пойдем, — Хёнджин надел спортивный костюм и направился в прихожую, чтобы взять поводок.       Пока он возился со шлейкой, его взгляд невольно упал на стену, увешанную фотографиями — их личным архивом за три года брака, который хранил самые теплые и важные моменты их жизни. Рядом с зеркалом висел большой свадебный снимок. На нем Феликс выглядел просто неземным в белом, летящем костюме из тончайшей ткани с рюшами и кружевами. Хёнджин, коротко состригший длинные волосы и только-только перекрасившийся в темный цвет, на фото выглядел непривычно взросло для своих тогдашних двадцати трех лет, серьезно глядя в объектив. В руках Феликс держал букет, а его губы были чуть припухшими от бесконечных «Горько!», которые кричал пьяный Ёсан.       Чуть ниже располагались еще фотографии с их свадьбы, где были видны гости. На ней Минхо стоял с покрасневшими, опухшими от скупых отцовских слез глазами, но держался бодро, бережно прижимая к себе трехлетнего Ники. Рядом, в первом ряду, стояли Сонхва и Хонджун. Они еще были женаты, но уже тогда в их взглядах читалась молчаливая многолетняя война, которая впоследствии привела к разводу. Рука Хонджуна на талии омеги на снимке выглядела тяжелой и давящей.       Взгляд Хёнджина скользнул правее — на кадр из их медового месяца. Куршевель, заснеженные склоны, солнце и их счастливые, раскрасневшиеся лица. Хёнджин с улыбкой вспомнил, как обещал отвезти Феликса в Альпы еще тогда, когда они учились в выпускном классе «Чхонсан». Они катались на сноубордах, ели до отвала, а вечерами не вылезали из кровати.       В углу висела еще одна фотография, напоминавшая о том, как семья чуть не перевернулась с ног на голову. Выписка из роддома, где родился Ники. Джисон на снимке выглядел измученным и бледным. Эти третьи поздние роды дались папе невероятно тяжело. Тогда обе семьи Хван и Ли был в шоке, когда Минхо и Джисон огорошили всех новостью о том, что у Ёсана и Феликса появится младший братишка.       — Да, столько всего было, — тихо пробормотал Хёнджин, затягивая ремешок на собаке.       Кимми радостно залаяла и прыгнула альфе на колени, едва не сбив его с ног.       — Эй! — Хёнджин шикнул на нее, испуганно покосившись на дверь спальни. — Тише, я сказал! Не шуми, разбудишь папу. Ты хочешь, чтобы он расстроился?       Собака виновато опустила голову, но продолжала радостно вилять купированным хвостом.       Они вышли на утреннюю пробежку. Воздух был свежим, весенним, пропитанным утренней росой. После того как они сделали пару кругов по ближайшему парку, Хёнджин перешел на шаг, спокойно прогуливаясь с собакой по двору их жилого комплекса. В голове у него роились тысячи мыслей. Какое-то чувство, на уровне древних инстинктов, проснувшееся вместе с новостью о ребенке, требовало немедленных действий.       — Слушай, Кимми, — обратился Хёнджин к собаке, наклоняясь к ней, пока они шли по аллее. — Ты понимаешь, какая ответственность теперь на нас? Нам нужно будет полностью переделать гостиную. Этот стеклянный журнальный столик — он же просто опасен, его нужно либо убрать, либо обклеить мягкими накладками по краям. А еще розетки, детская кроватка... О боже, сколько всего нужно сделать.       Кимми склонила голову набок, с недоумением глядя на хозяина, который обычно говорил с ней куда меньше и проще.       — Слышишь, Кимми? — продолжил Хёнджин, не обращая внимания на ее непонимание. — Никаких больше прыжков на диван с разбега. Ты теперь старшая сестра, веди себя достойно.       Собака тихонько зевнула и снова посмотрела на Хёнджина, не понимая, почему он стал таким пугающе серьезным этим утром. Альфа лишь усмехнулся, потрепал ее по загривку и посмотрел на окна их квартиры, где еще спал Феликс. Впереди был совершенно новый день.

