Осколки лазури

Часть 1: Сетка координат нового дома

      Попадание на геройский курс 1-А класса академии UA для Элии было равносильно резкому погружению в бурлящий, разнородный котел, где каждый элемент обладал такой колоссальной кинетической энергией, что её привычная серая картина мира трещала по швам. Физически её зрение всё еще оставалось запертым в монохромной тюрьме «Ожидания», но ментально и тактически этот класс заставил девушку выстроить совершенно новую, детальную систему координат. Ей пришлось учиться распознавать людей не по цветам, а по интонациям, ритму шагов, тепловому излучению причуд и плотности их личного пространства.       Первым в её внутреннем реестре «безопасных зон» закрепился Идзуку Мидория. Их дружба завязалась на почве, которая поначалу вызвала искреннее недоумение у остальных одноклассников, — на почве голого, фанатичного и хладнокровного анализа. Для Деку, чья голова работала как суперкомпьютер по разбору чужих способностей, Руны Элии стали настоящим Священным Граалем. Они часами оставались за партами после окончания уроков, когда классный кабинет пустел, а за окном сгущались серые сумерки. — Понимаешь, Элия! — Мидория взволнованно взмахивал своим потрепанным, исписанным мелким почерком блокнотом, едва не задевая кончик её носа. — Если твоя руна «Ускорения» — это не просто механический толчок, а локальное изменение физического вектора в пространстве, то при её наложении на мою предплечевую зону в момент активации «Один за всех» мы можем минимизировать отдачу! Твои символы работают как внешний программный стабилизатор для моей мышечной структуры! Они перенаправляют избыточное давление! Это же гениально, Элия! Давай попробуем рассчитать формулу для трех процентов мощности? Элия молча, с едва заметной тёплой ухмылкой наблюдала за тем, как быстро и хаотично движется его карандаш по бумаге, оставляя аккуратные графитовые штрихи. Ей искренне нравился Мидория. В его присутствии не нужно было строить из себя хрупкую фарфоровую куклу, которую хочется защитить. Он видел в ней то, что она ценила в себе больше всего: чистую силу, холодный расчет и выдающийся интеллект.       Совершенно иные, тихие и монументальные отношения связали её с Шото Тодороки. С ним Элия не нужно было говорить вообще. Они стали очень хорошими друзьями именно потому, что оба в совершенстве владели искусством молчать на одном языке. Это было молчание двух одиночеств, до основания опаленных семейными трагедиями прошлого. Шото, носивший на левой стороне лица тяжелый шрам от ожога, и Элия, чья кожа была безупречно белой, но чья душа навсегда осталась на пепелище лондонского дома, понимали друг друга без лишних расспросов и жалости. Часто во время обеда в грохочущей, переполненной столовой академии они просто садились за самый дальний, угловой столик. Тодороки молча, вежливым жестом пододвигал ей порцию холодного соба, а Элия в ответ могла незаметно, коротким касанием пальца коснуться его металлического термоса, накладывая скрытую руну «Иса». После этого лед внутри емкости не таял до самого позднего вечера, сохраняя напиток ледяным. Шото в ответ лишь едва заметно, уважительно кивал ей, и в его глазах мелькало искреннее, глубокое понимание. Им обоим было комфортно в этой тихой, не требующей объяснений гавани. В абсолютный противовес этому ледяному спокойствию, Эйджиро Киришима ворвался в её личную жизнь с грацией и напором тяжелого асфальтоукладчика, в первую же неделю безапелляционно объявив её своим «лучшим бро» и «настоящей боевой подругой». — Элия! Твои руны защиты — это самое мужественное и крутое дерьмо, которое я видел в жизни! — громогласно орал он на тренировочных полигонах, скрежеща своей затвердевшей, каменистой кожей. — Мы с тобой созданы для того, чтобы стоять в первом ряду! Давай спарринговать, покажи мне предел прочности твоего барьера! С Киришимой было поразительно легко. Его абсолютная, прозрачная простота, надежность и полное отсутствие двойного дна подкупали. Рядом с ним и розовым ураганом Мины Ашидо Элия впервые за долгие годы почувствовала, что у неё появилась настоящая, преданная семья вне дома. Конечно, так гладко всё складывалось далеко не со всеми. Денки Каминари с завидным