Минус на минус: Абсолютный плюс

Cigarettes After Sex — Flash       Колеса автомобиля мягко шуршали по влажному асфальту вечернего Сеула, пока за окном мелькали размытые огни большого города. В салоне пахло дорогим парфюмом Хёнджина, свежестью, исходящей от системы климат-контроля, и едва уловимым сладковато-ванильным запахом самого Феликса, который становился чуть насыщеннее от переполнявших его эмоций.       Хёнджин держал руль одной рукой, уверенно направляя машину по знакомому маршруту. Его пальцы другой руки покоились на остром колене омеги, то и дело сжимая ткань джинсов прямо там, где была дырка на коленке. Каждый раз, когда теплая, широкая ладонь альфы скользила по открытой коже, по телу Феликса пробегали приятные, щекочущие мурашки.       — Нам нужно рассказать им первыми, — в который раз произнес Хёнджин, и в его голосе звенела такая трепетная нежность, что сердце Феликса забилось чаще, отдаваясь глухим стуком в ушах. — Они умеют радоваться по-настоящему, Феликс. Без скрытых смыслов, без выгоды и без попыток использовать это как разменную монету. Только искреннее счастье. Настоящее, теплое.       — Я знаю, Хёнджин, — тихо улыбнулся Феликс, глядя на профиль мужа.       Вдруг Хёнджин замолчал. Его взгляд на секунду замер, устремившись сквозь лобовое стекло, а плечи напряглись. В черных глазах альфы промелькнула темная, тревожная тень. Он вспомнил отца. В голове вспыхнул его холодный, расчетливый голос, привыкший превращать любое событие, даже самое личное, в очередную сделку или предмет для манипуляций. Хёнджин судорожно сглотнул, сильнее сжимая руль, чувствуя, как этот страх стать таким же отстраненным и холодным к собственному ребенку, как его родитель, сжимает грудную клетку. Феликс мгновенно почувствовал эту перемену. Заметив, как помрачнел Хёнджин, омега накрыл своей ладонью его руку, лежащую на своем колене, сжимая ее чуть сильнее обычного. Этот простой, но такой уверенный жест вернул Хёнджина в реальность.       — Тише-тише, — мягко прошептал Феликс, заглядывая в глаза мужу. — Успокойся, пожалуйста. Наш ребёнок сейчас... он же размером с маленькую горошинку. Очень, очень маленький. Нам нужно беречь его, а для этого спокойствие нужно нам обоим.       Но Хёнджин не мог усидеть на месте. Он буквально светился изнутри, переполненный этой сумасшедшей, неуемной энергией. Альфа тут же перехватил ладонь Феликса, переплетая их пальцы, и на его лице появилась теплая, мальчишеская улыбка, от которой глаза превратились в полумесяцы.       — Прости, солнышко, — выдохнул он, чувствуя, как внутри всё плавится от одного прикосновения. — Я просто... я так счастлив. Я не могу поверить, что это происходит с нами.       Феликс почувствовал, как тепло волной разливается по груди. Он чуть прижался к плечу мужа, глядя, как машина плавно заворачивает в их старый район с уютными частными домами. Здесь, среди этих тихих улочек, они когда-то увидели друг друга впервые. Хёнджин стоял на балконе своего дома, наблюдая за улицей, а Феликс смотрел на него из окна отцовского пикапа. Тот самый старый пикап до сих пор чинно пылился в гараже Минхо. Хоть старший альфа уже два года ездил на новой иномарке, продать машину своей жизни он не мог. Для отца это было не просто железо, а своеобразный ритуал, молчаливое обещание машине, которая была с ним больше половины жизни:       «Я не забыл тебя. Я всё помню».       Феликс, глядя на профиль альфы в свете фар проезжающих мимо машин, тихо, но твердо произнес:       — Я люблю тебя, Хёнджин.       Хёнджин бросил быстрый, полный обожания взгляд на мужа, сжимая его руку крепче, и повернул к дому семьи Ли:       — И я тебя, солнышко. И я тебя очень, очень люблю.       Машина мягко затормозила. Хёнджин заглушил мотор, но фары выключать не стал, оставляя теплый желтый свет, прорезающий вечерний сумрак. Отстегнув ремень, он подался ближе к Феликсу, облокотившись на подлокотник между сиденьями, и нежно поцеловал его в горячие, приоткрытые губы. От этого поцелуя внизу живота у Хёнджина всё приятно потеплело, как в самый первый раз, а грудную клетку распирало от осознания того, что этот удивительный омега — его муж, и теперь они станут родителями.       В этот момент скрипнула входная дверь дома, и на крыльцо вышел Минхо, словно он караулил их. Старший альфа был одет в свои любимые, растянутые серые треники — те самые, которые он ни за что не променял бы ни на что в жизни, и простую футболку. Он ежился от прохладного вечернего ветра и, заметив машину, громко крикнул:       — Я вас зачикал! Выходите, как раз к ужину приехали. Так и знал, что запах моего стейка приманит самых голодных в Сеуле. Главное, чтобы Хонджун на запах не приперся, а то сожрет всё и спасибо не скажет!       Хёнджин и Феликс переглянулись и рассмеялись, улыбаясь хитро и игриво, словно нашкодившие дети, которых только что поймали на месте преступления. Они выбрались из машины, чувствуя приятную прохладу вечера, и направились к калитке. Парни подошли к Минхо по очереди, обнимая его. Когда старший альфа обнял сына, он заботливо погладил его по спине, которая была скрыта лишь мягкой махровой зипкой.       — Чего так легко оделся, а? На улице холодрыга, — пожурил его Минхо, но в его голосе не было ни капли злости, лишь отцовская забота. — И вообще, что это за глаза у обоих такие хитрющие? Пакость учинили? Проходите давайте в дом, папа как раз ставит чайник.       Хёнджин заходил последним. Переступив порог, он поймал взгляд Феликса, который завел их руки за свою спину, переплетая пальцы. Хёнджин облегченно выдохнул, закрывая за собой входную дверь, и с улыбкой покачал головой:       — Такая пакость, Минхо, ты поседеешь, отвечаю.       Едва входная дверь закрылась, в лицо пахнуло таким густым, родным теплом, что напряжение, скопившееся за день, начало отступать. В прихожей пахло свежей домашней выпечкой, ванилью, теплым хлебом и насыщенным ароматом сочного жареного мяса. Из глубины дома доносились приглушенные, суетливые звуки, а затем — звонкий, заливистый детский смех. На кухне, возле плиты, хлопотал Джисон. На нем был мягкий фартук с цветочным принтом, а вокруг его ног, словно маленький непоседливый вихрь, крутился Ники, пытаясь дотянуться до вазочки с печеньем, которую старший омега с каждым разом ставил всё дальше и дальше на столе. Увидев старшего брата, мальчик с радостным визгом бросился к ним в прихожую.       — Ликс-и, Джинн-и-хён! — звонко закричал Ники, обхватывая бедра Феликса. Омега ласково потрепал младшего по растрепанным волосам, приседая на корточки, пока Хёнджин с улыбкой наблюдал за этой картиной.       — Привет, малыш, — улыбнулся Феликс, стараясь не выдать трепета, который сейчас переполнял его изнутри.       Все расселись за большим деревянным столом. Атмосфера была невероятно уютной. Джисон быстро расставил чашки с горячим, дымящимся чаем, а Минхо с гордым видом водрузил на середину стола огромное блюдо со своим фирменным стейком, от которого исходил насыщенный, густой аромат специй. Разговор потек в привычное, расслабленное русло. Минхо начал рассказывать о последних новостях в их небольшом ресторанчике, попутно спрашивая Хёнджина о делах в компании, а Джисон поинтересовался, как обстоят дела в больнице, где работал Феликс.       — Ох, а в подготовишке вчера такое было! — вдруг оживился Ники, который никак не мог усидеть на месте. Он ерзал на стуле, привставая и жестикулируя, а затем соскочил и подбежал к Феликсу. Мальчик повис на плечах старшего брата, обнимая его за шею. — Мы с Сону строили замок из кубиков, а воспитательница спросила, почему мы так громко ругаемся, как взрослые. А я ей сказал, что мы не ругаемся, а решаем, кто главный в семье. А потом... — Ники заговорщически понизил голос, хотя за столом стояла полнейшая тишина. — ...я сказал, что когда вырасту, выйду замуж за Сону, потому что он самый красивый в группе! А еще я как-то раз слышал, что Хёнджин-хён говорил, что нет никого красивее Ликси, но он просто еще Сону не видел, вот увидит на моей свадьбе и сразу узнает, но я Сону ему не отдам!       Все взрослые за столом переглянулись и в следующую секунду дружно покраснели, залившись громким смехом. Джисон даже прикрыл лицо ладонью, а Минхо снисходительно покачал головой.       — Ники, успокойся, сынок, — мягко, но твердо произнес Минхо, хотя в его глазах плясали веселые искорки. — Ты сейчас закрутишься и свалишься со стула. Иди, поешь салатик.       Ники послушно, но с явным нежеланием вернулся на свое место, продолжая болтать ногами.       В этот момент, пока все еще улыбались после забавной истории, Хёнджин и Феликс обменялись коротким, почти незаметным для остальных взглядом. Это был их маленький, общий секрет — тайна, которая связывала их невидимой нитью. В глазах Хёнджина читалась нежность, в глазах Феликса легкая, но приятная дрожь. Они готовились произнести то, что навсегда изменит их жизни.       Однако, когда Джисон поставил перед Феликсом тарелку с сочным, пряным мясом, густой запах специй и жареного жира ударил омеге прямо в нос. Желудок мгновенно сжался, а к горлу подступил тошнотворный, липкий ком. Феликс побледнел. Он судорожно сглотнул, чувствуя, как внутри всё переворачивается, и изо всех сил вцепился пальцами в край стола, пытаясь сдержать рвотный позыв. Ему было жизненно необходимо скрыть это сейчас, чтобы не привлекать внимание семьи до того, как они обо всем расскажут.       Хёнджин среагировал мгновенно. Он даже не моргнул, его альфьи инстинкты сработали безупречно. Хёнджин тут же протянул руку под столом, крепко, но ласково сжав бедро Феликса, чтобы дать ему точку опоры и передать часть своего спокойствия.       — Что-то ты сегодня не очень голодный, солнышко, — громко и непринужденно произнес Хёнджин, перетягивая внимание на себя. Он взял в руку стакан с прохладной водой, незаметно пододвигая его Феликсу. Затем, не дожидаясь вопросов, Хёнджин взял свои палочки и потянулся к тарелке Феликса. — Давай я попробую этот кусок? Ты же знаешь, я обожаю мясо с розмарином.       Феликс с облегчением выдохнул, сделав маленький глоток воды. Тошнота начала медленно отступать, растворяясь в теплом присутствии мужа. Благодарно взглянув на Хёнджина, Феликс улыбнулся.       — Да, пожалуйста, милый, — тихо произнес Феликс, приходя в себя.       Хёнджин перевел взгляд на родителей. Он глубоко вдохнул, сжимая под столом ладонь омеги. Настало время.       — Минхо, Джисон-и, — голос Хёнджина прозвучал неожиданно серьезно, но в то же время очень мягко. Он посмотрел на старших, переглянувшись с Феликсом. — Нам нужно вам кое-что сказать. Это очень важная для нас новость.       — У нас будет ребенок, — перехватил инициативу Феликс, сжав ладонь Хёнджина до побелевших костяшек.       Тишина, повисшая в кухне после слов Хёнджина, казалась почти осязаемой. Джисон замер с чайником в руках, а Минхо медленно опустил палочки и ножницы, которыми нарезал куски мяса Ники, на край тарелки. На несколько мгновений все звуки дома — тиканье часов, шум ветра за окном и даже возня Ники под столом, словно отступили на второй план.       Первым тишину нарушил сам Ники. Он выглянул из-под скатерти, широко распахнув свои блестящие глазки, и с самым искренним, чистым восторгом, который бывает только у детей, громко объявил:       — Ого! У Феликса будет ляля! Я буду дядей!       Напряжение, висевшее в воздухе, мгновенно испарилось, сменившись дружным, теплым смехом всех присутствующих. Феликс смущенно, но счастливо улыбнулся, а Хёнджин потрепал младшего альфу по макушке, сильнее взъерошивая темные волосы. Первым из взрослых в себя пришел Минхо. В его глазах мгновенно заблестели слезы. Он резко встал из-за стола, обошел его и крепко, с силой обнял старшего сына, прижимая к себе так, словно тот снова был маленьким мальчиком.       — Сынок... — голос Минхо дрогнул, а по щеке покатилась первая, горячая слеза. Он отстранился, положив тяжелые, теплые руки на плечи Феликса. — Боже мой. Феликс... это же... это самое прекрасное, что я мог услышать.       Следом за ним к сыну подошел Джисон. Его глаза тоже быстро покраснели. Омега нежно взял лицо Феликса в свои ладони, с легкой грустью и бесконечной любовью глядя ему в глаза:       — Мой маленький... Как же быстро летит время, кажется, только вчера я выходил из роддома держа тебя на руках совсем крошку. Но, Ликс-и, послушай меня внимательно, — Джисон слегка нахмурился, в его голосе прорезались нотки строгости и родительской тревоги. — Беременность — это не шутки. Ты помнишь, как тяжело мне дались роды с Ники? Тебе нужно будет беречь себя, не перерабатывать в клинике, и слушай Хёнджина! Никаких тяжелых сумок, никаких ночных смен без моего ведома, я пообщаюсь с главврачом по поводу этого. Спи побольше и ешь то, что просит организм.       Феликс тихо рассмеялся, хотя его собственные ресницы уже подрагивали от подступающих слез. Джисон, смахивая слезы, с тревогой посмотрел на ребят:       — А Сонхва-ши и Хонджуну... вы уже сказали?       Феликс и Хёнджин переглянулись и отрицательно покачали головами.       — Ещё нет, — ответил Хёнджин. — Мы хотели в первую очередь приехать к вам. Но планируем сказать им буквально на днях.       После этих слов у Джисона снова влажно блеснули глаза. Он достал из кармана фартука бумажную салфетку и промокнул уголки глаз, всхлипывая от переполнявших его чувств:       — Ой-ой-ой... Представляю, как Сонхва-ши обрадуется! Он ведь так давно мечтал о внуках. Станет настоящим дедушкой! Ой, я так за вас рад, что просто слов нет...       Джисон расплакался, но от переполняющего счастья. Минхо тут же оказался рядом, обнимая мужа за плечи и мягко целуя его в висок, шепча успокаивающие слова. Феликс, глядя на эту сцену, тоже не сдержался: его глаза покраснели, а по щеке покатилась слеза. Омега смущенно шмыгнул носом и отшутился:       — Пап, ну ты чего? Это всё гормоны, теперь я из-за всего плакать буду!       В этот момент Хёнджин перевел взгляд на родителей. Он смотрел на то, как Минхо бережно держит в объятиях плачущего Джисона, и в его груди что-то болезненно, но сладко сжалось. Он наконец-то видел, как выглядит настоящая, любящая и теплая семья. Хёнджин внутренне дал себе твердое обещание: он построит такую же крепкую, безопасную и полную любви семью для Феликса и их будущего малыша. Ничто в мире не заставит его стать холодным, как его отец.       