Убить нельзя любить

Эва проснулась от того, что в комнате было светло. Не серым, рассветным светом, которым встречают их каждое утро в руинах. А настоящим, солнечным, золотистым, с пыльными лучами, которые падают через щели в целлофане. Она не сразу поняла, где находится, и на секунду испугалась, но тут же почувствовала тяжесть на талии. Амен спал. Он лежал на животе, разметавшись на всю кровать, одна нога свесилась до пола. Его спина, белая, иссечённая шрамами, мерно поднималась и опускалась. Дыхание было глубоким, ровным. Он не сжимал оружие. Не вздрагивал. Просто спал, как обычный человек. Эва не двигалась. Боялась разбудить. Боялась разрушить этот хрупкий, невозможный момент. Она смотрела на его спину, на его плечи, на позвонки, которые проступали слишком отчётливо; он потерял много крови, много сил: на старые следы от пуль, белые пятна на белой коже, на свежие шрамы от её ногтей, от укусов, от ожога. Она сделала это. Она сделала ему больно. И он спал рядом с ней. Амен открыл глаз, тот самый, который ещё видел. Красный, мутный со сна. Посмотрел на неё снизу вверх, не поднимая головы. — Ты пялишься, — сказал он хрипло. — Любуюсь. — На что? На развалину? — На того, кого люблю. Он замер. Моргнул. Отвернулся, но не потому, что ему было всё равно. Потому что не знал, как принимать такие слова. Эва знала это уже. — Амен, — она коснулась его плеча, — сколько ты не спал нормально? — Не считал. — Сегодня будешь считать. Сегодня — выходной. — Выходной? — он повернул голову, приподнял бровь. Здоровую. Вторая всё ещё заплыла, но опухоль спала, значит скоро откроется. — От чего? От войны? — От всего, — она села, потянулась. Хрустнул позвоночник. Тело ныло, вчерашнее давало о себе знать. Но это была приятная боль. — Сегодня никто никого не убивает. Мы едим, спим, гуляем и не стреляем. — Это скучно. — Это нормально. Попробуй. Он не ответил. Но когда она встала и натянула единственную уцелевшую рубашку, его, огромную, до колен, он не сказал «надень что-то своё». Просто смотрел. Как она двигается, как свет падает на её голые ноги, как она заправляет волосы за уши. — Ты красивая, — сказал он. Она обернулась. — Ты что, ударился головой? — Нет, — он сел на кровати. Простыня сползла, открывая его торс: весь в бинтах, синяках и её следах. — Просто говорю правду. Эва подошла, наклонилась, поцеловала его в лоб. — Вставай, красавчик. Завтрак. В столовой санатория было пусто. Большие окна без стёкол, затянутые плёнкой. Длинные деревянные столы, составленные буквой П. Пахло кашей и цикорием. Агния сидела в углу с кружкой кофе, читала что-то на планшете. Увидела их и подняла бровь. — Оба живые? — спросила она. — Удивительно. — А ты хотела трупы? — спросил Амен, садясь за стол с осторожностью старика, каждое движение отдавалось в рёбрах. — Я хотела, чтобы вы не орали на всю базу, — Агния поморщилась. — Моя комната через стенку. — Извини, — сказала Эва, садясь рядом с Аменом. — Не извиняйся, — Агния махнула рукой. — Я своё оторала в двадцать пять. Теперь ваша очередь. Амен посмотрел на Эву. — Что значит «оторала»? — Не твоё дело, — Агния встала, подхватив планшет. — Каша на плите. Хлеб в ящике. Чай заварник на подоконнике. Не жрите всё сразу. Она ушла. В столовой стало тихо. Только ветер гулял в оконных проёмах и где-то далеко стучал дятел. Эва принесла еду. Две тарелки пшённой каши с комочками, ломти серого хлеба, две кружки чая без сахара. Амен смотрел на тарелку, как на вражеский объект. — Я не ел кашу лет десять, — сказал он. — Сегодня будешь, — она подвинула тарелку ближе. Он взял ложку. Помешал. Попробовал. Скривился, но проглотил. — Гадость. — Ешь. Он ел. Молча, сосредоточенно. Эва смотрела на него: на его руки, огромные, сжимающие маленькую алюминиевую ложку, на его лицо, опухшее, но спокойное. На его светлые ресницы, которые отбрасывали тени на щёки. — Что? — спросил он, не поднимая головы. — Смотрю. — Наелась уже. — Я не про еду. Он отодвинул тарелку. Взял хлеб, откусил. Прожевал медленно, прикрыв глаз. — Не знаю, что с тобой делать, — сказал он. — Ты не похожа на тех, кого я встречал. — А кого ты встречал? — Цели, — он посмотрел на неё. — Я никогда не смотрел на людей как на людей. Только как на задачи. А ты... ты сломала это. Я смотрю на тебя и