упорством периодически пытался подкатывать к загадочной белокурой иностранке, поигрывая электрическими искрами на пальцах и стреляя глазами. Его глупые шуточки, сомнительные комплименты и попытки состроить из себя рокового мачо откровенно подбешивали Элию. Впрочем, она быстро нашла идеальное противоядие: один короткий, неуловимый щелчок тонкими пальцами в воздухе, руна «Лагуз» (водный поток, концепт влаги), и наэлектризованный блондин мгновенно получал легкое короткое замыкание своих собственных цепей, застывая на месте с глуповатой улыбкой, затуманенным взглядом и поднятым вверх большим пальцем. Обиды он, к его чести, не держал, и в целом их общение оставалось вполне дружелюбным. С девочками класса тоже всё сложилось контрастно. Тсю Асуи быстро стала для неё верной «пидружкой» — её абсолютная прямолинейность, трезвый взгляд на вещи и непоколебимое спокойствие идеально сочетались с нордическим характером Элии. С Кёкой Джиро они быстро сошлись на почве музыки; Кёка часто делилась с ней своими тяжелыми студийными наушниками, включая рок-композиции на максимальную мощность, пытаясь помочь Элии сквозь частотный фильтр пробить соулмейт-блок и расслышать ту самую глубину баса. А вот Очако Урарака... Урарака иногда откровенно, до зубовного скрежета и побеления костяшек выбешивала Элию. Её чрезмерная, порой приторно-сладкая идеализация геройства, постоянные громкие вздохи о деньгах, экономии и спасении всех сирых и убогих сквозь розовые очки казались Элии верхом лицемерия или глупости. Девушка, видевшая, как заживо, в муках сгорают её собственные родители, смотрела на этот мир куда более цинично, жестко и трезво. Урарака казалась ей наивным, небитым ребенком, который еще ни разу в жизни не сталкивался с настоящей, несмываемой грязью и кровью передовой линии фронта. Элия предпочитала держаться от неё на вежливой, но ледяной дистанции.

Часть 2: Война на два фронта: Монома и Великое похищение

      Но если в границах родного 1-А класса жизнь Элии текла по относительно мирному, структурированному руслу, то за его пределами у неё образовалось два главных, неофициальных источника развлечения и ментальной разгрузки. Первым и самым громким был Нейто Монома из параллельного 1-B класса. Их личная священная война началась со случайной, глупой стычки в коридоре академии в первую же неделю учебы. Монома, завидев иностранку, попытался разразиться своей классической, пафосной и театральной тирадой о «высокомерных, зажравшихся выскочках из А-класса, которые думают, что поймали бога за бороду». Элия не стала дослушивать этот монолог даже до середины. Когда Монома, упиваясь собственной речью, неосторожно взмахнул рукой и попытался коснуться её плеча, чтобы скопировать причуду, девушка перехватила его запястье железной хваткой. Секундное движение пальцев левой руки — и она впечатала прямо в центр его ладони невидимую руну «Наутиз» — символ нужды, скованности, жесткого ограничения и блока. Монома после этого три часа физически не мог разжать собственные пальцы, которые намертво свело судорогой, и ходил на лекции с кулаком, проклиная «чертову гайдзинку». С тех пор между ними установилось негласное, нерушимое правило: день, прожитый без локальной драки, взаимной подлянки или изощренного оскорбления, считался официально прожитым зря. — О, глядите-ка, навстречу идет наше фарфоровое привидение из прославленного и неприкасаемого первого «А»! — театрально паясничал Монома, встречая её на перемене у автоматов с напитками и демонстративно прижимая руку к сердцу. — Что, твои скандинавские каракули еще не стерлись от постоянной натуги на тренировках? Как там поживает твое высокомерие? — По крайней мере, Монома, мои «каракули» принадлежат мне по праву рождения, а не воруются из чужих карманов на пять минут, как у некоторых профессиональных попрошаек с панели общего курса, — ровным, ледяным тоном парировала Элия, уже чертя за спиной указательным пальцем скрытый символ в воздухе. Через секунду жестяная банка колы, которую Монома только что достал из автомата, с оглушительным хлопком взрывалась фонтаном липкой пены прямо ему в лицо — результат мгновенного срабатывания руны «увеличения внутреннего давления структуры». Монома