Резкий, мелодичный звонок в дверь прорезал тишину, заставив всех вздрогнуть. Хёнджин, до этого наблюдавший за родителями и Феликсом с тихой, светлой улыбкой, встал из-за стола и слегка отступил назад, давая им возможность насладиться моментом. Где-то глубоко внутри шевельнулось знакомое, колючее чувство неловкости. Сколько бы лет ни прошло, как бы тепло Минхо и Джисон ни относились к нему — как к родному сыну, в такие интимные моменты единения семьи Ли, Хёнджин всё ещё чувствовал себя чужаком. Ему казалось, что он вторгается в чужое счастье, даже несмотря на то, что это были его самые близкие люди.       Он тихо вышел из кухни и направился к прихожей. Повернув замок и распахнув дверь, Хёнджин с удивлением обнаружил на крыльце Ёсана. Средний брат выглядел совершенно отрешенным и невероятно уставшим: плечи опущены, темные волосы растрепаны от вечернего ветра, а под глазами залегли глубокие тени. Казалось, он был полностью погружен в свои тяжелые мысли, пытаясь сбежать от рабочих будней и той ночи, проведенной с Саном.       Заметив Хёнджина вместо родителей, Ёсан вздрогнул и удивленно приподнял брови:       — Хван? А я думал, это твоя Ауди стоит у ворот, или мне показалось. В этих сумерках ни черта не разберешь, — хрипловато произнес Ёсан, стягивая темный тонкий шарф. — А вы с Феликсом что здесь делаете? Что-то случилось?       — Привет, Ёсан, — мягко отозвался Хёнджин, отступая в сторону, чтобы пропустить его в дом. — Заходи, холодно же на улице. Случилось, но, наоборот, хорошее.       Хёнджин помог Ёсану снять тяжелое пальто. Тот двигался как-то механически, словно на автопилоте, мысленно оставаясь в своих переживаниях.       — Хорошее? — переспросил Ёсан, чуть поморщившись. — После того, как мы с Саном... Ладно, неважно. Папа дома?       — Да, они на кухне, — кивнул Хёнджин, указывая на коридор.       Они прошли в кухню. Обстановка здесь уже не была такой сопливой и слезливой, как несколько минут назад: Минхо протирал стол, а Джисон допивал свой чай, хотя глаза у всех всё еще блестели от недавних слез.       Ёсан остановился в дверях, окинув всех проницательным взглядом. Его усталое лицо тронула легкая тень беспокойства.       — Так, вы чего тут ревели все? — спросил Ёсан, переводя взгляд с одного на другого. — Что я пропустил?       Феликс не удержался и счастливо улыбнулся, глядя на брата. Он похлопал ладонью по стулу рядом с собой.       — Садись, Ёсан-и. У меня есть новость, — голос Феликса звенел от радости. — Мы... мы ждем ребенка. Я беременен.       Ёсан замер. На секунду его лицо полностью очистилось от усталости, сменившись неподдельным шоком, а затем светлой, искренней радостью за старшего брата. Он подошел к Феликсу и крепко, осторожно обнял его, положив голову на плечо омеги.       — Феликс... Это же потрясающе, — тихо прошептал Ёсан. — Я так за вас рад. Честно.       Но внутри Ёсана эта радость отозвалась горько-сладким, ноющим эхом. Едва отстранившись от брата, он опустил взгляд в пол, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. В голове против воли всплыли воспоминания: та ночь, грубые прикосновения Сана, его резкий, давящий запах альфы. Ёсан подумал о том, как всё могло бы быть, если бы тогда, в школьные годы, у них с Саном действительно что-то получилось по-настоящему.       «Если бы тогда... возможно, я бы тоже сейчас ждал ребенка, — с горечью пронеслось в его голове. — А не сидел бы здесь, гадая, как Чхве снова назовет меня и во сколько придет, чтобы грубо взять в моей же квартире, как какую-то вещь».       Ёсан судорожно сглотнул, чувствуя, как контраст между счастливой беременностью Феликса и его собственным разрушенным состоянием режет изнутри. Он незаметно потер виски, пытаясь отогнать эти тяжелые мысли.       Пока взрослые, увлеченные разговором, продолжали обсуждать предстоящие визиты к врачу и то, как именно они сообщат новость остальным членам семьи, Ёсан сидел чуть поодаль. Он устроился в углу кухни на мягкой софе, подальше от общего стола, и безучастно смотрел в окно, где сгущались плотные сумерки. Внутри него всё еще боролись радость за брата и тяжелое, липкое чувство одиночества, которое никак не хотело отпускать.       Вдруг к его ногам подбежал Ники. Ребенок еще не до конца понимал суть всех этих взрослых разговоров про «лялю» и ответственность, но чувствовал, что в доме происходит что-то особенное и радостное. На пухлых щеках мальчика играл румянец. Он остановился напротив Ёсана, забавно склонив голову набок, и протянул брату небольшую, ярко-красную леденцовую конфету в прозрачной обертке.       — Держи, Ёсан-и. Она клубничная, — звонко, но беззаботно произнес Ники, тыча конфету прямо в ладонь среднего брата. — Она очень сладкая, я четыре уже съел! Только папе не говори...       Ёсан удивленно моргнул, а затем посмотрел на конфету, лежащую на его ладони. Этот простой, незатейливый жест вдруг заставил его сердце сжаться. Яркий, приторно-сладкий клубничный запах леденца резко контрастировал с той горечью и вязким послевкусием электронки, которые преследовали его последние сутки.       Ёсан заглянул в чистые, доверчивые глаза Ники. В этой детской непосредственности не было ни капли фальши или скрытого подтекста. Мальчик просто хотел поделиться радостью. Ёсана это тронуло до глубины души. Глядя на Ники, Ёсан почувствовал, как в груди теплится крошечная, но очень важная надежда на то, что в жизни еще осталось место для чего-то светлого.       — Спасибо, малыш, — тихо улыбнулся Ёсан, погладив братишку по темным волосам и бережно зажимая конфету в кулаке.       В этот момент на кухне раздался голос Минхо. Старший альфа, заметив, что Ники снова крутится около стола и клянчит сладости, с легким вздохом, но очень ласково, разрешил ему взять еще пару штучек.       — Ну ладно, бери, только если папа не видит, — подмигнул Минхо младшему сыну, пока Джисон был занят тем, что убирал со стола.       Ёсан, услышав это, тихо фыркнул, и в его глазах промелькнуло забавное возмущение. Он откинувшись на спинку диванчика и, скрестив руки на груди, обратился к Минхо:       — Серьезно, отец? Шесть конфет перед ужином? Такого даже в моем детстве не было, что уж говорить про Феликса. Нас с ним за одну такую конфету отправляли в угол, а Феликса вообще, кажется, воспитывали в ежовых рукавицах, на правах первого ребенка!       Феликс, услышав свое имя, обернулся к брату и, театрально прижав ладонь к сердцу, закатил глаза с самым невозмутимым видом:       — О, не напоминай. Психологическое состояние старшего ребенка в семье... Я буквально выживал, Ёсан. Это было очень сложно. Но, как говорится, тяжелые времена создают сильных котят! Так что я держусь.       Минхо, услышав эту перепалку, шутливо нахмурил брови и громко, с наигранным возмущением крикнул через всю кухню, вздернув подбородок:       — Йа! Вы двое, не придумывайте! Мы с папой вас всех любим одинаково! Не надо тут рассказывать сказки про ежовые рукавицы, вы были любимыми детьми. И есть. Каждый.       Кухня наполнилась новым, легким и таким уютным смехом. Ёсан тоже невольно улыбнулся, чувствуя, как атмосфера семейного тепла понемногу смывает с него груз прожитых дней. Billie Eilish — listen before i go       За общим столом царило оживление: взрослые и дети продолжали весело обсуждать будущие перемены, смеясь и строя планы. Но Джисон, чья отцовская интуиция всегда работала безотказно, краем глаза заметил, как плечи Ёсана напряглись. Средний сын сидел чуть отстраненно, почти не притронувшись к еде, а его пальцы нервно сжимали телефон. Экран телефона подсветился, оповещая о новом звонке. Ёсан бегло взглянул на дисплей, напрягся еще сильнее и, тихо извинившись, поднялся из-за стола, направляясь в сторону коридора.       