***

Ludovico Einaudi - Experience (slow-reverb)       Утренний свет с трудом пробивался сквозь тяжелые, доходящие до самого пола портьеры столовой в доме Хванов. Это место все еще не напоминало настоящий дом: высокие потолки, холодный мраморный пол и эхо, разносившее каждый звук, делали пространство скорее музеем, чем местом, где живут люди.       Хонджун сидел во главе длинного обеденного стола, рассчитанного на двенадцать персон, но сегодня, как и последние несколько месяцев, он занимал его в полном одиночестве. Слуга в накрахмаленном костюме бесшумно поставил перед ним серебряный поднос с идеальным омлетом и свежесваренным черным кофе.       — Ваша чашка, господин Хван, — голос слуги прозвучал почти извиняющимся шепотом.       Хонджун не шевельнулся. Его взгляд был прикован к экрану смартфона, лежавшему на темной поверхности дерева. Он не притронулся к еде, чувствуя, как в горле застыл ком усталости.       — Можешь идти. И пусть никто не беспокоит меня, пока я не позвоню, — глухо бросил он, не отрывая глаз от потухшего экрана.       Дождавшись, пока дверь за слугой тихо закроется, Хонджун взял телефон в руку. Он открыл список последних вызовов и нажал на контакт, подписанный просто «Сонхва».       Длинные, тягучие гудки. Один, второй, третий. Напряжение в висках усилилось, а в груди заворочалась глухая, ноющая пустота. В последнее время так было всегда, либо сброшенный вызов, либо бездушный голос автоответчика. Их тихая, холодная война, длившаяся годами, наконец перешла в финальную стадию — бракоразводный процесс, который должен был окончательно разорвать то, что осталось от их союза. Сонхва больше не отвечал на его звонки. Он больше не слушал его. Он не молчал при нем. Он даже не боялся.       Хонджун отложил телефон и медленно перевел взгляд на небольшую серебряную рамку, стоящую рядом с его чашкой. Он взял её в руки.       С фотографии на него смотрела семья. Двадцать лет назад. Всё было не так идеально, как в отчетах для акционеров, но тогда они хотя бы пытались. Действительно пытались быть, а не казаться семьей. На снимке Хёнджину было всего семь лет — маленький, серьезный мальчик в строгом костюме, который испуганно, но с детской надеждой смотрел в объектив. Рядом с ним стоял Сонхва: его волосы глубокого черного цвета были аккуратно уложены, а взгляд, хоть и был уставшим, хранил в себе мягкость, которую Хонджун уже много лет не видел. Сам Хонджун выглядел молодым, полным сил и амбиций, держа одну руку на талии омеги, а вторую на плече сына. Даже сквозь фото ощущалась тяжесть, властность этого жеста, тогда он был уверен, что держит весь мир.       Палец Хонджуна дрогнул, очерчивая стекло над лицом сына. Семь лет. Именно с того момента, когда Хёнджин начал осознавать, что стоит за властью их семьи, когда он перестал пытаться получить одобрение отца. Когда Сонхва устал склеивать слезами разваливаюшийся брак, устал бояться и уступать, всё пошло под откос.       — Я был слеп собственными обидами и достижениями, — прошептал Хонджун, всматриваясь в свои собственные глаза на снимке. Глаза, которые тогда еще не были полны лишь жаждой контроля и денег. Ведь он тоже пытался противостоять тому, что из него лепила строгая семья. Строгий отец. Строгий дед. Но он оказался куда слабее в этом плане, решив, что подстроиться легче. А потом уверовал в то, что ему говорили всё верно с самого начала. Может и верно. Но это не было его. Его перекроили. Он был чертовым Франкенштейном, сотканым из чужих амбиций и ожиданий, из своих обид и мечт, на которые плюнули. Он злился и уничтожал. Делал все тоже самое, что делали с ним. Но он делал это с другими людьми. Сильными. Глупо и неумело. И в итоге остался один. Со своими обидами и мечтами, на которые уже когда-то и сам плюнул.       Он медленно поставил рамку обратно на стол, понимая пугающую иронию своей жизни: он поддержал империю предков, сколотил ещё большее состояние, у него есть всё, о чем можно только мечтать, но он потерял абсолютно всё, что имело значение. Семья оказалась раздроблена, сын сбежал в свой собственный, теплый и искренний мир, а омега, ушел в холодную пустоту собственной одинокой квартиры.       Хонджун посмотрел на остывший кофе. Эта картина была перед глазами Хёнджина каждый день. Видя крах своих родителей, видя, как брак превратился в инструмент для манипуляций и заключения сделок, его сын панически боялся того, что его собственная семья может стать такой же. Хонджун откинулся на спинку стула и потер лицо руками, чувствуя, как в сердце жжет от осознания, что он больше не может ничего исправить. И это никому не нужно более.