плевался, яростно вытирал глаза рукавом, мгновенно активировал какую-то скопированную у одноклассников причуду, и они устраивали локальный, яростный апокалипсис прямо посреди коридора, круша декоративные панели, пока их с криками не разнимал смертельно уставший Влад Коро. Это был их странный, извращенный, но абсолютно честный способ выражать взаимное уважение. Они оба прекрасно знали, насколько силен противник, и эта постоянная опасность дико их заводила. Вторым её тайным сообщником вне класса стал Хитоши Шинсо с общего курса. Их связала хроническая, изнуряющая бессонница и глубокое, экзистенциальное недовольство вопиющей несправедливостью школьной системы. Они часто пересекались глубокой ночью, далеко после отбоя, у темного черного входа в общежитие. Элия меланхолично курила тонкие мятные сигареты (вкуса и запаха которых она почти не чувствовала из-за блока соулмейта, ощущая лишь приятный холод в легких), а Шинсо глушил литрами горький черный кофе из термоса. В один из таких туманных, сырых октябрьских вечеров, когда над кампусом UA сгустилось плотное молоко, Шинсо, лениво потирая жуткие темные круги под глазами, тихо, без единой эмоции произнес: — Знаешь, Вэнс... Меня откровенно достал Айзава-сенсей. Он гоняет нас на дополнительных занятиях так, словно мы сделаны из литой резины. Постоянно твердит про рациональность и скрытность. А сам при этом абсолютно нерационально спит в своем дурацком желтом гусеничном мешке прямо во время официальных лекций. Это подрывает авторитет учебного заведения и деморализует меня как будущего героя. Элия сделала медленную затяжку, её лазурные глаза заманчиво блеснули в полумраке.  — Ты думаешь о том же, о чем и я, Хитоши? — Нам жизненно необходим этот спальный мешок, — так же монотонно, но с едва заметным опасным огоньком в глазах ответил Шинсо. — Это вопрос чести и нашей тактической пригодности. План масштабной спецоперации под кодовым названием «Великое похищение» разрабатывался ими на протяжении трех недель с истинно хирургической и гроссмейстерской точностью. Были детально учтены поминутные графики ночных обходов территории Эктоплазмом, тайминги слепых зон камер видеонаблюдения поддержки и фазы глубокого сна самого Сотриголовы. В ночь «Икс» всё прошло идеально, как по нотам. Шинсо, используя свой высокотехнологичный голосовой модулятор, филигранно сымитировал голос директора Незу и отвлек дежурного преподавателя ложным вызовом из учительской корпуса. В это же время Элия, двигаясь абсолютно беззвучно, тише призрака, проникла в личную лаборантскую Шоты Айзавы. На её руках были надеты специальные артефактные перчатки, на которых тусклым серебром горела сложная вязь рун «Иса» и «Ансуз» — для полного сокрытия теплового следа тела и обеспечения абсолютной акустической тишины. Знаменитый желтый спальный мешок мирно лежал на кресле у рабочего стола. Элия аккуратно, отточенным движением свернула тяжелую ткань и буквально впрессовала её в свою пространственную артефактную сумку. Вся операция внутри кабинета заняла ровно сорок две секунды. Следующий час в запертой комнате Шинсо был наполнен чистым, незамутненным и концентрированным злорадством. Они не собирались уничтожать или портить личную вещь преподавателя — это было бы слишком банально и неспортивно. Они подошли к процессу творчески. Подростки аккуратно расправили спальный мешок, усадили его за рабочий стол Шинсо, закрепив форму плотным прозрачным скотчем. В верхний разрез, откуда обычно торчала угрюмая голова Айзавы, они с трудом вставили огромного, метрового плюшевого кота с глупой мордой, которого Элия под благовидным предлогом одолжила на вечер у Мины. В пушистые лапы коту они дали чашку с недопитым утренним кофе Сотриголовы и устроили полноценную, масштабную фотосессию на старую пленочную камеру Шинсо. Было сделано около двадцати высококачественных снимков в самых нелепых и компрометирующих ракурсах. В три часа ночи мешок был со всеми предосторожностями возвращен на свое законное место в лаборантскую. А под утро на рабочий стол Айзавы в главном классе лег плотный, запечатанный сургучом конверт. Внутри находилась одна-единственная, идеально сфокусированная фотография, на которой плюшевый кот в его мешке с умным