Хорошая-плохая девочка

Ранний ноябрьский вечер, когда снег ещё не лёг, но промозглая сырость пробирает до костей. В окнах квартиры на втором этаже типовой хрущёвки горел тусклый свет. Ольга Святославовна, только что вернувшаяся с очередного затянувшегося заседания, разбирала бумаги в кабинете. Стук в дверь был резким, но коротким, словно тот, кто стучал, пожалел собственные костяшки. Она открыла, даже не спросив «кто там». И замерла. На пороге, прислонившись плечом к косяку, стояла Сталина Черемхина. Лина. Её тайная… Ольга Святославовна так и не подобрала названия для того, что происходило между ними последние три месяца. Слишком постыдного. Слишком жаркого. Слишком человеческого. Но сейчас не до определений. Левая сторона лица девушки превратилась в сплошной синяк,свежий, багрово-фиолетовый фингал под глазом уже начал заплывать, припухнув так, что голубой глаз превратился в щёлку. Нижняя губа была разбита в кровь, запёкшаяся чёрная корка треснула, и алая струйка медленно ползла к подбородку. Костяшки пальцев на обеих руках сбиты, кожа содрана до мяса. Но хуже всего колготки. Телесные, тонкие, видимо новые ещё сегодня утром, сейчас висели клочьями: огромная дыра на правом колене, левый чулок порван от щиколотки до середины бедра, а сквозь разрывы виднелись содранные до крови коленки. – Здрасьте, Ольга Святославовна– хрипло выдохнула Лина, кривя здоровый уголок рта в подобии усмешки – Можно… перекантоваться? Не хочу домой. Мать убьёт второй раз. За форму. Ольга Святославовна молчала три долгих удара сердца. Её лицо идеально спокойное, с правильными, чуть резковатыми чертами не дрогнуло. Только в глазах что-то ёкнуло. Сдвинулось. – Заходи. Быстро – голос не допускал возражений – И дверь закрой изнутри на цепочку. Лина перешагнула порог, и только тогда Ольга Святославовна заметила, что девушка прихрамывает. А когда та скинула промокшее осеннее пальто на пол прихожей (не на вешалку, куда же без этого), глава города увидела, что блузка на плече тоже разодрана. – Сиди – Кивок на кухонный табурет – Молчи. Я сама. Она не спрашивала, кто, зачем, почему. Властная женщина, привыкшая управлять городком, сейчас включила режим, которого никто никогда не видел. Даже собственная дочь Вика не помнила, чтобы мать когда-то так заботливо наклонялась над ней с ваткой. Ольга Святославовна достала из аптечки в ванной перекись водорода, вату, зелёнку, бинты. Всё это молча разложила на кухонном столе, застелив его старым «Пионером» – газетой, которую потом не жалко выбросить. – Подними лицо. Лина послушно задрала подбородок, и Ольга Святославовна, взяв влажный тампон, начала аккуратно, с почти хирургической точностью, стирать запёкшуюся кровь с разбитой губы. Как же больно. Как же невыносимо больно и… странно. Обычно Ольга не терпела слабости. Она была жестока, когда требовала от подчинённых отчётов. Она была безжалостна к дочери, заставляя ту учиться на «отлично» и не ныть. Но сейчас её сухие, чуть шершавые пальцы, пахнущие табаком и старыми бумагами, нежно держали подбородок девушки. – Терпи – сказала она, когда перекись зашипела на открытой ранке, и сама же вытерла выступившую слезу (от боли, да, от боли, а не от нежности) большим пальцем. Лина смотрела на неё снизу вверх. В этом взгляде было всё: и благоговение, и стыд, и голод, и удивление. Потому что прямо сейчас «железная леди» Радиогорска превращалась в ту, кого Лина видела только в самых смелых своих снах: заботливую. Почти нежную. – Колготки – Ольга Святославовна перевела взгляд на порванную синтетику – Сиди. Только не дёргайся. Она не стала ждать, пока девушка будет возиться сама. Властным, но осторожным