Новая ветвь

Белый потолок. Первое, что увидела Гермиона, был белый потолок. Слишком чистый. Слишком ровный. Такой, будто мир за его пределами не существовал вовсе. Потом пришёл запах — зелья, стерильность, что-то холодное и медицинское. И тихий голос где-то рядом, слишком спокойный для того, что она помнила. — Мисс Грейнджер. Вы меня слышите? Она моргнула. Один раз. Второй. Тело не слушалось сразу — как будто она возвращалась не из сна, а из глубины воды. — Гарри, — хрипло сказала она. Слово вырвалось раньше, чем мысли успели догнать его. Тишина рядом стала плотнее. — Гарри Поттер жив, — ответили ей. — Он в порядке. Она закрыла глаза на секунду. Слишком быстро, слишком резко. Сердце ударило болью. — Волдеморт? Пауза. — Мёртв. Эти два ответа должны были что-то изменить. Должны были. Но ничего не изменилось. Не стало легче. Не стало светлее. Не стало хоть немного проще дышать. Просто мир остался тем же самым, только тише. И это пугало сильнее всего. *** Сначала она думала, что холод — это нормально. Шок. Потеря крови. Истощение. Но холод не уходил. Он жил под кожей. Даже когда её укрывали тремя одеялами, даже когда приносили зачарованные грелки, даже когда в палате становилось жарко от зелий и магии. Её пальцы оставались синими. Зубы стучали. А целители смотрели в пергаменты и говорили одно и то же: показатели в норме. В норме. Но она не чувствовала ничего нормального. Иногда ей казалось, что холод идёт не снаружи, а изнутри. Как будто внутри неё что-то медленно застывало. И она начала бояться, что это не последствия войны, а что-то другое. *** Шёпот пришёл ночью. Сначала она решила, что это ветер. Потом — что это другие палаты. Но в больнице не было ветра. И голосов тоже не должно было быть. Они появлялись, когда она переставала двигаться. Стоило ей повернуть голову — тишина. Стоило замереть — шёпот возвращался. Не слова. Не фразы. Просто присутствие. Как будто кто-то стоял за тонкой тканью реальности и пытался вспомнить, как звучит её имя. — Ты слышишь это? — спросила она однажды медсестру. — Что именно? — Ничего. И шёпот исчез. Как будто обиделся. --- Рон пришёл на третий день. Он выглядел уставшим. Настоящим. Живым. И от этого почему-то стало больнее. — Гермиона… Он не договорил. Просто сел рядом. И на секунду всё внутри неё сжалось — так сильно, что стало почти приятно. Она правда была рада его видеть. По-настоящему. Но когда он наклонился, чтобы обнять её, что-то внутри резко дёрнулось. Не страх. Не боль. Злость. Холодная, чужая, необъяснимая. — Всё в порядке? — спросил он. — Да, — быстро ответила она. Слишком быстро. Она улыбнулась. И в этот момент поняла, что не узнаёт собственную реакцию. *** Ночью она проснулась от жжения в груди. Сначала подумала, что это сон. Потом поняла, что нет. Она медленно подняла ворот пижамы. И замерла. Под кожей, от ключицы вниз, к сердцу, тянулась тонкая линия. Серебристо-чёрная. Как трещина. Как корень. Как что-то живое. Она провела по ней пальцами. И на секунду линия исчезла. Кожа снова стала ровной. Слишком ровной. Она резко села. — Медсестра! Но когда пришли целители, они ничего не нашли. Ни следа. Ни шрама. Ни магии. Только её дрожащие руки. *** На следующий день она разозлилась. Сначала тихо. Потом сильнее. Она не помнила, с чего началось — с чьего-то голоса, с ожидания, с бессилия. Просто в какой-то момент воздух в палате стал плотнее. Лампа над тумбочкой взорвалась первой. Потом стакан. Потом перо на подоконнике вспыхнуло, как будто его коснулось пламя. Без палочки. Без заклинания. Без контроля. Дверь распахнулась. — Мисс Грейнджер! Целительница застыла. Гермиона сидела неподвижно, глядя на свои руки. Как будто это были не её руки. *** Макгонагалл пришла вечером. Она говорила спокойно — про