***

      Солнце еще не успело толком подняться над Сеулом, когда Ёсан открыл глаза. Постель рядом с ним была пуста и холодна. Сан ушел, не оставив ни записки, ни звука, растворившись в так же бесшумно, как и появился.       Ёсан медленно сел, тут же поморщившись от резкой, ноющей боли в пояснице. Мышцы гудели после ночи, проведенной в состоянии, далеком от нежности, но ему было плевать. Он потер виски, пытаясь унять пульсирующую головную боль, и запустил пальцы в спутавшиеся, торчащие в разные стороны волосы. В этом растрепанном, уставшем человеке с темными кругами под глазами невозможно было узнать того самого элегантного, собранного и всегда безупречного заместителя вице-президента, каким его привыкли видеть в офисе корпорации.       Взгляд Ёсана упал на прикроватную тумбочку. На темном дереве, тускло поблескивая в утренних лучах, лежало оно. То самое кольцо, от которого Ёсан избавился еще полгода назад, вернув его альфе. Тонкий ободок металла, казалось, молча кричал о том, что эта связь — путь в никуда. Но они оба были бессильны перед этим разрушительным притяжением.       Рука Ёсана дрогнула. Он протянул пальцы, взял гладкий металл и, повинуясь какому-то мазохистическому порыву, медленно надел кольцо на безымянный палец. Оно село как влитое, идеально повторяя изгиб кожи, словно никогда и не покидало это место. От этого прикосновения по телу прошла судорога. Сердце болезненно сжалось, а к горлу подкатил ком. Ёсан сдернул кольцо с пальца, словно обжегшись о раскаленный уголь, и со звоном отбросил его обратно на тумбочку. Этот жест был отчаянной попыткой доказать самому себе, что чувства, которые он так тщательно прятал под маской холода, были просто законсервированы в толще невыносимой боли.       Ёсан поднялся, опираясь рукой о край кровати, и поплелся в ванную. Включив горячую воду, он встал под плотные струи, пытаясь смыть с себя следы этой ночи: тяжелый запах черного чая, табака и Сана, который въелся в кожу.       Горячая вода обдала тело, но смыть тяжесть изнутри было невозможно. Ёсан зажмурился, чувствуя, как предательски дрожат колени. Он подставил шею под воду, чувствуя, как струи стекают именно по тому месту, где Сан вчера оставил глубокий след, вгрызаясь в кожу в порыве дикой страсти.       — Зачем ты это делаешь? — прошептал Ёсан в пустоту ванной комнаты, глядя на свое отражение в запотевшем зеркале. — Зачем каждый раз позволяешь ему это делать?       Он оперся ладонями о холодную плитку стены, тяжело дыша. Внутри него боролись два человека: один — холодный и расчетливый топ-менеджер, который должен держать лицо перед Хёнджином и всем миром, и другой — израненный, изголодавшийся омега, который всё еще искал в Сане ту защиту, которую тот не смог дать семь лет назад.       Ёсан закрыл глаза. Ему было плевать на последствия, плевать на то, как это выглядит. Но где-то глубоко, на самом дне этой разрушающей страсти, он снова, как и каждое такое утро, дал себе клятву: этот раз был последним.       Стеклянные двери корпорации открылись, впуская Ёсана в просторный, залитый утренним светом холл. Как только он переступил порог, на него обрушилась привычная офисная суета. На ресепшене его тут же встретили приветливыми улыбками, а по пути к лифту каждый встречный сотрудник считал своим долгом поздороваться и отметить его безупречный внешний вид.       — Доброе утро, заместитель Ли, — щебетала секретарь, когда он проходил мимо. — Вы сегодня, как всегда, выглядите сногсшибательно!       — Спасибо, госпожа Мун, и вам отличного рабочего дня, — Ёсан отвечал каждому дежурной, но очень теплой и профессиональной улыбкой.       Он держал спину прямо, шагая уверенно, но стоило ему завернуть за угол и оказаться в приватном лифтовом холле, где не было ни одной лишней пары глаз, как эта маска мгновенно треснула. Улыбка стерлась с его губ, обнажая глубокую, изматывающую усталость. Он прикрыл глаза на пару секунд, тяжело выдыхая. Этот день только начинался, а он уже чувствовал себя так, словно отработал полноценную смену. Ёсан подошел к лифту, нажал кнопку нужного этажа и прислонился к зеркальной стене, чувствуя, как ноет уставшая после ночи поясница. Двери начали плавно закрываться, отсекая его от внешнего мира, но в самый последний момент в зазор между створками легла крупная мужская ладонь. Двери с тихим звуком отскочили назад.       В кабину шагнул Сан, а следом за ним, сохраняя почтительную дистанцию, вошел его телохранитель.       