вижу человека. И это бесит. — Почему? — Потому что видеть человека — значит, бояться за него, — он отложил хлеб. — Я не умею бояться. Я умею убивать, защищать и умирать. А бояться... Это слабость. — Это не слабость. Это любовь. — Одно и то же, — он взял её руку, лежащую на столе, сжал. — И то, и другое делает тебя уязвимым. — Но и живым, — она переплела свои пальцы с его. Маленькая ладонь в огромной. — Ты жив, Амен. Впервые за много лет. Не беги от этого. Он не ответил. Но и не убрал руку. Сидел, смотрел на их переплетённые пальцы, и молчал. Долго. Потом сказал: — Ладно. Сегодня — выходной. Они гуляли по территории санатория. Снег почти стаял. Земля была чёрной, мокрой, с прошлогодней листвой. Сосны стояли высокие, тёмные, пахло хвоей и сыростью. Амен шёл медленно, тяжело опираясь на здоровую руку, левая всё ещё висела на перевязи. Но он шёл. Эва держала его за здоровую руку просто так, для себя. Он не возражал. — Смотри, — она показала на бельчат, возившихся на трухлявом пне. — Вижу. — Милые. — Еда, — сказал он. Она шлёпнула его по плечу. — Не смей. — Шучу, — он криво усмехнулся. Она не поверила, но сделала вид, что поверила. Они вышли к озеру. Маленькому, чёрному, с торчащими из воды корягами. На другой стороне старая лодка, перевёрнутая вверх дном. Тишина. Только ветер и птицы. Амен сел на поваленное дерево. Эва села рядом, прижалась к его здоровому боку. — Я не был на природе давно, — сказал он. — А где ты был? — В городах. В бункерах. В руинах. Природа — это где жить хотят. А я не хотел. — А сейчас? Он помолчал. — С тобой хочу. Немного. Эва положила голову ему на плечо. Его рука обвила её за талию осторожно, не сжимая. — Амен. — М-м. — Ты когда-нибудь плакал? Он замер. Молчал так долго, что она подумала — не ответит. Но ответил. — Один раз, — сказал он. — Когда снайпера убили. Он был мой друг. Единственный, кто не боялся меня. Мы сидели в засаде три дня, он рассказывал про дочь. Ей было пять. Он хотел уволиться после контракта. — Что случилось? — Снайпер противника. Я сидел в трёх метрах, но не успел. Пуля пришла оттуда, откуда мы не ждали. Он упал на меня, залил кровью. Умер на руках. — Ты плакал? — Нет. Сначала нет. Я нашёл того снайпера. Через два дня. Убил. А потом сел в лесу, один, и... вода пошла. Я не знал, что это. Думал, ранение. Эва сжала его руку. — Это были слёзы. — Я понял потом, — он смотрел на чёрную воду. — Но с тех пор больше не плакал. Не умею. — Научишься, — сказала она. — Не хочу. — Не выбирают, хотят или нет. Он повернул голову, посмотрел на неё. Солнце пробилось сквозь тучи, и его лицо, белое, шрамированное, с заплывшим глазом, стало почти красивым. Странным. Нечеловеческим. Но красивым. — Ты делаешь меня слабым, — сказал он. — А ты меня сильной, — ответила она. — Мы уравновешиваем друг друга. — Как йога? — он скривился. — Как два калеки, которые идут в обнимку, чтобы не упасть. Он неожиданно усмехнулся. Настоящая усмешка без горечи, без крови на губах. Просто уголки губ поползли вверх, и на щеке появилась ямочка. — Ты смеёшься? — она вытаращила глаза. — Нет, — он сразу спрятал улыбку. — Ветер. — Это был смех. Я видела. — Тебе показалось. — Амен! Он отвернулся, но его плечо вздрагивало. Он сдерживался. — Ты улыбаешься! — заорала она на всё озеро. — Люди! Он улыбается! Чудо! Амен схватил её, прижал к себе, зажал рот рукой. Она смеялась громко, заливисто, вырываясь. — Прекрати, — прошипел он, но в его голосе не было злости. — Услышат. — Пусть слышат, — она высвободилась, отдышалась. — Ты улыбнулся. Я запомнила. — Забей. — Нет, — она встала перед ним на колени, взяла его лицо в ладони. Посмотрела в глаза, в здоровый и в заплывший. — Ты красивый, когда улыбаешься. Делай это чаще. — Не могу, — он накрыл её ладони своими. — Как-то... не с чего. — А с меня? — она поцеловала его в уголок губ. — Я повод. Он не ответил. Но его пальцы сжали её ладони не больно, нежно. Как будто он пробовал новый жест и проверял, правильно ли. Они вернулись в комнату к вечеру. Агния принесла горячей воды в ведре — «помыться, а то от вас за версту несёт гарью». Оставила полотенца, кусок хозяйственного мыла и ушла, закрыв дверь. Амен смотрел на ведро с водой, как на инопланетный артефакт. — Я не могу мыться, — сказал он. — У меня