победу, про конец войны, про тех, кто выжил, про будущее. Гермиона слушала. И вдруг поняла, что слышит не слова, а чувства. Страх. Усталость. Горе. Тяжёлое, сдержанное, глубоко спрятанное. Не её. Макгонагалл. Гермиона не должна была этого знать. Не могла. Но она знала. И это знание было хуже холода. Потому что мир вдруг стал слишком прозрачным. Макгонагалл замолчала. Посмотрела на неё долгим взглядом. — Что со мной происходит? — спросила Гермиона. — Скажите правду. Макгонагалл замялась. Это было так на неё не похоже, что стало страшно. — Я не знаю, мисс Грейнджер. Но мы найдём ответ. — Я видела Беллатрису, — тихо сказала Гермиона. — В той битве. Она… она сделала что-то. Перед тем, как… Она не договорила. — Перед тем, как её убили, — закончила Макгонагалл. Гермиона подняла голову. — Кто? Макгонагалл сделала паузу. Слишком долгую для того, кто обычно не медлит с ответами. — Драко Малфой. Имя повисло в воздухе. — Он убил её? — переспросила Гермиона. Не потому что не расслышала. А потому что не могла поверить. — Да. Я видела его потом, в коридоре. Он стоял над вами. Без палочки. С белыми руками. И не двигался. Гермиона молчала. — Где он? — спросила она. — В Азкабане, — ответила Макгонагалл. Гермиона почувствовала, как холод внутри неё шевельнулся. Азкабан. Она никогда там не была. Но слышала. От Гарри. От Сириуса. От тех, кто вернулся. Каменные стены, которые помнят каждый крик. Коридоры, где воздух не движется — он висит, тяжёлый и мёртвый, как в могиле. Холод, который проникает под кожу и не отпускает. Дементоры. Их всё ещё много там, даже после войны. Они не разговаривают. Не стучатся. Просто ждут. Заключённые слышат собственные мысли слишком громко. Каждое сожаление становится острее ножа. Каждый страх — живым. Некоторые перестают спать, потому что во сне их находят дементоры. Некоторые перестают говорить, потому что голос звучит слишком громко в тишине. Некоторые уходят в себя и уже никогда не возвращаются. Говорят, самые старые камеры находятся ниже уровня моря. Там всегда сыро. Камень покрыт слизью. Света нет — только синие магические светильники, которые горят тускло, как цвет трупного пятна. И тишина. Такая плотная, что звон в ушах начинает казаться голосом. Драко Малфой там. Сейчас. Гермиона подумала об этом и не почувствовала ничего. Ни жалости. Ни злорадства. Только пустоту. Она должна была что-то чувствовать. Но не чувствовала. И это пугало её сильнее, чем мысли об Азкабане. *** Гермиону выписали через несколько дней. Не потому что она выздоровела, а потому что целители перестали понимать, что с ней делать. — Физически вы в норме, — сказал один из них, избегая её взгляда. — Но магических отклонений мы не фиксируем. — Тогда почему мне холодно? — спросила она. Ответа не было. Только тишина и пергаменты, которые ничего не объясняли. Когда за ней пришла Макгонагалл, Гермиона уже сидела на краю кровати. — Это не просто усталость, да? — её голос дрогнул. — Со мной что-то сделали. Макгонагалл не отрицала сразу. И этого было достаточно. *** Ночью, уже перед самой выпиской, она не выдержала. Поднялась с кровати. Прошла в ванную. Слишком тихо. Слишком спокойно. Зеркало было обычным. Слишком обычным. Она посмотрела на своё отражение. И мир на секунду дрогнул. Гермиона не сразу поняла, что изменилось. А потом увидела. В зеркале стояла не она. Беллатриса Лестрейндж смотрела на неё в ответ. И улыбалась. Той самой улыбкой. Той, которую невозможно забыть. Гермиона отшатнулась и ударилась спиной о стену. Сердце билось так, будто пыталось вырваться наружу. Она снова посмотрела в зеркало. Там была только она. Бледная. Испуганная. Слишком живая. Но ощущение не исчезло. Потому что где-то глубоко внутри неё что-то уже смотрело в ответ. И улыбалось.