Ёсан резко выпрямился, и на его лице отразилось искреннее удивление, которое тут же сменилось глухим раздражением. В голове запульсировала паника:       «Какой кошмар. Только этого не хватало. Если Хёнджин сейчас увидит, как мы выходим из одного лифта, он решит, что мы приехали вместе. Ну неужели этот чмо-кабинетник не мог поехать на соседнем?»       Они посмотрели друг на друга. У обоих был красноречивый вид:       «Я плохо спал и готов убивать».       Ёсан выглядел бледным, с легкими синяками под глазами, а его высокий воротник темной водолазки под приталенным пиджаком, плотно обхватывал шею, надежно скрывая все следы бурной ночи. Сан, в свою очередь, хоть и надел идеально свежий, с иголочки скроенный костюм, выглядел не лучше: его светлая рубашка была чуть помята у воротника и в районе талии.       Лифт тронулся вверх, и в замкнутом пространстве мгновенно стало душно. Сан перевел взгляд с уставшего лица Ёсана на его горловину водолазки, а затем заметил, как омега нервным, едва заметным движением поправил воротник, словно тот душил его. Губы Сана тронула едва заметная, жесткая усмешка. Он не стал терять времени. Альфа сделал один широкий, уверенный шаг вперед, намеренно нарушая личное пространство Ёсана и вжимая его в зеркальную стену кабины. Ёсан напрягся, его дыхание сбилось, когда он оказался в плотном кольце чужого тела.       Сан наклонился к самому его уху.       — Волнуешься, что нас увидят вместе, заместитель Ли? — прошептал он, и от звука его голоса по коже Ёсана побежали мурашки.       Вместе с голосом пространство вокруг заполнилось резким, терпким запахом черного чая и табака — тем самым ароматом, который глубоко въелся в кожу омеги и который тот так безуспешно пытался смыть утром. Ёсан почувствовал, как этот запах ударил в нос, заставляя сердце биться в ускоренном ритме, а ненависть и желание вновь схлестнуться в поединке вспыхнули с новой силой.       Дзынь.       Звук лифтового сигнала прозвучал как спасение. Двери плавно разошлись, впуская в холл прохладный воздух офисного этажа, и Ёсан, не оглядываясь на Сана, выскользнул и быстрым шагом направился к кабинету вице-президента. Каждый его шаг давался с трудом, а в висках пульсировало от недосыпа и едкого запаха альфы, который, казалось, въелся в каждую нить его одежды.       Дверь в кабинет Хёнджина была приоткрыта. Когда Ёсан вошел, за ним следом, невозмутимо сунув руки в карманы брюк, от чего пиджак смялся еще больше, зашел Сан. Хёнджин стоял у панорамного окна с чашкой кофе в руке. В отличие от них двоих, выглядевших так, будто их только что извлекли из-под обломков, Хван буквально светился. Уголки его губ были приподняты, а в глазах читалась та мягкая, теплая радость, которую он даже не пытался скрыть. Мысль о том, что Феликс носил под сердцем их ребенка, грела его изнутри, делая Хёнджина невероятно проницательным и веселым.       — О, какие люди, — Хёнджин обернулся, окидывая их оценивающим взглядом. Его улыбка стала шире. — Заместитель Ли, председатель Чхве. Рад вас видеть.       Ёсан сжал папку с документами, которую держал в руках, чувствуя, как внутри всё напряглось. Он опустил взгляд, стараясь не выдать свое состояние, но Хёнджин уже всё заметил.       — Заместитель Ли, — Хёнджин лукаво подмигнул омеге, делая шаг к своему столу. — Смотрю, сверхурочные прошли продуктивно? Ты выглядишь так, будто тебя переехал Мерседес Чхве Сана. И, судя по всему, не один раз.       Ёсан почувствовал, как к лицу прилила горячая волна. Он инстинктивно потянул воротник водолазки чуть выше, но было поздно. Хёнджин, обладавший удивительно острым зрением сегодняшним утром, заметил крошечное, но очень характерное багровое пятнышко у самого основания шеи омеги, которое не удалось скрыть. Хван усмехнулся, но в его тоне не было осуждения, только добродушное подтрунивание старшего.       — Господин Хван, — голос Ёсана прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало от негодования. Он не мог позволить себе дерзить вице-президенту на рабочем месте, даже если этот вице-президент был мужем его старшего брата, но ответ был на самой грани дозволенного. — Сверхурочная работа была посвящена согласованию контрактов с корпорацией «ЧхвеГрупп». Как вы и просили. Мы... плодотворно обсудили все пункты.       — Вижу, что плодотворно, — хмыкнул Хёнджин, обменявшись с Саном многозначительным взглядом. Сан лишь чуть склонил голову, не отводя глаз от Ёсана, который в этот момент был готов провалиться сквозь землю.       Вдруг дверь в кабинет распахнулась с таким грохотом, словно ее вышибли ногой. На пороге возник Уён. Его отросшие волосы были взъерошены, а в руках он держал планшет.       — Хёнджин, ты должен это увидеть! Это гениальный креатив! Я просто... — Уён запнулся, сделав шаг в центр кабинета. Его взгляд мгновенно зацепился за напряженные фигуры Сана и Ёсана, и в глазах рекламщика заиграли знакомые искры. — О-о-о. А что это тут у нас за атмосфера? Вы что, опять устроили филиал спальни прямо на рабочем месте?       Ёсан закрыл глаза, чувствуя, как его лицо заливает краска от ярости.       — Уён, прекрати, — процедил Ёсан сквозь зубы.       — Да ладно вам! — Уён театрально приложил руку к груди, расплываясь в широкой улыбке. — Вы посмотрите на них! Сан, у тебя такой вид, будто ты только что завоевал мир, а у Ёсана — как будто мир завоевал его, причем без его согласия. Может, вам уже стоит перестать играть в эти кошки-мышки и снова начать нормально встречаться? Как в школе... Вы отличная пара!       — Уён! — рявкнул Ёсан, доведенный до белого каления. Его голос эхом разнесся по кабинету. — Моя личная жизнь — это не публичное слушание в суде! Если тебе нечем заняться, иди в свой отдел и тестируй свои макеты.       Хёнджин не выдержал и рассмеялся в голос. Его смех был искренним, заразительным и очень теплым, отражающим всё то счастье, которое переполняло его после разговора с Феликсом. Напряжение в комнате немного спало.       — Всё, Уён-щи, успокойся, — Хёнджин вытер выступивший в углу глаза смешок, возвращая себе деловой вид. — Заместитель Ли прав. У нас сегодня много работы. Давайте ближе к делу.       Ёсан глубоко вдохнул, возвращая себе привычную маску холодного зама. Он поправил документы на столе. Но, поднимая взгляд, он наткнулся на изучающий, темный взгляд Сана. Альфа смотрел на него с той самой первобытной жадностью, которая еще несколько часов назад заставляла Ёсана терять контроль. В этот момент омеге нестерпимо захотелось ткнуть ему пальцами прямо в глаза. С трудом подавив этот порыв, Ёсан сделал шаг назад и произнес:       — Господин Хван, я готов приступить к отчетам. Прошу вас, давайте начнем.

***

      Ординаторская детской больницы встретила Феликса привычным, почти стерильным запахом хлорки и дешевого кофе. Утренний свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, резал глаза. Только что, пару часов назад, он сидел в белом, холодном кабинете, где врач сухо и бесстрастно подтвердил факт беременности по сданным анализам. Этот визит был пугающим, вся эта медицинская терминология и безличные графики словно пытались превратить чудо в стандартную процедуру. Но не смотря на всё это, омега записался на узи и встал на учет.       Феликс стоял у окна, сжимая в руках бумажный стаканчик и чувствуя, как тепло напитка немного возвращает его к реальности. Он всё еще ощущал тепло ладони Хёнджина на своем животе, их клятву, но здесь, вдали от дома, это казалось чем-то хрупким. Дверь ординаторской тихо скрипнула, и в комнату вошел Чан. Выглядел он соответствующе: помятый после тяжелой ночной смены, с растрепанными волосами и халатом, накинутым поверх футболки. Чан тяжело вздохнул, подошел к кофемашине и, не глядя на Феликса, нажал кнопку.       — Тяжелая ночь? — тихо спросил Феликс, поворачиваясь к нему.       Чан повернулся, облокотился на столешницу и сделал глоток. Его взгляд, уставший, но профессионально цепкий, скользнул по лицу Феликса. Врач внутри Чана сработал моментально — он заметил то, что скрывалось за бледностью и усталостью омеги. В глазах Феликса светилось нечто совершенно новое: смесь скрытого трепета, нежности и глубокой задумчивости.       Чан прищурился, поставил стаканчик на стол и тихо хмыкнул:       — Слушай, Ликс... у тебя взгляд кардинально поменялся. Я тебя знаю не первый год, и сейчас ты светишься, как новогодняя елка, несмотря на синяки под глазами. Либо ты выиграл в лотерею на вчерашнем семейном ужине, либо... — Чан сделал многозначительную паузу, внимательно глядя на друга. — Либо тут замешано что-то личное.       Феликс вздрогнул. Он поставил стаканчик на стол и огляделся, проверяя, нет ли кого-то в коридоре, прежде чем ответить.       — Чан-и, пожалуйста, — Феликс сглотнул, чувствуя, как в горле снова встал ком, но на этот раз от нахлынувших чувств. — Только никому пока. Ни в отделении, нигде. Я в положении. Мы с Хёнджином только вчера вечером узнали. Я... я еще сам не до конца осознал всё это.       Чан выпрямился, его лицо стало серьезным, а усталость словно отступила. Альфа тепло улыбнулся и положил тяжелую, теплую руку на плечо Феликса, мягко сжимая его.       — Я нем как рыба, Ликс, ты же знаешь. Ни одна живая душа от меня ничего не услышит, — Чан тихо рассмеялся, в его голосе прозвучало искреннее облегчение и радость за старого друга. — Но, черт возьми, я так рад за вас. Ты заслуживаешь этого счастья больше, чем кто-либо. Поздравляю.       Феликс выдохнул, чувствуя, как напряжение последних часов отпускает, и слабо, но искренне улыбнулся в ответ.       — Спасибо, Чан. Это много значит для меня.       После обеда тошнота накатывала волнами. Словно с новостью о пополнении, Феликс стал чаще обращать на нее внимание. В коридорах педиатрического отделения витал едва уловимый, но от этого не менее отвратительный запах вчерашнего мясного рагу, который, казалось, въелся в стены. Феликс сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает неприятный ком, и потер переносицу. Эта тошнота была для него не просто плохим самочувствием, а постоянным, назойливым напоминанием о тайне, которую он носил под сердцем. Совсем скоро этот секрет станет очевиден для всех.       Он вошел в процедурный кабинет, где на кушетке сидел маленький мальчик-омега лет пяти с температурой, а рядом, нервно постукивая ногой по кафелю, стоял его отец. Мужчина был явно раздражен долгим ожиданием и тем, что ему пришлось отпрашиваться с работы.       Феликс подошел к столу и взял стетоскоп, но, прежде чем надеть его, глубоко вдохнул, пытаясь подавить очередной спазм в желудке. Раньше, осматривая детей, он чувствовал лишь профессиональную эмпатию, но сегодня всё изменилось. Взгляд цеплялся за каждую деталь — за тонкие ключицы ребенка, за то, как он испуганно жмется к плюшевому зайцу в руках, и внутри Феликса что-то неуловимо дрогнуло. Он примерил эту ситуацию на себя и Хёнджина. Он думал о том, что через несколько месяцев будет точно так же переживать за их собственного ребенка.       — Доктор, долго нам еще здесь сидеть? У меня совещание через полчаса, — раздраженно бросил отец, делая шаг к Феликсу. Мужчина был на взводе, его голос звучал громко и резко, заставляя мальчика пугливо всхлипнуть и спрятать лицо в плюшевых ушах зайчика.       Феликс поднял взгляд. Раньше, при таком тоне, он бы, скорее всего, смутился, опустил глаза и постарался бы быстрее закончить осмотр, избегая конфликта. Но сейчас внутри него всколыхнулось нечто новое. Глубокое, первобытное чувство защиты. Словно голос будущего папы заговорил в нем раньше, чем он сам успел это осознать.       — Тихо. Не кричите, пожалуйста, — мягко, но очень твердо сказал Феликс, убирая стетоскоп в карман халата.       Отец ребенка опешил. Он явно не ожидал такого от спокойного и вежливого врача-омеги.       — В смысле, не кричите?! — отец повысил голос еще сильнее, нависая над Феликсом. — Вы что, издеваетесь? Да что вы вообще понимаете в воспитании или в том, как устроена жизнь, вы просто врач! Выписывайте свои капли и отпускайте нас, мы здесь не для того, чтобы...       — Я понимаю достаточно, — голос Феликса сорвался на тот самый холодный, властный тон, который он иногда слышал от Хёнджина во время обсуждения важных сделок. Омега выпрямился во весь рост, глядя прямо в глаза взвинченному мужчине. — Я понимаю достаточно, чтобы знать, что вашему ребенку сейчас нужен покой, а не ваш крик и ваши нервы. Либо вы успокаиваетесь, перестаете пугать мальчика и ведете себя адекватно, либо покидаете кабинет. На моих часах — здоровье вашего сына. И если вы не можете этого понять, мне придется позвать охрану.       В кабинете повисла звенящая тишина. Мальчик перестал плакать и с удивлением посмотрел на доктора, а его отец, покраснев от неожиданности и гнева, растерянно открывыл и закрывал рот, не находясь с ответом. Медсестра, стоявшая у картотеки, замерла, боясь пошевелиться.       Феликс сам удивился той силе, с которой произнес эти слова, но внутри него разлилось теплое, уверенное чувство. Он был прав. Это его территория, и здесь он защищает тех, кто слабее.       — Хорошо... — процедил отец сквозь зубы, отступая назад и опуская взгляд. — Простите.       — Вот и отлично. А теперь давайте посмотрим горло, — так же спокойно и твердо произнес Феликс, возвращаясь к осмотру.       В этот момент дверь в кабинет была приоткрыта ровно на пару сантиметров. В щель за происходящим наблюдал Чан. Наконец-то собирающийся уходить домой отсыпаться, он с широкой, довольной улыбкой наблюдал за тем, как Феликс ставит на место наглого родителя. Чан беззвучно рассмеялся, поднял большой палец вверх, выражая полное одобрение, и прикрыл дверь, оставляя друга наедине с маленьким пациентом.