видом «проверял» контрольные работы учеников 1-А класса, и короткая аккуратная записка на английском языке: «Ваша абсолютная безопасность имеет критические бреши, сенсей». Весь следующий учебный день Шота Айзава выглядел еще более зловеще, пугающе и инфернально, чем обычно. Его глаза непрерывно горели яростным, кроваво-красным светом, причуда была активирована почти постоянно, а серый шарф-лента подозрительно и агрессивно шевелился за его спиной, словно живая кобра, готовая задушить любого встречного. Во время классного часа Айзава медленно, тяжелой поступью прошелся между рядами парт, остановившись как вкопанный прямо возле Элии. Он смотрел на неё сверху вниз добрых полминуты в абсолютной тишине класса. Девушка сидела с идеально ровной, струнной спиной, глядя прямо перед собой чистым, кристально-невинным взглядом фарфоровой куклы, на лице которой не дрогнул ни один мускул. Айзава перевел тяжелый, обещающий адские муки взор на задний ряд, где сидел Шинсо (его временно перевели к ним на совместный тактический урок). Хитоши в этот момент с абсолютно меланхоличным видом жевал кончик карандаша, разглядывая муху на стекле. Айзава так ничего и не смог доказать — прямых улик не было, руны Элии не оставляли физических отпечатков пальцев или следов ДНК, а Шинсо умел держать лицо перед лицом опасности как профессиональный шпион. Но весь следующий месяц класс 1-А и группа общего курса тренировались по тройной, изнурительной норме, проклиная неизвестного сумасшедшего шутника. Элия и Шинсо лишь обменивались короткими, едва заметными, циничными ухмылками при редких встречах у автоматов. Операция была признана безоговорочно успешной.

Часть 3: Точка невозврата: Кацуки

И, наконец, в её тщательно выстроенной школьной матрице абсолютным особняком, словно неразорвавшийся фугасный снаряд, стоял Бакуго Кацуки. Он был ходячим, первобытным хаосом, бушующим эпицентром непрекращающегося шума, мата и ярости. Парень искренне и глубоко презирал всех вокруг, разделяя человечество на «статистов» и «чертовых задротов». Его постоянные, оглушительные крики «Сдохни!», взрывы ладоней по любому, даже самому ничтожному поводу и бешеная, уродливая гордыня отталкивали от него абсолютно всех одноклассников, за исключением, пожалуй, непрошибаемого Киришимы. Но с Элией всё с самого начала пошло по совершенно иному, странному сценарию. Они не были друзьями. Боже упаси, если бы кто-то вслух в стенах академии UA назвал их друзьями — Кацуки, скорее всего, в ту же секунду сровнял бы это крыло здания с землей направленным взрывом. Но они были невероятно, пугающе и противоестественно похожи в своей внутренней, ментальной сути. Оба — жесткие, хладнокровные прагматики до мозга костей. Оба органически не переносили слабости, жалоб, нытья и пустых сантиментов. Оба умели смотреть прямо в лицо опасности и страху, не моргая и не отступая ни на миллиметр. Это негласное противостояние-понимание началось на уроках углубленного тактического анализа, которые вел Всемогущий. Класс часто разбивали на небольшие группы для разбора гипотетических сценариев штурма укрепленных зданий со злодеями. — Нам критически важно разделиться, — уверенно заявлял Мидория, быстро водя пальцем по голографической карте объекта. — Кач-чан своим шумом и атакой отвлечет на себя внимание главного злодея в центральном холле, а мы с Ураракой незаметно зайдем со стороны вентиляции с тыла и эвакуируем объект... — Заткнись, Деку, чертов ты задрот! Завали свое хайло! — мгновенно рявкал Бакуго, с силой сжимая кулаки, от которых во все стороны летели опасные желтые искры и сизый дым. — Я просто пойду через главный вход и взорву на хрен все несущие стены к чертовой матери! Никаких заложников у этих ублюдков не останется, если сам злодей сдохнет под завалами вместе с рухнувшей крышей в первые тридцать секунд! Это самый быстрый и рациональный способ ликвидации угрозы! Класс после таких заявлений обычно начинал бурно шуметь, наперебой осуждая излишний, граничащий со злодейством радикализм Бакуго. Но именно в этот момент в игру вступала Элия. Её холодный, ровный, абсолютно лишенный эмоций голос разрезал гомон кабинета, как хирургический скальпель. — Бакуго абсолютно прав в своем расчете