швы. Повязки. — Помою я, — Эва уже стягивала рубашку. — Что? Нет. — Амен. Ты воняешь. Я воняю. Мы неделю не мылись. Или ты хочешь, чтобы твои раны загноились? Он сжал зубы, но не двинулся. Она подошла, начала расстёгивать его штаны. — Руки убери, — сказала она спокойно. — Эва... — Убери, я сказала. Он убрал. Стоял перед ней огромный, неловкий, в одних трусах (она оставила трусы, он был не готов идти дальше, она не настаивала). Эва намочила полотенце, намылила. И начала мыть его. Спину мыла осторожно, обходя бинты, шрамы, ожоги. Каждое движение было медленное, тщательное. Как будто она не мыла его, а перевязывала. Амен стоял неподвижно. Впервые в жизни ему кто-то мыл спину. Не мать (её не было), не женщина (были, но не такие), не санитар (он не попадал в госпитали живым). Просто она, маленькая, хрупкая, водила мокрым полотенцем по его лопаткам, и ему хотелось плакать. Он не плакал. — Повернись, — сказала она. Он повернулся. Она мыла ему грудь, плечи, руки. Не смотрела в глаза, смотрела на мыльную пену, на то, как она стекает по его шрамам. — Эва, — сказал он. — М-м. — Ты когда-нибудь мыла мужчину? — Нет, — она подняла голову. — Ты первый. — Почему я? — Потому что ты мой. Он не нашёлся, что ответить. Стоял, смотрел, как она возится с ведром, как ополаскивает полотенце, как вытирает его спину сухой тканью. — Теперь я, — она скинула одежду на пол, встала перед ним. Голая. Вся в синяках его рук, его губ, его зубов. — Ты красивая, — сказал он. Теперь — без насмешки. — Помоешь меня? Он взял полотенце. Намочил. Намылил. И провёл по её плечам неловко, крупно, как учили в армии тереть снаряжение. — Ты трёшь, как солдат, — сказала она. — Я и есть солдат. — Солдаты не моют девушек. — Этот моет. Он водил полотенцем по её спине, по рукам, по животу. Осторожно, боясь сделать больно, хотя синяки уже были везде. И вдруг остановился. Прижался лицом к её животу. Стоял на коленях перед ней (когда успел встать на колени?), уткнувшись лбом в её мягкий живот. — Эва. — Что? — она гладила его по мокрым белым волосам. — Мне страшно. Она замерла. Он сказал это — страшно. — Чего ты боишься? — спросила она шёпотом. — Что ты уйдёшь. Или умрёшь. Или я тебя убью. Я боюсь остаться один. Но ещё больше, что ты останешься и увидишь меня настоящего. И тогда... ты уйдёшь. — Я уже видела, — она присела, взяла его лицо в ладони. — В трубах. В ангаре. В машине. Ты настоящий. И я здесь. — Потому что у тебя нет выбора. — Выбор есть всегда, — она поцеловала его в лоб. — Я выбираю тебя. Каждый день. Каждую секунду. Даже когда ты душишь. Даже когда ненавидишь. Я выбираю. Он поднял голову. В его глазах, в здоровом и в том, который начал открываться, стояло что-то мокрое. Не слёзы. Почти. — Ты ненормальная, — сказал он. — Твоя ненормальная, — она улыбнулась. — Пойдём, я перевяжу тебя. А потом будем спать. Вместе. — Вместе, — повторил он, пробуя слово на вкус. Она перевязала его. Сменила бинты на груди, на плече, на ключице. Обработала ожог. Амен сидел на кровати, покорный, как ребёнок. Когда она закончила, потянул её к себе. — Ложись, — сказал. Она легла. Он лёг рядом, на спину, уложив её голову себе на плечо — здоровое, левое. Правой рукой (той, что болела меньше) обнял за талию. — Тук-тук, — сказала она, постучав по его груди. — Что? — Сердце. Слышишь? — Слышу. — Оно бьётся для меня. — Для тебя, — согласился он. На улице темнело. Лампу не зажигали. Только лунный свет пробивался через целлофан, рисуя на полу узоры из веток. — Амен, — позвала она. — М-м. — Как ты думаешь, у нас есть будущее? — Не знаю, — он погладил её по спине не грубо, не собственнически. Просто водил пальцами, как будто запоминал. — Но сегодня есть. — Этого достаточно. — Достаточно, — он поцеловал её в макушку. Они лежали в тишине. Без страха. Без оружия. Без войны. — Амен, — прошептала она уже сквозь сон. — Что? — Ты мне нравишься. Даже когда не душишь. Он не ответил. Но его рука на её талии сжалась чуть сильнее. Не больно. Просто чтобы она знала: он здесь. Он никуда не уйдёт. Хотя бы сегодня. Луна поднялась выше. Где-то в лесу заухала сова. И в этой тишине, в этом странном, непривычном покое, они оба впервые за много дней спали без снов. Хороших тоже. Потому что хорошие сны — это для тех, кому нечего бояться наяву.