***

      Офис Хёнджина был наполнен тихим гулом работы, когда Сан, закончив утренние согласования, откинулся на спинку стула. Он провел рукой по лицу, чувствуя, как нехватка сна давит на виски.       — Эй, вы двое, — голос Хёнджина, звучавший на удивление мягко и расслабленно, оторвал Сана от мыслей. Вице-президент сидел за столом, с легкой улыбкой глядя на экран телефона, где светилось сообщение от Феликса о том, что он пошел обедать. — Как насчет того, чтобы пообедать? Идите, я присоединюсь позже.       Уён, сидевший на диване и просматривавший эскизы рекламных банеров на планшете, тут же оживился.       — Сан, пойдешь на обед? Я бы поел...       Сан кивнул и стал собирать вещи, а Хёнджин откинулся на спинку своего кресла и продолжил:       — Идите пока без меня, догоню. Мне нужно позвонить Ликсу, — голос Хёнджина был пропитан тихим, личным счастьем, которое он даже не пытался скрыть. Сан кивнул, понимая, что у Хвана сейчас свои приоритеты, и, поднявшись, направился к выходу. Уён последовал за ним. Они шли по длинному коридору, обсуждая утренний инцидент, когда спустились в главный холл корпорации.       Возле стойки ресепшена они столкнулись с Ёсаном. Заместитель Ли всё также выглядел безупречно — строгий костюм, ни единой складки на водолазке, скрывающей следы прошедшей ночи, но в глазах читалась глубокая, ледяная отчужденность. Ёсан замер на расстоянии нескольких метров. Он увидел, как Сан идет по холлу, слегка придерживая Уёна за локоть, направляя к выходу из здания. В этот момент до него донесся обрывок их разговора:       — ...в тот ресторан на углу, там отличный стейк, — произнес Уён, смеясь над какой-то своей шуткой.       Внутри Ёсана что-то болезненно оборвалось и начало выгорать. Ревность, острая и едкая, ударила в виски. Он перевел взгляд на Уёна. Перед глазами невольно пронеслись воспоминания из школьных лет: он помнил, как Уён и Сан временами делили постель «по старой дружбе», когда это было удобно обоим, познавали тела, желания и взрослость. И даже сейчас, когда Уён давно уже не был тем заносчивым вице-президентом студсовета из «Чхонсан», который подстегивал одноклассников издеваться над Ёсаном на вечеринке, сам факт того, что Сан так близко общается именно с ним, вызывал у омеги отторжение. Ёсан почувствовал себя третьим лишним в этой многолетней, нерушимой дружбе. Для альфы он был лишь временным «отвлечением», а Чон — частью его жизни с самого детства.       — О, Ёсан-и! — Уён, заметив омегу, приветливо помахал ему рукой. — Идем с нами на обед? Составишь компанию этим двоим унылым лицам. К нам еще Хёнджин попозже присоединиться!       Ёсан сжал челюсти так сильно, что желваки заходили на щеках. Он заставил себя выдавить вежливую, но совершенно холодную улыбку.       — Спасибо за предложение, Уён-щи, но у меня плотный график. Приятного аппетита.       Он тактично, но твердо отступил на шаг, показывая, что не намерен с ними идти. Сан на секунду остановился, его взгляд прошелся по лицу Ёсана, улавливая каждую эмоцию, но ничего не сказал.       Через десять минут Сан и Уён сидели за столиком в небольшом, тихом ресторане на углу квартала. Уён, отложив меню в сторону, перестал улыбаться. Его лицо стало серьезным, и он посмотрел на друга тем самым проницательным взглядом, который позволял ему говорить Сану правду в лицо.       — Сан, — произнес Уён без привычных шуток и подколов. — Зачем ты это делаешь? Зачем ты снова лезешь к нему, если знаешь, что не сможешь дать ему нормальную жизнь? Вы оба только разрушаете друг друга. Твои родители, что сказали по поводу отношений с Ли-младшим? Ты только хуже делаешь и себе и ему.       Сан замер, сжимая в руках салфетку. Он не ответил сразу, глядя в окно на серые улицы Сеула.       — Ты же помнишь, каким ты был в Англии? — продолжил Уён, опираясь локтями на стол. — Ты был как робот. Одержимый учебой и этими проклятыми письмами, которые ты так и не отправил ему. Ты их просто складывал в ящик. Ты был там потерянным, Сан. Зачем возвращаться в этот ад?       Сан медленно поднял голову. В его глазах читалась уязвимость, которую он теперь никогда не показывал другим, но перед Уёном ему не было смысла скрываться.       — Потому что без него... — хрипло произнес Сан, — я просто костюм с цифрами. Пустая оболочка. Я возвращаюсь к нему, потому что только там я чувствую, что существую.

