Убить нельзя любить

Подвал пах смертью. Сырой бетон, старая ржавчина, крысиный помёт и что-то сладковатое, разлагающееся в дальних углах. Эва дышала через рот, но запах всё равно лез в нос, оседал на языке металлической горечью. Они шли уже сорок минут. Или час. Она сбилась со счёта. Коридор тянулся бесконечно. Стены — серые, в пятнах плесени, с длинными трещинами, в которых чернела пустота. Лампы дневного света давно не работали, и единственным источником света был фонарик на автомате мужчины. Белый луч прыгал по стенам, выхватывая то обгоревший провод, то груду битого кирпича, то чью-то старую надпись маркером: Не входить, мины Эва шла впереди. Мужчина на два шага сзадисзади, достаточно близко, чтобы она слышала его дыхание, и достаточно далеко, чтобы успеть выстрелить, если она рванёт. Она не собиралась рвать. Ноги гудели, спина болела, и каждые пять минут она чувствовала, как под коленкой натягивается что-то острое — старая растяжка. — Стой, — сказал он. Эва замерла на полушаге. Не обернулась. Замерла, и всё. Он подошёл ближе. Теперь она чувствовала его спиной — тепло огромного тела, которое почему-то совсем не грело. Оно давило. Как стена, которая вот-вот рухнет. — Подними левую ногу, — сказал он. — Медленно. Она подняла. Под подошвой что-то щёлкнуло. — Не дыши. Мужчина присел на корточки, посветил под её ногу. Эва видела только его макушку — белые волосы, грязные, с пылью. Он что-то там делал руками, и она слышала его дыхание — ровное, спокойное. — Растяжка, — сказал он. — Старая. Наша, армейская. Кто-то забыл или не успел снять. — И что теперь? — голос у Эвы сел. Она не пила восемь часов. — Я снял, — он поднялся. — Иди. Никакого «пронесло», никакого «осторожнее». Просто «иди». Эва шагнула. Потом ещё раз. Сердце колотилось где-то в горле. Они вошли в большой зал. Бывший склад или гараж — высокий потолок с прогнившими балками, пол в масляных пятнах, в углу был ржавый погрузчик с лопнувшим колесом. Мужчина обвёл лучом помещение. Пусто. — Привал, — сказал он. Эва села на пол, прислонившись к стене. Закрыла глаза на секунду. Когда открыла, он стоял над ней, смотрел сверху вниз. — Руку дай. — Зачем? — Не спорь. Она протянула правую. Её ладонь в его выглядела как детская, бледная, с тонкими пальцами и обломанными ногтями. Мужчина повернул её руку тыльной стороной вверх, посветил фонариком. — У тебя порез, — сказал он. — Не заметила? Эва посмотрела на запястье. Тонкая красная полоска — стеклом, наверное, когда её швырнуло на стеллаж. Она и правда не заметила. — Заживёт, — она попыталась выдернуть руку. Он не отпустил. Сильные. Невыносимо сильные. Она могла бы биться, но это было бы смешно. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья так, что она почувствовала пульс — свой, быстрый, испуганный — отдающий в его ладонь. Он молча достал из кармана на поясе маленький пакет — стерильная салфетка. Разорвал зубами. Протёр порез. Эва шипела сквозь зубы, но он не обращал внимания. Потом достал пластырь, обычный, бежевый, такой же, как в её аптечке, и наклеил ровно, без единой морщинки. — Военные умеют клеить пластырь, — сказала Эва. — Удивительно. — Военные умеют не умирать от заражения крови из-за ерунды, — ответил он, наконец отпуская её руку. Эва опустила ладонь на колено. Пластырь уже нагрелся от тела. Она не спросила, почему он это сделал. Не спросила, зачем ему заботиться о той, кого он должен убить. — Ты всегда такой заботливый? — спросила