Привычка жить

Предупреждение!  Слабонервным и особо чувствительным — не читать. То, через что прошёл Адам, тяжело даже просто описывать словами. И одной главой это точно не ограничится. В будущем я ещё не раз буду возвращаться к его прошлому, потому что такие вещи не исчезают бесследно. Это будет тяжело, местами неприятно, местами слишком честно. В этой истории есть что то от меня, а что-то из чужих историй, которые я слышала, или видела. И мне важно сказать сразу: это не потому, что мне нравится писать о страданиях маленького человека. Наоборот. Такие темы мне самой даются тяжело. Но когда я пишу об этом, мне становится легче. Боль затихает. Мои постоянные читатели знают о чем я, ну и так далее… Я вас предупредила. Спасибо что читаете.  ——— Адам вышел из магазина с двумя бутылками крепкого виски в пакете. Руки мёрзли, но внутри уже всё горело. Он вернулся домой и не разуваясь, сразу прошёл на кухню, открыл первую бутылку и начал пить прямо из горла, жадно, зло, будто хотел выжечь себя изнутри. Алкоголь обжигал пищевод, разливался по венам тяжёлым, горячим ядом. Уже через полчаса мир стал плыть, но боль никуда не делась, только стала острее. Телефон зазвонил, когда он уже сидел, уставившись в одну точку. На экране — «Мама». Адам криво усмехнулся и ответил. — Да. — Ну как ты там? — голос матери был привычно ровный, почти безразличный. Адам тяжело выдохнул в трубку, чувствуя, как язык уже слегка заплетается. — Нормально. — Что делаешь? — Сижу на кухне. Разговор потёк как всегда — пустой, натянутый, холодный. Слова перекатывались, не задевая ничего. А потом мать спросила: — Ты работу нашёл? Адам зажмурился. — Нет. — Я не смогу тебя вечно содержать, Адам. Ты скоро придёшь в себя? Что врач говорит? Он почувствовал, как внутри что-то надломилось. Горло сжало. Алкоголь и боль смешались в одну удушающую волну. — Всё очень тяжело… — выдавил он. Мать цокнула языком, раздражённо и устало: — Что тяжело? Как долго это будет длиться? И тогда Адама прорвало. Всё вырвалось наружу почти криком: — Я виноват, блять, что у меня детство было таким хуёвым?! — Каким таким? Не ори на меня. Голос Адама дрожал, срывался, но он уже не мог остановиться. — Я виноват, что передо мной твой брат тряс своим хуем и прикладывал мне его к губам?! Я виноват, что я изгой в этой ебаной семье с самого детства?! За что?! Я ещё ребёнком понял, какие вы все… мерзкие, конченые люди. — Хватит! — резко оборвала мать. — Нет. Слушай! — уже орал он, вставая со стула. — Я виноват, что в школе меня пиздили?! Хочешь знать за что? Ты знаешь! Просто так. За то, что я есть! А ты… ты ничего не делала. Ты всё знала. — ХВАТИТ, АДАМ! Но он уже не мог остановиться. Голос сорвался на хрип. — Где ты была, когда каждый, кому не лень, издевался надо мной? Где. Ты. Была? — Адам, не было так страшно, как ты говоришь.  Он горько, зло рассмеялся: — Да ты что, блять?! Я всё придумал, да?! Мать уже почти плакала на том конце: — Адам, пожалуйста… — Нет! — выкрикнул он, тяжело дыша, почти задыхаясь. — Я хочу, чтобы ты слушала! Ты знала, что происходит. Ты молчала. Ты смотрела. Скажи мне… почему? Почему ты разрешала так делать со мной?  В трубке повисла тишина на секунду, а потом раздались короткие гудки. Мать сбросила звонок. Адам стоял посреди кухни, весь дрожа, с телефоном в руке. Из горла вырвался короткий, страшный, надломленный смех. — Ну конечно… — прошептал он хрипло, глядя в пустоту. — Всё как всегда. Прошёл, наверное, уже час. Может, больше. Адам сидел на полу кухни, привалившись спиной к холодной стене, и перед глазами всё плыло. Алкоголь не спасал, он только вытаскивал на поверхность то, что обычно лежало на дне. Воспоминания. С детства он пережил всё, что только можно было пережить. Всё, что маленький ребёнок вообще не должен знать. Каждый, кто появлялся в его жизни, обязательно оставлял после себя глубокие, кровоточащие раны. Просто так. Без причины. Без повода. Просто потому что мог. Уже в пять лет Адам понял этот мир. По-настоящему понял. Почувствовал его на своей шкуре. Вкус страха, унижения и беспомощности. И с тех пор это знание никогда его не отпускало. Он быстро выучил главное правило: никто не придёт. Никто не защитит. Надо молчать. Проглотить. Перетерпеть. Иначе будет только хуже. В интернате это правило стало его ежедневным ритуалом.  