времени операции, но катастрофически глуп в тактическом исполнении, — спокойно произносила она, даже не поворачивая головы в его сторону и игнорируя то, как Кацуки резко, со свистом поворачивал к ней свою агрессивную пепельную макушку, а его глаза наливались бешеной алой яростью. — Чистый, неконтролируемый взрыв гарантированно уничтожит мирных жителей вместе со злодеем. Но если перед началом его штурмовой атаки я через внешние окна наложу комплексную руну «укрепления молекулярной структуры» на внутренний периметр комнат, где удерживают заложников, стены комнат выдержат любое давление взрывной волны снаружи. Бакуго спокойно похоронит злодея под обломками в коридоре, а гражданские останутся в абсолютной безопасности под моим руническим куполом. Время проведения операции сократится на рекордные семьдесят процентов по сравнению с планом Мидории. Бакуго замирал на полуслове. Его ноздри хищно раздувались, он тяжело, рвано дышал, в упор разглядывая эту бледную, фарфоровую девчонку с белыми ресницами. Он дико хотел наорать на неё, послать ко всем чертям, разнести её парту, но его острый, без преувеличения гениальный боевой и тактический ум моментально понимал — она чертовски права. Она не спорила с его силой и не пыталась его сдерживать, как остальные, — она филигранно интегрировала его разрушительную мощь в жесткую реальность. — Хмырь... — цедил он сквозь зубы после долгой паузы, резко отворачиваясь к окну и скрещивая руки на груди. — Делай свои дурацкие скандинавские знаки, Белобрысая. Но если ты опоздаешь с активацией хотя бы на долю секунды — я взорву тебя к чертям вместе со злодеем и этими заложниками. — Я никогда не опаздываю, Бакуго, — так же ровно и ледяно отрезала она. Иногда, во время масштабных совместных практических тренировок на полигонах Гамма или Бета, они сходились во мнениях и намерениях вообще без слов. Короткий, мимолетный, понимающий кивок головы среди хаоса учебного боя — и они уже работают как единый, отлаженный боевой механизм. Элия на чистых рефлексах чертит в воздухе массивную руну «Ускорения и направленного вектора» прямо перед его раскрытыми ладонями. Бакуго, мгновенно считывая маневр, с силой отталкивается взрывом от этого светящегося лазурного символа, совершая безумный, сверхзвуковой, ломаный рывок вперед и в мгновение ока разметывая тяжелых роботов поддержки на куски. Они идеально, с полувзгляда читали боевые намерения друг друга, словно тренировались вместе с самого детства. Кацуки не бесил её так сильно, как всех остальных в академии. Его вечная, клокочущая ярость для Элии была... абсолютно предсказуемой, чистой и, главное, честной. Он никогда не скрывал своих истинных намерений за фальшивыми вежливыми улыбками или лицемерными геройскими речами. Он был тем, кем был — чистым концентрированным разрушением. Но мир вокруг него для Элии всё равно оставался точно таким же серым, как и до его появления. Девушка часто ловила себя на том, что подолгу, ровно смотрит на его растрепанные пепельные волосы, на его вечно сжатые в тонкую линию губы, на его дикие, резкие и агрессивные движения во время спаррингов — и внутри её сердца ничего не происходило. Абсолютный, глухой блок соулмейта держался намертво, не давая нервной системе ни единого шанса. Элия давно внутренне смирилась с тем, что её предначертанный человек, возможно, живет где-то на совершенно другом конце планеты, в условной Исландии или Южной Африке. Или погиб в той самой страшной ноябрьской аварии в Лондоне вместе с её родителями. Или вообще еще даже не родился на свет. Ей, по большому счету, было абсолютно всё равно. У неё были её верные руны, её тяжело работающий старший брат Марк, её сумасшедшая розовая подруга Мина, ночные заговоры с Шинсо и еженедельные яростные драки в коридорах с Мономой. Её подростковая жизнь была четко выстроена в строгой, понятной серой графике, и эта графика её на данном этапе вполне устраивала. Она научилась в ней жить и побеждать. Она и близко не подозревала, что до полного, кровавого краха этой стабильной, привычной серой жизни оставалось всего несколько коротких недель. Она не знала, что наступит жаркое лето, и тренировочный лагерь в глубоких лесах Нагано в одну секунду превратится в…