***

      Город за окном постепенно погружался в вечерние огни, когда Хёнджин сел за руль своей Ауди. Сегодня он отпустил водителя, ему жизненно необходимо было побыть наедине с дорогой и собственными мыслями. Одной рукой он поправил беспроводную гарнитуру, а другой уверенно вырулил на ночное шоссе.       — Ликс, ты как? Выезжаю за тобой, — спросил Хёнджин, глядя на дорогу сквозь лобовое стекло, по которому били редкие капли вечернего дождя.       В наушнике раздался тихий, усталый вздох Феликса. Омега сидел в полупустой ординаторской, подперев висок рукой и глядя на темнеющее небо за окном больницы.       — Да, все в порядке. Жду тебя, — Феликс прикрыл глаза, чувствуя, как ноет спина. — Хёнджин... я не могу перестать думать о том, как мы расскажем им. Мы ведь оба понимаем, что твой отец... если он узнает, он сразу превратит это в инструмент для своих сделок. Особенно сейчас, на фоне их развода с Сонхва. Для него это будет не внук, а новый рычаг давления на всех вокруг.       Хёнджин сжал руль до побелевших костяшек. Внутри всколыхнулась глухая ярость, смешанная с горькой обидой на отца, который всю жизнь измерял людей цифрами и контрактами.       — Ты абсолютно прав, — глухо ответил Хёнджин, включая поворотник. — Мы не можем допустить, чтобы наш ребенок стал частью этой грязной игры. Мой отец слишком привык всё контролировать.       Феликс помолчал несколько секунд, обдумывая варианты, и его голос обрел твердость:       — Тогда давай скажем моим родителям первыми. Они умеют радоваться жизни, а не только выгоде. Они искренне любят нас. Они не будут искать в этой новости скрытых смыслов.       Хёнджин слабо, но искренне улыбнулся, глядя на отражение фар встречных машин.       — Да, ты прав. Завтра поедем к твоим. Скажем им. Я хочу увидеть хоть одну искреннюю улыбку в этой семье, — проговорил он, чувствуя, как от этих слов на душе становится немного легче. — Одевайся. Пять минут и я у больницы.       В то же самое время, в нескольких километрах от них, в высотном здании корпорации «Хван», Ёсан стоял у панорамного окна своего кабинета. Город внизу казался крошечным и безразличным.       Его взгляд замер на черном представительском автомобиле, припаркованном у главного входа. Возле машины суетилась охрана, и через секунду из дверей вышел Сан. Он сел на заднее сиденье, даже не подняв головы, чтобы посмотреть на окна верхних этажей.       При виде этой картины внутри Ёсана всё напряглось. Мышцы свело судорогой от сдерживаемого гнева и злости, которая копилась с самого утра, начиная от тесного лифта и заканчивая едкими шутками Уёна в перерывы от работы. Омега резко дернулся всем телом, чувствуя, как к горлу подступает желчь. Он сунул руку в карман брюк, нащупал гладкий корпус электронки и достал её.       В его кабинете курение было строго запрещено, но в этот момент Ёсану было абсолютно плевать на правила, штрафы и корпоративную этику. Он поднес устройство к губам и сделал глубокую, жадную затяжку. Дым заполнил легкие, обжигая горло, а затем осел сладковатым, приторным запахом бабл-гама, который контрастировал со всем тем хаосом, что творился внутри. Ёсан выдохнул густое облако дыма вниз, наблюдая, как оно растворяется в тусклом свете настольной лампы. Он сделал еще одну затяжку. Никотин медленно ударил в голову, немного притупляя пульсирующую боль в висках и помогая взять под контроль предательскую дрожь в пальцах.       «Это просто работа, — сказал он себе, закрывая глаза. — И это был последний раз. Клянусь, последний».