Первый раз его поставили на колени трое старших ребят из других классов. Они улыбались, шутили, обещали, что не будут бить, если он просто «будет хорошим мальчиком». Адам не хотел. Тело дрожало от отвращения и страха, но он открыл рот. Потому что устал от боли. Потому что поверил. Это длилось долго. Грязно. Жестоко. А на следующий день его всё равно избили. Жёстко, с наслаждением. Обещание оказалось ложью, как и всё остальное в его жизни. Мать знала. Он рассказывал ей. Плакал в трубку, захлёбываясь словами. А она то не верила, то говорила, что он «приукрашивает», то просто молчала. Воспитательница видела синяки и следы. Соцпедагог примерно понимал, что происходит по ночам в спальнях. Но все молчали. Все отводили глаза. «У него слишком яркая фантазия», — говорили они. «Адам просто придумывает». И он остался один. С маленьким ребёнком внутри, который до сих пор кричал от боли и непонимания — почему именно я? За что? Что я такого сделал, что все вокруг считают меня вещью, которую можно использовать, ломать и выбрасывать? Адам закрыл глаза и тяжело, хрипло выдохнул. Он ненавидел себя за то, что до сих пор несёт это всё в себе. Воспоминания хлынули, как гной из старой раны — густые, липкие, удушающие. Они всегда были с ним. Никогда не уходили. Просто прятались в тёмных углах сознания и ждали момента, чтобы снова разорвать его изнутри. Особенно больно было от матери. Раз за разом она позволяла этому происходить, прячась за своими «я работаю сутками», «ты всё преувеличиваешь», «не выдумывай». Она выбирала тишину. Выбирала удобство. А он продолжал гнить. Двоюродный брат со стороны отчима тоже оставил свой след — грубый, болезненный, навсегда отпечатавшийся на теле и в памяти. Да вся родня, и с его стороны, и с отчима, будто сговорившись, тянула из него жизнь по кускам. Двоюродная сестра по матери была особенно изощрённой. Словесно унижала — тихо, ядовито, с улыбочкой. А потом с удовольствием разрешала своим друзьям делать с ним всё, что они захотят. «Он же маленький, слабенький», — смеялась она. А он и правда был маленьким. Худым, хрупким, даже в свои пятнадцать. Тело почти не сопротивлялось. В шестнадцать он впервые попробовал наркотики. В компании таких же сломанных, озлобленных, голодных до тепла ребят. Чаще отказывался. Но иногда… иногда было всё равно. А один раз они воспользовались им по-настоящему. Все говорили, какой он красивый. «Милое личико», «большие глаза», «такое чистое, худое тело… просто кукла». Им нравилось. Им всем очень нравилось. В тот вечер Адам уже просто послушно лёг на живот. Не сопротивлялся. Не плакал. Просто лежал, чувствуя происходящее. Почему они думают, что мне нравится? — думал он, зажмурившись.  Это вообще может быть приятно? Так у всех? Или только со мной всегда так? Один из них схватил его за волосы, резко дёрнул голову вверх. Адам тяжело выдохнул, скрипнув зубами. Может, мне просто стоит постараться? — мелькнула отчаянная, больная мысль.  Научиться хоть что-то чувствовать… научиться наслаждаться тем, что со мной делают.  Но внутри ничего не отзывалось. Только пустота и тихий, бесконечный крик. Адам открыл глаза и снова потянулся к бутылке. Руки дрожали так сильно, что он едва не пролил виски на пол. Он сделал ещё один длинный глоток прямо из бутылки. Алкоголь уже сильно ударил в голову, но воспоминания не унимались. Среди всей этой грязи и боли всё-таки были и светлые осколки. Хрупкие. Но они были. Мать, например, никогда его не била. Даже не орала. И за это он был ей по-детски благодарен — как за великую милость. Это было почти тепло. А потом Макс. Были годы, когда они были неразлучны. Каждый день вместе. Грелись друг о друга, как два замерзающих щенка. Макс стал для него первым и единственным человеком, рядом с которым Адам мог хоть немного выдохнуть. Но были и другие годы — когда родителей Макса вдруг «пробивало», и они запирали его дома. Полный запрет на всё: на улицу, на друзей, на Адама. Тогда они не виделись неделями. Адам приходил по вечерам к его дому, стоял под окном и ждал. Иногда Макс открывал форточку, и они общались жестами — странным, своим языком. Поднимали ладони, показывали «всё нормально». Адам чаще всего врал. Улыбался снизу вверх и показывал, что у него тоже всё хорошо. Хотя в тот же день на него могли снова навалиться. У Макса тоже было тяжело. Не так, как у Адама, но его родители убивали по-другому — словами, презрением, холодом, постоянным контролем. Они медленно ломали его изнутри. И всё равно они были только друг у друга. Два израненных мальчика, которые нашли друг в друге единственное безопасное место во всём мире. А потом они наконец-то пошли в одну школу. И