Джисон переглянулся с Минхо, молча давая понять, что идет следом. Он тихо вышел из кухни и скользнул по прохладному коридору за сыном. Ёсан свернул в туалет на первом этаже и прикрыл за собой дверь, тяжело выдохнув. Джисон тихо приоткрыл дверь и вошел. В помещении было прохладно, пахло свежестью.       — Ёсан-и, — мягко позвал Джисон, подходя к сыну. — Что происходит, милый? Я же вижу, что ты сам не свой. Ты будто не здесь.       Ёсан вздрогнул. Он попытался натянуть на лицо привычную маску безразличия, но усталость в глазах выдавала его с головой.       — Всё нормально, пап, — хрипловато произнес он, опустив голову. — Просто... работа вымотала.       — Не ври мне, сынок. Я же вижу, как ты смотришь на телефон. Это из-за Чхве, да?       Ёсан горько усмехнулся. Взгляд парня метнулся в сторону.       — Ёсан-и, если Сан ведет себя так плохо... может, тебе стоит отвлечься? Найти другого мальчика? — осторожно предложил Джисон, делая шаг к сыну. — Ты заслуживаешь лучшего отношения.       Ёсан покачал головой, и в его голосе проскользнула пугающая честность, полная боли:       — Папа, ты не понимаешь... Я чувствую, что больше никому нахрен не сдался в этом плане. Кроме Сана. Но самое ужасное... я и ему тоже нахрен не нужен. Он использует меня как вещь, когда ему удобно, а я... ничего не могу с этим поделать.       Джисон не выдержал. Он шагнул вперед и крепко, почти до боли обнял среднего сына, прижимая его лицо к своей груди в мягком, теплом свитере. На руках Джисона снова звенели браслеты — те самые, которые он вновь начал носить в последнее время. Ёсан помнил их звон еще из раннего детства и по старым семейным фотографиям. Этот мелодичный звук действовал как якорь: он успокаивал, прогонял дурные мысли и возвращал в то беззаботное время, когда папа мог защитить от любых бед.       Постояв так пару минут в тишине, Ёсан чуть отстранился. В его руках привычно появилась электронка. Он посмотрел на Джисона и произнес с виноватой, усталой полуулыбкой:       — Пап, я... я закурю?       Джисон тихо вздохнул. Ёсан приложился к устройству. В тишине раздался характерный треск затяжки, кончик загорелся зеленым, и в воздухе повис сладкий, приторный запах бабл-гама, который резко, почти оглушительно контрастировал с нежным и успокаивающим звоном металлических браслетов. Джисону это, конечно, не нравилось. Он нахмурился, но ругать сына не стал. Вместо этого он поднял руку и ласково, по-родительски поправил прядки темных волос, спадающих на лоб Ёсана.       — Бросай это, Ёсан-и, — тихо попросил омега. — Отец узнает — нам всем крышка. К тому же, это вредно для здоровья.       Ёсан прикрыл глаза, делая еще одну затяжку, и с сожалением выдохнул дым вниз.       — Я знаю, пап. Правда знаю. Но пока ничего поделать не могу. Брошу. Обязательно брошу, позже. — Он посмотрел на папу, слабо улыбнувшись, и покачал головой, вспомнив недавние новости. — Ого... я стану дядей. Это так странно... даже не верится.       Глаза Джисона снова потеплели. Он ласково погладил сына по гладкой светлой щеке и тепло улыбнулся:       — А я стану дедушкой. Представляешь? У меня в голове это до сих пор не укладывается. Как вы так быстро выросли? Такое ощущение, будто только вчера я выходил из роддома и держал тебя на руках, а у крыльца нас ждали Минхо и Феликс...       Из коридора раздался голос Минхо:       — Джисон-и! Иди сюда, мне нужна помощь с десертом! Я ни за что не справлюсь с этим один, мне нужен мой муженек!       Джисон закатил глаза, но на его губах заиграла нежная, любящая улыбка. Он нежно поцеловал Ёсана в макушку и направился к двери.       — Иду, иду я, — бросил он Минхо и вышел в коридор, оставив дверь приоткрытой, и в следующее мгновение внутрь шагнул Феликс. Едва омега переступил порог, Ёсан, который всё ещё держал в руке электронку, испуганно замер. Вспомнив, что его брат находится в положении, Ёсан начал торопливо и комично махать свободной рукой перед лицом, пытаясь разогнать в воздухе плотное облако сладкого пара с запахом бабл-гама.       Феликс тихо, но тепло рассмеялся, глядя на эти судорожные движения младшего брата. Протянув руку, он щелкнул выключателем, запуская гудящую вытяжку, и прошел внутрь.       — Можешь не стараться, Ёсан-и, — с улыбкой произнес Феликс, подходя к раковине, чтобы сполоснуть руки. — Я уже привык к разным запахам, хотя последнее время меня от всего воротит.       Феликс поправил волосы у зеркала и глубоко задышал, чтобы успокоить желудок. Но Ёсан не ушел. Вместо этого он молча опустился на угол ванной, уставившись невидящим взглядом в одну точку на кафельном полу. Его плечи были опущены, а лицо казалось осунувшимся и бледным в холодном свете лампы.       Феликс заметил эту перемену. Он подошел к брату и присел рядом, заглядывая ему в глаза.       — Эй, — тихо позвал Феликс, положив руку на плечо Ёсана. — Что с тобой? Я же вижу, что ты сам не свой. Ты только что чуть не плакал там, в коридоре.       Ёсан вздрогнул. Он поднял голову и попытался выдавить из себя подобие улыбки, но она вышла кривой и болезненной.       — Всё нормально, Ликс-и, — хрипло выдохнул он. — Правда. Я просто... запутался. Очень устал от всего. И рад за тебя, честно. Безумно рад. Просто... глядя на вас с Хёнджином, я думаю о том, что у меня ничего этого нет.       В этот момент, когда Ёсан чуть наклонился, от его одежды слабо, но отчетливо повеяло знакомым, резким запахом чая и горького табака — запахом Сана. Феликс на секунду замер. Он почувствовал этот запах, который слишком резко ударил в нос, и его собственный желудок снова неприятно сжался, напоминая о недавнем приступе тошноты. Феликс сглотнул вязкую слюну, зажмурившись на долю секунды, чтобы справиться с новой волной подкатившей дурноты. Ёсан мгновенно понял реакцию старшего брата. Он испугался, что его запах мог навредить Феликсу, и судорожно задержал дыхание, стараясь дышать как можно реже, чтобы не распространять этот тяжелый аромат альфы.       — Прости, — шепнул Ёсан, чуть отстраняясь и виновато опуская взгляд.       — Тише, не извиняйся, — Феликс мягко, но уверенно положил свою ладонь поверх руки брата.       Им не нужно было произносить лишних слов. Феликс и Ёсан понимали друг друга без подсказок. В этом коротком, молчаливом взгляде читалась вся боль Ёсана и вся поддержка Феликса. Старший омега видел, как сильно страдает младший брат, разрываясь между чувствами к Сану и собственным достоинством. А Ёсан, несмотря на всю ту внутреннюю боль, которая буквально разрывала его изнутри, собрал последние силы, чтобы быть рядом. Ёсан плавно повернулся к брату и мягко, но крепко обнял его за талию, стараясь при этом держать дистанцию, чтобы не тревожить Феликса резким запахом.       — Я так горжусь тобой, хён, — тихо произнес Ёсан, уткнувшись подбородком в плечо Феликса. — Ты станешь потрясающим папой. И ваш малыш будет расти в такой любви, которую заслуживает. Береги себя, ладно?       Феликс почувствовал, как тепло разливается в груди от слов брата. Он уткнулся носом в ткань пиджака Ёсана, тихо урча от переполнявших его чувств.       — Спасибо, Ёсан-и, — прошептал Феликс, чувствуя, что эта связь между ними сейчас важнее всего на свете.