она всё-таки. — Я всегда такой практичный, — он сел напротив, прислонившись к погрузчику. — Труп не откроет ящик. — А полуживой труп откроет? — Полуживой — может. Мёртвый — нет. Они замолчали. Тишина в подвале была плотной. Эва слышала своё дыхание, его дыхание, где-то далеко звучали капли воды и, возможно, шаги. Очень далеко. Пока не их. — Ты альбинос? — спросила она. Он не ответил. Просто смотрел на неё своими красноватыми глазами. В темноте они казались почти чёрными, но когда луч фонарика скользил по его лицу, они загорались тусклым алым, как угли под пеплом. — Слепой вопрос, — добавила она. — И так видно. — Зачем тебе? — голос без интонаций. — Просто спросила. Мы идём неизвестно куда, ты собираешься меня убить, я имею право знать, кто меня убьёт. Мужчина помолчал. Потом сказал: — Амен. — Что? — Имя. Ты спросила, кто тебя убьёт. Амен. Эва кивнула. — Амен. Как древнеегипетский бог? — Как идиот, которого родители назвали в честь древнеегипетского бога. Она почти улыбнулась. Почти. Но в последний момент сдержалась — не время, не место, не человек. — Амен, — повторила она, пробуя имя на вкус. Короткое. Жёсткое. Как удар. Он не ответил. Достал из подсумка флягу, открутил крышку, протянул ей. — Пей. — А там не яд? — Если бы я хотел тебя отравить, я бы выбрал способ побыстрее. Эва взяла флягу. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но она пила жадными глотками, не останавливаясь, пока Амен не отнял флягу силой. — Хватит. Распухнешь. — Я почти сутки не пила, — выдохнула она, вытирая рот рукавом. — Я знаю. Поэтому хватит. Он сам отпил глоток, завинтил крышку, убрал флягу. Эва смотрела на его руки — огромные, со вздутыми венами, покрытые шрамами. Тонкие белые линии на тыльной стороне ладоней, толстые неровные рубцы на пальцах. Кто-то резал его. Кто-то ломал ему пальцы. И, судя по тому, как ровно они сгибались, ломал не один раз. — Сколько тебе? — спросила она. — Тридцать один. — А выглядишь на сорок. Он не обиделся. Вообще никак не отреагировал. Только посмотрел на неё — долго, внимательно, так, что захотелось зажмуриться. — А ты выглядишь на восемнадцать, — сказал он. — А тебе двадцать три. Не смотри так. В досье написано. — У тебя есть на меня досье? — У меня есть на всех. Эва хотела спросить, что ещё там написано, но не спросила. Не хотела знать, каким его глазам она предстала в этом досье. Цель. Женщина. Подлежит уничтожению. Амен достал из подсумка сухпаёк :пластиковую упаковку, распечатал зубами. Внутри оказалась твёрдая лепёшка и кусок колбасы, похожей на резину. Он разломил лепёшку пополам, одну половину протянул Эве. — Ешь. — Спасибо, — сказала она механически, беря еду. — Не благодари. Мне нужны твои силы, а не твои спасибо. Эва откусила лепёшку. Сухая, безвкусная, крошилась в руках. Но есть хотелось так, что она проглотила почти не жуя. — Я не открою ящик, — сказала она с набитым ртом. Амен перестал жевать. — Что? — Не открою. Даже если ты меня убьёшь. Даже если будешь пытать. Даже если выбьешь мне все зубы. Я знаю, зачем он нужен, и я не отдам его таким, как ты. Он дожевал свой кусок медленно. Проглотил. Облизал губу, сухую, потрескавшуюся. — Таких, как я, — он кивнул, не споря. — И каких же? — Которые убивают за деньги. — Все убивают за что-то, — сказал Амен. — Твои «Сапсаны» убивали за контракты. Мои ребята убивали за приказы. Ты, когда работала в полевом госпитале, тоже не ангелов спасала. Эва замолчала. Лепёшка