всё изменилось. Макс стал его якорем. Когда на Адама накатывали приступы паники — внезапные, удушающие, когда мир сжимался в чёрную точку. Макс просто был рядом. Не лечил. Не говорил умных слов. Не пытался «починить». Просто садился рядом, клал тяжёлую ладонь ему на затылок или на спину и молчал. Принимал его таким — сломанным, тихим, иногда почти мёртвым внутри. Давал своё тепло без условий. Без вопросов. Без жалости. Он понимал Адама. По-настоящему. Но никогда не становился спасателем. Просто был. Надёжный. Тёплый. Живой. Адам закрыл глаза и крепче сжал бутылку в руке. По щеке медленно скатилась горячая слеза. Сейчас этого человека не было. И от этой пустоты становилось ещё невыносимее. Он смотрел на телефон в своей дрожащей руке. Глаза были мутными от слёз и алкоголя. Он включил запись голосового и поднёс телефон ближе к губам. Голос вышел хриплый, сломанный, почти неузнаваемый: — Макс… мне очень плохо. Честно. Он отправил сообщение и сразу откинул телефон в сторону. Тот с глухим стуком упал на пол. Адам попытался встать. Ноги предали его почти сразу — колени подогнулись, тело качнулось вбок. Он едва успел схватиться за край стола, но всё равно чуть не рухнул. Мир плыл. Пол качался, как палуба корабля в шторм. В глазах темнело по краям, будто кто-то медленно зажимал его в чёрный тоннель. — Блять… — выдохнул он дрожаще. Паника накатила резко, как всегда, без предупреждения. Горло сжало железной рукой. Он пытался вдохнуть и носом, и ртом, но воздух будто застревал где-то посередине, не доходя до лёгких. Грудь поднималась часто и мелко, а толку не было. Сердце колотилось так, словно хотело вырваться наружу. Он сделал шаг к комнате, потом второй. Ноги заплетались. Пол уходил из-под ног. Адам споткнулся о собственную ногу, резко потерял равновесие и тяжело рухнул. Удар был жёстким. Затылок с глухим, страшным стуком врезался в пол. Перед глазами вспыхнули белые искры, а потом всё потемнело. Боль разошлась по голове горячей волной. Он лежал на спине, тяжело, хрипло дыша, и не мог пошевелиться. Мир вокруг медленно растворялся в чёрной вате. Макс прослушал голосовое сообщение всего один раз. Голос Адама хриплый, сломанный, пьяный ударил его прямо под рёбра. Он даже не дослушал до конца. Резко встал с кровати Миланы, уже хватая куртку. — Ты серьёзно? — она села, пытаясь удержать его за руку. — Макс, ты же слышишь, он пьяный в хлам. Оставь его, он уже, наверное, спит. Но Макс даже не посмотрел на неё. В его глазах было что-то дикое, почти звериное. — Нет. Ему плохо. — бросил он низко и вырвал руку. Он сорвался как с цепи. Бежал вниз по лестнице, ловил такси, матерился на каждый красный свет. Сердце колотилось где-то в горле. Примерно через час он уже стоял у двери Адама. Дверь была не заперта. — Адам? — громко сказал Макс, снимая кроссовки прямо в коридоре. — Я пришёл. Тишина. Он быстро зашёл в комнату — пусто. Сердце сжалось ещё сильнее. Прошёл на кухню и замер на пороге. Адам лежал на полу. Бледный, как бумага. Рядом валялась пустая бутылка виски. Тело было неестественно вывернуто, будто он просто рухнул и больше не вставал. — Адам… — выдохнул Макс и кинулся к нему на колени. Он осторожно, но быстро взял его за затылок, пальцы запутались в волосах. Другая рука легла на щёку, холодную и влажную. — Адам, ты слышишь меня?  Он слегка потряс его, потом начал гладить по волосам, по плечу — быстро, нервно. Адам не реагировал. Макс наклонился ниже, прижался ухом к его груди и затаил дыхание. Сердце билось. Слабо, но билось. Макс резко выдохнул, почти всхлипнув от облегчения. — Адам… я пришел. Я рядом.  Он оглядел кухню — разлитый алкоголь, нож на столе, сигареты. Всё стало понятно. Адам снова рухнул сам. Паника, алкоголь, слабость — всё вместе. Макс продолжал держать его голову обеими руками, потом притянул к себе и крепко прижал к груди. Его собственное сердце стучало тяжело и часто. — Я знаю… я оставил тебя одного… — тихо, почти шёпотом проговорил он, уткнувшись губами в макушку Адама.  Адам не приходил в себя долго. Минуты тянулись мучительно. В конце концов Макс, матерясь сквозь зубы, поднял его на руки. Адам был тяжёлым, обмякшим. Макс еле дотащил его до комнаты, осторожно уложил на кровать, снял с него худи и накрыл одеялом. Потом лёг рядом, не раздеваясь. Он лежал на боку, лицом к Адаму, одной рукой обхватив его за талию, и тяжело дышал. Внутри всё ещё колотился страх. Живой. Главное что живой. Макс выдохнул, прижимаясь ближе, и тихо подумал: Я виноват…