***

      Пока Джисон гремел тарелками на кухне, а из ванной доносились приглушенные, но успокаивающие голоса, Минхо подошел к Хёнджину. Старший альфа чуть кивнул в сторону двери, ведущей на улицу, и негромко произнес:       — Хёнджин, выйдем на пару минут? Хочу показать тебе кое-что. Я тут на днях перекрасил старый пикап, обновил немного. Пошли, подышим воздухом перед отъездом.       Хёнджин, немного удивленный таким предложением, но с готовностью кивнул. Он последовал за старшим альфой в прохладный гараж. Внутри пахло машинным маслом, бензином, старой кожей и едва уловимым запахом свежей автомобильной эмали. В полумраке, освещенный лишь одной тусклой лампой, стоял тот самый старый пикап, который Минхо хранил как зеницу ока. Старший альфа подошел к машине и с легкой, задумчивой улыбкой оперся бедрами на капот. Он внимательно посмотрел на Хёнджина. В этом взгляде не было ни капли той надменности или холодности, к которым Хёнджин привык, общаясь с собственным отцом. Напротив, в глазах Минхо светилось тепло и принятие, он уже давно воспринимал Хёнджина как своего, как еще одного сына.       — Смотри, как легло, — Минхо постучал пальцем по темно-синему, почти черному крылу. — Цвет тот же, что и был двадцать лет назад. Я обещал себе, что буду следить за этой машиной. Когда-то она принадлежала моему отцу.       Хёнджин тихо хмыкнул, тоже подходя ближе и опираясь на капот рядом с Минхо.       — Выглядит отлично, отец. Словно только из салона, — произнес он, и от этого слова, сказанного почти машинально, внутри у Хёнджина потеплело.       Минхо помолчал пару секунд, глядя куда-то в темноту гаража. Его улыбка стала мягче, но голос приобрел непривычную, отцовскую (по отношению к Хёнджину) серьезность.       — Хёнджин, я видел, как ты смотрел на меня там, за столом. Как ты напрягся, когда мы говорили о Хонджуне. Я знаю, какой он, — голос Минхо звучал твердо, но без осуждения. — И я могу догадываться, как сильно ты боишься стать таким же, как он. Боишься, что бизнес, сделки и статус могут сделать из твоего ребенка очередную разменную монету.       Хёнджин судорожно сглотнул. Он опустил взгляд, чувствуя, как внутри снова всколыхнулся этот застарелый страх оказаться заложником своей фамилии.       — Я... просто не хочу, чтобы мой ребенок рос в таком же холоде, — тихо признался Хёнджин, сжимая руки. — Я хочу, чтобы у него было то, чего не было у меня.       Минхо выпрямился и положил тяжелую, теплую ладонь на плечо Хёнджина, крепко сжимая его.       — Послушай меня внимательно, — сказал Минхо, заглядывая альфе прямо в глаза. — Деньги, статус и сделки — это всё просто пыль. Они приходят и уходят. Семья — это единственное, за что ты держишься, когда вокруг рушится весь мир. Тот якорь, который не дает тебе утонуть. Ты не Хонджун. Ты другой. Ты умеешь любить. И я в этом убедился за эти годы, — Минхо сделал паузу, его взгляд стал еще более проникновенным и теплым. — Береги его, сынок. Береги Феликса, — продолжил он, чуть сильнее сжав плечо Хёнджина. — Теперь ты отвечаешь не только за себя и него. Вы — одно целое, и теперь ты отвечаешь за двоих. Я верю в тебя. Ты будешь прекрасным отцом.       Хёнджин почувствовал, как этот простой разговор словно сдвинул тяжелую плиту с его груди. Он поднял голову и коротко, но очень искренне кивнул. В глазах альфы читалась абсолютная решимость.       — Спасибо, — выдохнул Хёнджин, чувствуя, как между ними устанавливается еще более крепкая, нерушимая связь. — Я не подведу.       Минхо похлопал его по спине и, добродушно усмехнувшись, указал на дверь, ведущую в дом:       — А теперь пошли. А то Джисон-и сейчас решит, что мы тут прячемся от мытья посуды, и нам обоим достанется.