застряла в горле. — Откуда ты знаешь про «Сапсанов»? — В досье. — Там только то, что я фельдшер. — Там и то, что ты работала на бригаду, которая прикрывала массовые захоронения в Ираке. Эва побелела. — Это была не моя бригада, — сказала она тихо. — Меня подставили. — Всех подставляют, — он пожал плечами. — Факт в том, что ты знаешь код, а я должен его получить. Какая разница, как? Эва сжала руки в кулаки. Ногти впились в ладони — туда, где минуту назад он клеил пластырь. Скажи ему, что умрёшь, но не отдашь. Скажи, что лучше сдохнешь. Скажи что-нибудь сильное, как в кино. Но она просто сказала: — Ты не похож на человека, который будет пытать женщину. Амен поднял брови. Первая эмоция за весь разговор была удивлением. — А на кого я похож? — На человека, который хочет, чтобы его убили. Он замер. Эва вдруг поняла, что он не дышит. Секунда. Две. Три. Потом он выдохнул медленно, с каким-то звуком, похожим на смех, если смеяться умеют только камни. — Ты опасная, — сказал он. — Потому, что видишь то, что тебя не касается. — Это моя работа — видеть, когда человеку плохо. — Ты фельдшер, а не психолог. — Одно другому не мешает. Амен отвернулся. Посветил фонариком в дальний угол зала. Пусто. — Отдыхай двадцать минут, — сказал он сухо. — Потом идём. Ящик в трёх километрах отсюда. — Откуда знаешь? — Следил за тобой, забыла? Ты прошла полпути к нему, когда я тебя нашёл. Эва хотела спросить, почему он не убил её тогда, зачем ждал подтверждения, почему вообще согласился на сделку. Но она уже поняла, что ответа не получит. Или получит, но тот, который ей не понравится. Она закрыла глаза. Плечо всё ещё болело от того, как он швырнул её за балку. Запястье саднило под пластырем. Ноги гудели. И всё равно — когда она сидела с закрытыми глазами в темноте, а в двух метрах от неё сидел огромный бледный убийца с красными глазами и ел вонючую колбасу, она чувствовала себя почти в безопасности. Что с ней было не так, она не знала. Амен прервал тишину. — Ты храпишь, — сказал он. — Я не спала. — Собиралась. — А ты собираешься спать? Он покачал головой. — Я не сплю на задании. — Совсем? — Совсем. Максимум микро-сон. Пять минут. С оружием в руках. — И тебе хватает? — А у меня есть выбор? Эва открыла глаза. В слабом свете фонарика его лицо казалось высеченным из старого мрамора. Шрамы. Тени под глазами. И бесконечная, гудящая усталость, которую он не показывал, но которая была видна в складке между бровями, в том, как медленно он моргает. — Амен, — позвала она. — М-м? — Когда ты спал в последний раз нормально? Он не ответил. Просто отвернулся и сказал: — Двадцать минут. Спи. Эва не стала спорить. Прислонилась затылком к холодной стене, сложила руки на груди, закрыла глаза. Перед тем, как провалиться в тягучую, липкую дремоту, она услышала, как он тихо сказал, может, ей, может, себе, может, стене: — Давно. Очень давно. Она хотела спросить: сколько? Но сон уже накрыл её, как тёмная вода. Когда она открыла глаза, прошло ровно двадцать минут. Амен стоял над ней и не светил в лицо, фонарик был направлен в пол. — Пора, — сказал он. Эва поднялась. Потёрла шею — затекла. Ребра болели. Всё болело. — Куда дальше? — В котельную, — он кивнул в сторону узкого прохода в дальнем конце зала. — Через неё можно выйти к техническим тоннелям, а оттуда до склада полкилометра. — Ты сказал, котельная заминирована. — Сказал. И мы пойдём не через котельную, а через вентиляцию над ней. Эва посмотрела