движением взяла край разрыва у бедра и одним резким рывком порвала остатки колготок до самой щиколотки. Лина вздрогнула, когда пальцы Ольсвят скользнули по голой коже, сдирая остатки капрона. – Вторую ногу – Ещё один рывок. Теперь колготки превратились в бесформенный лоскут, который тут же отправился в мусорное ведро. Коленки были ужасны. Содраны в кровь, с мелкими песчинками, въевшимися в раны. Ольга Святославовна встала на одно колено и налила перекись прямо на разбитую кожу. Лина зашипела сквозь зубы, вцепившись в край стола. – Тихо – одёрнула её женщина, но рука, державшая ватку, стала ещё мягче – Дура ты, Черемхина. В драку лезть… Кто? – Пацаны из ПТУ – выдавила Лина – Сказали, что я… ну, неважно. За Вику вступилась. Эти её швалью обозвали. Я и не стерпела. Ольга Святославовна на секунду замерла, услышав имя дочери, но ничего не сказала. Только обработала одну коленку, потом вторую. Зелёнка легла яркими, некрасивыми, но такими нужными «ёлочками» на разбитую плоть. – Теперь руки. Давай сюда свои кулаки. Сбитые костяшки Лина прятала в карманах юбки, но Ольга Святославовна просто протянула руку ладонью вверх. И девушка вложила в неё свои длинныепальцы, с обкусанными ногтями, грязные после драки. Обрабатывая каждую ранку, женщина молчала. Но в этом молчании было больше, чем в любых словах. Она была суровой: брови сведены, губы поджаты. Но каждое движение невесомое. Когда с перекисью и зелёнкой было покончено, Ольсвят выпрямилась, вытерла руки полотенцем и, не говоря ни слова, ушла в спальню. Вернулась через минуту с парой новых колготок. Плотные, цвета «кофе с молоком», ещё в заводской упаковке. Она достала их из шкафа,из того самого, где висели её собственные строгие платья и костюмы. Новенькие, купленные про запас. – Надевай – Бросила на колени Лине – И чтобы завтра в школу как человек пришла. Поняла? – Ольга Святославовна… – Лина взяла колготки и вдруг уткнулась лицом в её живот, обхватив руками за талию. Девушка дрожала – Я дура. Я… Женщина не оттолкнула. Не сделала выговор за панибратство. Вместо этого её жёсткая, властная рука легла на макушку Лины, на эти белые, выгоревшие на осеннем солнце волосы и замерла. – Ты хорошая девочка – тихо сказала Ольга Святославовна. И в этом «хорошая» прозвучало столько горечи и странной нежности, что Лина сжалась ещё сильнее – Плохая. Глупая. Смелая. Моя. Она редко называла Лину «своей». Это было табу, даже наедине. Но сегодня, когда с разбитой губы девушки всё ещё сочилась кровь, а на коленях зеленели свежие шрамы, глава города позволила себе эту слабость. Потому что завтра она снова наденет маску железной руководительницы. Завтра она будет кричать на дочь за двойку по физике. Завтра она подпишет документы, которые отправят кого-то в ссылку или на выговор. Но сегодня она стояла в кухне хрущёвки, прижимая к себе испачканную в крови и зелёнке семнадцатилетнюю девушку, и боялась пошевелиться, чтобы не сделать ей больно. – Иди в душ – наконец выдохнула она, отстраняясь. Голос снова стал стальным – Сполосни лицо. И не смей трогать свои дурацкие «Мальборо» сегодня. Я тебя выгоню. Лина, прижимая к груди новые колготки, послушно поплелась в ванную. А у двери обернулась. Сквозь припухший глаз, сквозь боль и стыд она улыбнулась, той самой улыбкой, от которой у Ольги Святославовны, вопреки всему, сбивался пульс. – Спасибо – прошептала Лина – Я вам… я никогда никому не скажу. – Знаю – ответила женщина, уже поворачиваясь к плите, чтобы поставить чайник – Потому что я тебя убью, если скажешь. А потом себя – то была шутка...Наверное – Она заварила чай. Крепкий, с тремя ложками сахара, как любила плохая девочка