***

      Колеса автомобиля мягко разрезали ночную тишину, а фары выхватывали из темноты пустые улицы Сеула. В салоне играла тихая, ненавязчивая музыка, но напряжение, оставшееся после разговора с семьей, всё еще висело в воздухе, смешиваясь с теплым воздухом из работающей печки.       Хёнджин сосредоточенно смотрел на дорогу, изредка бросая нежные взгляды на Феликса, который сидел на пассажирском сиденье, задумчиво глядя в окно на проплывающие мимо фонари.       — Знаешь, Хёнджин, — голос Феликса прозвучал тихо и немного надломленно, прерывая тишину. — Я весь вечер думал о Ёсане. Он выглядел таким... потерянным. Я понимаю, что у нас обоих сейчас своя жизнь, но мне за него по-настоящему страшно.       Хёнджин вздохнул, сильнее сжимая руль. На его скулах заиграли желваки. Он попытался выпрямить спину, чувствуя, как внутри борются два чувства: желание защитить своего лучшего друга Сана и понимание того, как это выглядит со стороны. Он будет защищать придурка.       — Солнышко, я понимаю, почему ты так переживаешь, — осторожно начал Хёнджин, стараясь подбирать слова. — Но Сан хороший парень, просто он не всегда умеет выражать свои чувства... правильно. Ты же знаешь.       Феликс скептически изогнул бровь, повернувшись к мужу. В его глазах читалась боль за брата.       — Хороший? Хёнджин, Ёсан только что сказал мне, что чувствует себя ненужным! — Феликс сжал пальцы в кулаки, тяжело дыша. — Он чувствует, что Сан воспринимает его как вещь, когда ему удобно, а потом бросает. Ты правда считаешь, что это нормально?       Хёнджин поморщился. Он понимал, что защищая Сана, он делает только хуже, подливая масла в огонь и заставляя Феликса сомневаться в его объективности. Альфа сжал переносицу свободной рукой.       — Я пробовал говорить с ним, Феликс. Честное слово, пробовал, — признался Хёнджин, и в его голосе прозвучало искреннее бессилие. — На прошлой неделе мы сидели в баре, и я пытался объяснить ему, что так нельзя. Что Ёсан — живой человек, омега, которому нужно тепло, а не только... это. Но Сан даже слушать ничего не хочет. Они словно одержимы друг другом. В самом плохом смысле. Они ранят друг друга, как будто это какая-то игра на выживание.       Феликс замолчал. В салоне повисла тяжелая, гнетущая тишина, в которой был слышен лишь шум мотора.       Хёнджин посмотрел на дорогу, и перед его мысленным взором вновь всплыл образ отца. Внезапно до него дошло осознание пугающего сходства. Сан сейчас вел себя точно так же, как старшее поколение: холодно, расчетливо, рассматривая отношения как сделку или способ утвердить свою власть. Эта мысль ледяной волной прокатилась по телу Хёнджина, заставив его сердце сжаться.       — Знаешь, — тихо произнес Хёнджин, и его голос заметно дрогнул. — Слушая Ёсана, я вдруг понял разницу. Между мной и Саном. Между тем, как он относится к твоему брату, и тем, как я отношусь к тебе.       Феликс перевел взгляд на профиль мужа, заметив, как напряжены его плечи.       — Я смотрю на Сана и вижу... вижу черты своего отца, — продолжил Хёнджин, сглотнув вязкую слюну. — Эту холодность, нежелание слушать чужие эмоции, попытки сделать из человека придаток к своему статусу. И мне становится так страшно, Феликс. Страшно, что я мог бы стать таким же. Если бы не ты, если бы не та теплота, которую я нашел в вашей семье.       Феликс почувствовал, как в груди разливается тепло, несмотря на тяжесть темы. Он накрыл своей ладонью руку Хёнджина, лежащую на подлокотнике.       — Ты не такой, Хёнджин, — мягко и твердо сказал Феликс, заглядывая в глаза мужу на светофоре. — Ты другой. Ты умеешь чувствовать. И тот разговор с отцом. Он сказал, что ты уже сделал свой выбор.       Хёнджин глубоко вдохнул этот момент. Он крепко сжал ладонь Феликса, переплетая их пальцы.       — Да, — выдохнул Хёнджин, глядя на него с безграничной любовью. — Я выбираю тебя. И нашу семью. Больше ничто в мире не заставит меня стать таким, как он.       Машина тронулась с места под светофором, плавно въезжая на их улицу, залитую мягким светом ночных фонарей.       Дверь квартиры тихо, но плотно закрылась, отрезая их от ночного города. Хёнджин и Феликс вошли в прихожую, продолжая тихо переговариваться о том, как хорошо прошел вечер. Из угла комнаты их сразу же встретила Кимми: лапоухая любимица с довольным тявканием потерлась о икры обоих, а затем, убедившись, что хозяева дома, неспешно направилась к своей лежанке и, свернувшись и уложив морду на мягкий ободок лежанки, почти мгновенно заснула под их негромкие голоса.       Хёнджин сразу направился в ванную, чтобы привести себя в порядок. Феликс же прошел в спальню и опустился на мягкий пуфик у своего косметического столика. Открыв баночку с увлажняющим ночным кремом, он аккуратными, плавными движениями начал наносить его на лицо.       Спустя несколько минут из ванной вышел Хёнджин. Его черные волосы были еще слегка влажными, а челка живописно взъерошена, падая на лоб. Альфа был голый по пояс. В полумраке спальни отлично прорисовывался рельеф его тела: широкий разворот плеч, бугрящиеся мышцы на сильной спине и подтянутый торс. Тонкие шрамы из детства, которые когда-то сильно беспокоили всех, кто удосужился их увидеть, теперь едва виднелись — многие из них были полностью зашлифованы в клинике, оставив лишь легкие следы. Хёнджин взял с полки дезодорант, пшикнул под подмышки и по привычке, свойственной многим альфам, оттянул резинку боксеров свободной рукой и пшикнул туда. В этот момент он перевел взгляд на Феликса и замер. На омеге была надета мягкая, растянутая спальная футболка. Когда-то она принадлежала самому Хёнджину, но Феликс бесцеремонно украл её, и теперь она свободно сидела на нем, доставая почти до середины бедра. На голове Феликса красовался ободок с забавными пушистыми кошачьими ушками.       Увидев эту картину, Хёнджин не смог сдержать улыбку, его глаза мгновенно превратились в два теплых полумесяца. Он подошел к омеге и, наклонившись, нежно чмокнул его в самый кончик носа.       — Хёнджин, ну ты чего? Я же только что кремом намазался! — шутливо возмутился Феликс, морща нос и пытаясь отстраниться.       Но Хван лишь довольно облизнулся, чувствуя на губах сладковатый вкус уходового средства.       — Ммм, вкусняшка, — с лукавой усмешкой протянул он и, обойдя столик, нырнул под теплое одеяло. Феликс последовал за ним, укладываясь рядом. Хёнджин тут же притянул его к себе, осторожно, но очень ласково положив теплую ладонь на живот омеги. В глазах альфы читалось неподдельное беспокойство.       — Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил Хёнджин. — Тошнота больше не возвращалась? Малыш не дает тебе покоя?       — Всё хорошо, правда, — Феликс прижался к груди мужа, чувствуя, как от него исходит такой привычный, сильный и успокаивающий запах альфы. Этот аромат дарил ему чувство полной, абсолютной безопасности.       Но постепенно атмосфера в комнате начала меняться. Касания Хёнджина становились всё более медленными, гипнотическими и откровенными. Его пальцы скользнули с живота чуть ниже, проникая под мягкую резинку трусов, а сам альфа подался вперед, оставляя длинные, влажные поцелуи на открытой шее и ключицах омеги.       Хёнджин медленно, но уверенно подмял Феликса под себя. Его руки ласково и бережно гладили бедра и живот, очерчивая те линии, где сейчас зарождалась новая жизнь. Вся комната наполнилась густым, обволакивающим запахом успокаивающего феромона, который окутал Феликса, словно защитный кокон. Омега почувствовал, как напряжение долгого дня окончательно покидает его тело. Его дыхание сбилось, превращаясь в прерывистые, тихие вздохи, и он полностью расслабился под уверенными руками своего мужа.       