на узкий проход. Потом на него. — Я пролезу. Ты — нет. — Пролезу, — ответил он спокойно. — Я влезал и не в такие дыры. — А если застрянешь? — Тогда ты пойдёшь дальше одна. — И ты меня убьёшь? — Я сказал: тогда ты пойдёшь одна. Я не смогу тебя убить, если застряну. Эва моргнула. Это был первый раз, когда он признал, что есть обстоятельства, при которых он не сможет выполнить приказ. — Ты уверен? — спросила она. — Нет. — Тогда зачем идём? Амен посветил фонариком в тёмный зев прохода. Луч ушёл в глубину и рассеялся там, не найдя стены. — Потому что другой дороги нет, — сказал он. — И потому что там, впереди, кто-то ждёт. Если мы не придём к ящику первыми, тебя убьют свои же, а меня заказчики. Исход один. Разница во времени. — Оптимист, — буркнула Эва. — Реалист. Пошли. Он шагнул в проход первым. Эва за ним. Вентиляционная шахта оказалась уже, чем она думала. Стены были холодные, с острыми заклёпками. Приходилось идти боком, согнувшись. Амен перед ней двигался медленно, пригибаясь почти до земли — его плечи упирались в стены с обеих сторон. — Как там? — спросила она шёпотом. — Терпимо. — Ты трёшься плечами? — Не твоё дело. Эва услышала в его голосе злость первый раз. На то, что он, огромный неповоротливый альбинос, влез в трубу, которая была создана для крыс, а не для него. Они прошли метров пятьдесят, когда Амен остановился. — Свет выключаю, — сказал он. — В котельной могут быть. Не шуми. Фонарик погас. Темнота стала абсолютной. Эва не видела даже своей руки перед лицом. — Держись за мой рюкзак, — услышала она впереди. Она протянула руку, нащупала ткань, грубую, мокрую от конденсата. Рюкзак двигался вперёд медленно, и она шла следом, сжимая пальцы в лямке. Каждые несколько шагов она чувствовала, как он останавливается, прислушивается. Дыхание его было тяжёлым. Шахта была слишком узкой, ему не хватало воздуха. Эва слышала, как воздух сипит в его лёгких. — Амен, — прошептала она. — Молчи. — Ты задыхаешься. — Я сказал молчи. Его голос сорвался на хрип. Она поняла, что ему действительно плохо. Не потому, что он слабый. А потому, что его тело слишком большое для этого мира, для этих коридоров, для этой войны. Она отпустила рюкзак. — Что ты делаешь? — прошипел он. Эва шагнула вперёд. В темноте она не видела его спины, но чувствовала тепло. Много тепла. Горячее, сбивчивое дыхание. И положила руку ему на поясницу. Амен замер. — Дыши, — сказала она тихо. — Не быстро. Глубоко. Он не ответил. Но она почувствовала, как под её ладонью его спина медленно выпрямляется, как рёбра расширяются, набирая воздух. — Ещё раз, — сказала она. — Медленно. Он выдохнул. Вдохнул. Выдохнул. — Отойди, — сказал он после пятого вдоха. Голос стал твёрже. — Нет, — Эва не убрала руку. — Мы выйдем отсюда вместе. Или никак. — Эвтида. — Амен. Он помолчал. Потом его ладонь накрыла её пальцы, лежащие на его пояснице. Горячая. Шершавая. Сжала. Всего на секунду. Потом убрал. — Иди за мной, — сказал он. — И не отпускай рюкзак. Она снова взялась за лямку. Пальцы горели там, где он коснулся их. Они пошли дальше. В полной темноте. В сырости. Дыша в затылок друг другу. Эва больше не считала шаги. Она просто шла за ним в никуда, к ящику, к смерти, и почему-то не хотела, чтобы этот тоннель когда-нибудь кончался. Впереди, сквозь шум вентиляции, она услышала, как Амен тихо, так тихо, что она не была уверена, что это было на самом деле, сказал: — Спасибо. И она сделала вид, что не расслышала.