Хёнджин смотрел на Феликса, и в его взгляде читалось благоговение. Для альфы было критически важно показать, насколько хрупким, дорогим и любимым был этот омега. В отличие от тех резких, болезненных прикосновений, о которых с такой горечью рассказывал Ёсан, каждое движение Хёнджина дышало глубоким уважением, нежностью и искренним желанием подарить партнеру чистое, ничем не омраченное удовольствие.       Опустившись ниже, Хёнджин начал оставлять легкие, трепетные поцелуи, прокладывая путь от мягких губ Феликса к его шее и чувственным ключицам. Каждый его вздох, каждый след от губ были пропитаны заботой. Феликс тихо выдохнул, чувствуя, как по телу бегут приятные мурашки.       Вскоре движения Хёнджина стали более напористыми, но не потеряли своей бережности. Он плавно навис над омегой, опираясь на вытянутые сильные руки, и спустился ниже, обращая внимание на белье омеги. На светлых боксерах Феликса уже проступило влажное пятно от обильной смазки, пропитавшее тонкую ткань. Одним плавным движением Хёнджин стащил их, и белье затерялось где-то в складках мягкого спального белья. Хёнджин согнул ноги Феликса, устраиваясь между ними. Пальцы омеги привычно и доверчиво вплелись в темные волосы альфы, несильно сжимая их у корней, а вторая рука нашла ладонь Хёнджина, и их пальцы крепко переплелись.       Альфа развел ноги Феликса и нежно коснулся губами внутренней стороны его бедра. Он вел своими пухлыми губами по чувствительной коже, едва ощутимо касаясь ее мягкой и податливой поверхности, заставляя омегу глубже зарыться пальцами в его волосы. Хёнджин опустился еще ниже, касаясь теплым языком сладкой головки члена, уже покрытого прозрачной, скользкой смазкой. Затем Хёнджин поднял голову и встретился взглядом с черными колодцами глаз Феликса, полными доверия и глубокой привязанности.       — Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал, солнышко? — хрипло и тихо прошептал Хёнджин, его голос вибрировал от сдерживаемого возбуждения. — Хочешь ли ты того же, что и я?       Феликс судорожно сглотнул, чувствуя, как его собственные желания берут верх над смущением. Это милое обращение «солнышко», которым Хёнджин почти всегда называл Феликса еще с начала их отношений, в такие моменты звучало до одури возбуждающе для омеги.       — Да... Джинн-и, пожалуйста, — прерывисто выдохнул омега.       Свободная рука Хёнджина очертила чувствительными подушечками пальцев края сочащегося смазкой входа. Он сделал глубокий вдох и подался вперед, мягко и неглубоко толкаясь внутрь. Альфа двигался очень аккуратно, прислушиваясь к каждому звуку и слову Феликса, которые подсказывали, как именно ему нравится. С каждым таким словом и вздохом внизу живота Хёнджина становилось всё тяжелее, а желание любить и оберегать своего омегу росло с новой силой. Движения становились всё более уверенными и глубокими. Альфа нежно обхватил губами чувствительную головку омеги, пробуя на вкус естественную сладость, в то время как его рука внутри горячего и узкого тела двигалась всё более напористо, готовя партнера к их полному единению.       Каждый вдох, каждый толчок наполняли Хёнджина непередаваемым трепетом. Мысль о том, что прямо сейчас, в этот самый момент, внутри Феликса зарождается и растет новая жизнь — их общий ребенок, кружила голову, заставляя альфу отдаваться процессу без остатка.       Подняв темные, полные страсти и нежности глаза, Хёнджин посмотрел на лицо Феликса. Омега запрокинул голову на подушки, его губы приоткрылись, издавая тихие, прерывистые стоны удовольствия. Феликс с наслаждением наблюдал за тем, как Хёнджин заботится о нем. Челка альфы упала на лоб, а темные волосы слегка спутались от того, как в самые острые и правильные моменты Феликс доверчиво сжимал их у корней.       Хёнджин плавно поднялся выше, скользя руками по подтянутому телу омеги, и накрыл своими горячими губами приоткрытые губы Феликса. В поцелуе всё еще ощущался легкий остаточный вкус их близости. Феликс шумно выдохнул, отвечая на ласку со всей страстью и любовью, на которую был способен.       В этот момент рука Хёнджина продолжила ритмичные, размеренные движения внутри. К уже привычным ласкам присоединился еще один палец, входя почти по самые костяшки. Влажные от смазки пальцы скользили мягко и уверенно, вызывая у Феликса волну мурашек, пробежавшую от затылка до самых пят.       — Хёнджин... — прошептал Феликс, тяжело дыша.       Счастье и ни с чем не сравнимое тепло переполняли его. Чувствуя эту безграничную любовь, Феликс потянулся к подолу своей футболки и одним быстрым движением стянул её через голову, отбрасывая в сторону. Теперь он был полностью обнажен перед своим мужем — беззащитный, открытый и абсолютно счастливый.       Хёнджин оторвался от него и с восхищением окинул взглядом гладкую кожу омеги, запечатлевая легкий поцелуй на его животе. Альфа плавно подогнул одну ногу Феликса, чуть сильнее прижимаясь к нему и утыкаясь прохладным носом в теплое плечо. Этот приятный контраст заставил Феликса тихо выдохнуть. От Хёнджина исходил глубокий, успокаивающий букет ароматов: благородный запах древесины и металла, переплетающийся со свежими нотками дезодоранта, которые лишь подчеркивали его природную силу и чистоту.       Феликс нетерпеливо заерзал под ним. Ощущение наполненности, которое дарили пальцы мужа, на мгновение пропало, и внутри омеги всколыхнулось знакомое, тянущее чувство нехватки. Он тихо хныкнул, самостоятельно насаживаясь на пальцы Хёнджина и умоляюще глядя на него.       — Хёнджин... мне нужно больше, — выдохнул Феликс, его голос дрожал от возбуждения.       Хёнджин отстранился на несколько сантиметров, стягивая с себя белье, и нетерпеливо погладил себя по до боли напряженному, твердому члену. Альфа опустился на колени у разведенных ног Феликса, любуясь открывшимся видом: поджатыми пальчиками на ногах омеги, его напряженными бедрами и покрасневшим, сочащимся входом, который словно кричал о готовности. Возбуждение стягивало низ живота с такой силой, что Хёнджин едва сдерживал тяжелое дыхание и прикусил губу. Возвышаясь над мужем, как надежная скала, он плавно навалился на Феликса, направляя свое возбуждение к покрасневшему входу.       В этот момент, прежде чем войти, Хёнджин на мгновение опустил большую, теплую ладонь на живот Феликса. Это прикосновение стало невероятно интимным — немым напоминанием о том, что внутри омеги бьется еще одно крошечное сердечко. Момент наполнился глубоким смыслом, соединяя их еще сильнее.       — Возьми себя под колени и прижми ноги к груди, солнышко, — прошептал Хёнджин слегка охрипшим от возбуждения, бархатным голосом.       Феликс послушно выполнил просьбу. Он обхватил свои ноги, притягивая их к груди, и почувствовал, как жар чужого, родного тела накрывает его целиком. Хёнджин уперся одной рукой в матрас, нависая над омегой, а второй осторожно сжал его бедро. Стенки входа податливо расступились под уверенным напором альфы. Войдя в Феликса, Хёнджин не удержался и, глядя в его расширенные от удовольствия черные глаза, начал шептать, заставляя омегу слушать каждое слово:       — Ты невероятный, Феликс... такой узкий, такой горячий, что у меня просто сносит крышу. У тебя потрясающее, самое красивое тело в мире. Мне так невероятно хорошо с тобой. Я сделаю всё, абсолютно всё, чтобы ты чувствовал себя так же, чтобы тебе было со мной замечательно, чтобы ты знал, что ты в полной безопасности. Ты — мой, и этот малыш внутри — тоже наш, это лучшее, что у меня есть...       Под эти жаркие, искренние слова Хёнджин двигался плавно, но глубоко, даря омеге то долгожданное, глубокое заполнение, в котором тот так нуждался. Феликс отвечал на каждое его движение громкими стонами, растворяясь в ощущении абсолютной любви и близости. Омега перевел дыхание и, глядя в потемневшие от желания глаза мужа, тихо, но уверенно произнес:       — Хёнджин... я хочу быть сверху.       В застеленных возбуждением глазах альфы на долю секунды вспыхнули темные, почти красные огни. Хёнджин не стал спорить. Ему нравилось, когда его омега проявлял инициативу, показывая свою власть над ним. Он плавно подался назад, меняя их местами. Хёнджин откинулся на мягкие подушки и согнул ноги в коленях, создавая для себя удобную опору, чтобы в любой момент подстроиться под движения партнера или поддержать его.       Феликс оседлал мужа. Опираясь ладонями в широкую, теплую грудь Хёнджина, он начал двигаться. Его темп менялся, то медленный, тягучий, заставляющий обоих задерживать дыхание, то быстрый и уверенный. Феликс упивался низкими, хриплыми стонами Хёнджина, отдающимися вибрацией прямо у него внутри. Хёнджин закусил пухлые губы, не в силах оторвать взгляд от тела омеги. Его руки легли на бедра Феликса, то сжимая мягкую податливую кожу ягодиц, то оставляя легкие шлепки и чувствительные щипки. Хёнджин наслаждался каждым прикосновением, чувствуя, как внутри него всё горит.       Феликс, чувствуя, как напряжение достигает пика, наклонился вперед, ловя губы Хёнджина своими. Альфа ответил на поцелуй, но не остановил движения, наоборот, он положил руки на талию Феликса и начал задавать встречный ритм, заставляя омегу глухо стонать прямо в рот.       В этот момент брови Феликса надломились у переносицы от переполнявших его чувств. Хёнджин неотрывно смотрел на его лицо, впитывая каждую эмоцию. Он словно выпивал всё без остатка, как хищник, питающийся этой искренней, неподдельной страстью своего мужа.       Феликс выпрямился, став похожим на натянутую струну. Он потянулся к рукам Хёнджина и крепко переплел их пальцы, сжимая ладонь альфы. Хёнджин, почувствовав этот прилив сил, ответил новым, еще более глубоким и быстрым толчком. В полумраке спальни взгляд Хёнджина скользил по обнаженному телу мужа: по слегка вздымающейся груди, тонкой талии и подтянутому животу. На фоне бледной кожи выделялся аккуратный, розовый член, который ритмично бился о живот, а на его головке образовалась капля смазки, которая тонкой нитью медленно скатилась вниз, упав на пресс Хёнджина.       Это зрелище стало для Феликса последней каплей. Омега резко выгнулся, судорожно сжимая влажные внутренние мышцы вокруг возбуждения Хвана. Ощущение неземного наслаждения пронеслось по телу, и Феликс кончил, выплескиваясь своей горячей смазкой на живот Хёнджина и на себя. Этот спазм оказался настолько сильным и плотным, что сжал Хёнджина внутри, заставляя альфу потерять контроль. Хёнджин глухо зарычал, резко подавшись вверх и изливаясь глубоко внутрь омеги.       Дыхание в комнате постепенно выравнивалось, сменяясь тихим, размеренным стуком двух сердец. Буря страсти улеглась, оставляя после себя приятную тяжесть и ощущение полного, всепоглощающего тепла.       Феликс так и остался лежать на груди Хёнджина, мягко уткнувшись щекой в его острые ключицы. Он чувствовал каждый вдох мужа, ощущая приятную вибрацию его тела. Хёнджин, обнимая омегу за талию, нежно и бережно поглаживал кожу на его бедре. Подушечками пальцев он едва ощутимо, словно безмолвно прося прощения за те несколько шлепков в порыве страсти, касался покрасневшей кожи на ягодицах Феликса, проверяя, не осталось ли неприятных ощущений.       Хёнджин прижался губами к макушке Феликса, вдыхая сладковатый аромат его шампуня с волос.       — Мы никогда не будем такими, как они, солнышко, — тихо прошептал он, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность. — Наш ребенок будет расти в любви. В настоящей, чистой любви, где никто не будет делать из него разменную монету.       Феликс тихонько кивнул. Разморенный близостью и приятной усталостью, он издал что-то вроде довольного урчания, прижимаясь к мужу еще плотнее. Но затем, вспомнив недавний финал, омега приоткрыл глаза и с легким, наигранным возмущением посмотрел на Хёнджина:       — Какого хрена ты кончил в меня, Хёнджин? — пробурчал Феликс, смешно морща нос. — Теперь же придется тащиться в душ, а я безумно хочу спать... И вообще, как хорошо, что завтра у меня выходной и никуда не нужно рано вставать.       Хёнджин тихо, бархатно рассмеялся. Этот смех прошелся по его грудной клетке, отдаваясь приятной дрожью в теле омеги, который лежал сверху. Альфа нежно поцеловал Феликса в висок, продолжая довольно улыбаться в темноте.       — Ну прости, милый, не удержался, — с хитрой улыбкой протянул Хван, ласково поглаживая Феликса по спине.       Феликс тяжело вздохнул и шутливо ударил Хёнджина ладонью по плечу, хотя на губах уже играла мягкая улыбка.       — Вот тебе смешно, — проворчал омега, закатывая глаза. — А мне снова мыться нужно. Пошли, поднимай свое большое тело и неси меня в ванную.       Хёнджин послушно обхватил его за талию, приподнимаясь, и, ласково чмокнув в губы, помог встать с кровати, направляясь вместе с ним в освещенную теплым светом ванную комнату.

***

      Машина плавно катилась по ночному Сеулу. За окном мелькали размытые огни фонарей, а в салоне играла тихая, ненавязчивая музыка, которой Ёсан совсем не замечал. Он ехал к себе домой, погруженный в пустые, вязкие мысли. В голове крутились обрывки сегодняшних разговоров: беззаботный смех Ники, теплые слова папы, который так искренне пытался его поддержать, и понимание того, что его семья — это единственный островок безопасности, который у него остался.       Но когда впереди показался нужный поворот, Ёсан... проехал мимо.       Словно на автопилоте, его руки повернули руль в совершенно другую сторону. Направление сменилось на то, к которому он так долго привыкал, но больше не хотел возвращаться. Или, напротив, слишком сильно хотел расставить все точки над «i». Внутри всё клокотало от смеси накопившегося страха, обиды и закипающей ярости.       Подъезжая к дому Сана, Ёсан почувствовал, как сердце глухо и тяжело застучало в ребрах. Двигатель тихо урчал, а за окном стояла густая ночная тьма. Ёсан сжал руль побелевшими костяшками пальцев, чувствуя, как именно в этой мертвой хватке концентрируется вся его злость и усталость. Сегодняшний вечер показал ему, что он больше не может быть чьей-то тенью. Он решил: он всё прекратит. Сейчас. Либо они сжигают все мосты дотла, либо он окончательно увязнет в этой разрушительной зависимости.       Ёсан уверенно заглушил мотор и вышел из машины. Охрана у ворот узнала его. Здесь его знали слишком хорошо, поэтому никто не задавал лишних вопросов и не пытался преградить путь.       Шагая по дорожке к дому, Ёсан услышал размеренное, тихое шуршание автоматического полива в саду. Капли воды падали на листья, создавая монотонный шум, который странно контрастировал с бурей в его душе. Он поднялся по ступеням к тяжелой входной двери и замер. Его рука зависла над кнопкой звонка.       На долю секунды вся его решимость испарилась, сменившись леденящим страхом. В груди похолодело, а перед глазами промелькнули все те моменты, когда Сан был холоден и отстранен. Но Ёсан быстро заставил себя сделать глубокий вдох. Он взял себя в руки, сжал ладонь в кулак и снова занес руку над звонком. Однако нажать не успел. Внутри что-то щелкнуло, дверь распахнулась, и на пороге показался Сан.       Альфа был одет в простую домашнюю одежду: свободные спортивные штаны и темную футболку. Увидев перед собой Ёсана, Сан замер, а его темные глаза удивленно расширились.       — Ёсан? — тихо произнес альфа, неверяще оглядывая омегу перед собой.